Жанр: Научная фантастика
Всадники ниоткуда 1-3.
... уже тает в предрассветном тумане. Забор
отлично виден: высокий, из толстых, почти четырехметровых, бревен, совсем
как у Стила пятьдесят лет назад. Тяжелые ворота нудно скрипят. По мощенной
камнем дороге мы подъезжаем к небольшой бревенчатой даче, покрытой толстым
слоем спрессованного и высушенного тростника. Нас никто не встречает.
Пасква, толкнув незапертую дверь, пропускает меня и Мартина вперед в сени,
а затем в комнату с огромным камином, в котором горят целые бревна. Этот
огонь и является единственным освещением комнаты, где несколько человек за
непокрытым деревянным столом играют в карты.
Пасква проходит в дверь, едва заметную в глубине комнаты, и тотчас же
возвращается.
- Ано может войти, а Мартин пока останется здесь.
- Мсье Ано, - говорю я ему, - и твердо запомните это на будущее.
Пасква не отвечает, а Мартин садится на скамью подальше от камина - ему
и так жарко от верховой езды. Я вхожу в другую комнату, бревенчатую, без
обоев, но хорошо меблированную, с большим мягким ковром на полу. В комнате
светло, хотя и освещает ее только десяток толстых свечей в грубых
деревянных подсвечниках. Встречает меня сам Тур Мердок.
- Садитесь, мсье Ано. - Приветливая улыбка играет на его темных губах,
и тонкие, почти женские руки указывают на одно из двух обитых красным
бархатом кресел. - Рад видеть вас в моей летней берлоге.
Я начинаю злиться.
- Приглашение с вооруженным эскортом?
- А вы бы приехали иначе?
- Возможно.
- Мне нужно было наверняка. Я знал, что вы поедете верхом, знал и когда
вы поедете.
- Откуда?
- Это мой маленький секрет, мсье Ано, но, чтобы вы не мучились над его
разгадкой, скажу вам, что у меня есть кое-кто в сенаторском окружении. Я
даже знаю о вашем назначении. И самое главное - вы мне нужны. Тем более,
что мы договорились обо всем еще в Сильвервилле.
Решаю, как говорится, брать быка за рога.
- Так что же вы предлагаете, мистер Мердок, и что требуется от меня?
- Предлагаю вам десять тысяч франков. Первую половину вы получите по
приезде в Город от моего банковского агента. Остаток - по окончании дела.
Я не спрашиваю - какого дела, пусть сам расскажет.
- Крупно играете, Мердок, - намеренно опускаю "мистер".
Мердок принимает вызов.
- Чем крупнее игра, Ано, тем интереснее игрокам.
Моя ставка в этой игре - десять тысяч. Ваша - голос сенатора Стила,
поданный за легализацию моей партии.
- Какую цену может иметь один голос Стила?
- Огромную. Вслед за ним проголосуют все аграрии и цеховые старосты.
"Джентльмены" воздержатся, а трудовики останутся в меньшинстве.
- Цеховые старосты - это лидеры профессиональных союзов? - спрашиваю я,
не замечая, что прибегаю уже к чисто земной терминологии.
Но Мердок замечает.
- Странный жаргон у вас, - кривится он, - мы так не говорим. Сразу
ясно, что вы далеки от политики.
- Даже не знаю, кто такие трудовики.
- Доновановское крыло популистов. Несколько старых мечтателей и
мальчишки, вообразившие себя взрослыми.
- Вот видите, - говорю я, - с моим ничтожным опытом в политике трудно
согласиться на вашу игру. Предлагаю другие условия.
- Какие?
- Никаких авансов. Выйдет - хорошо, не выйдет - не взыщите.
- Значит, все-таки допускаете, что можно убедить Стила?
- Можно попытаться его убедить.
- Так почему же отказываться от пяти тысяч? Не понимаю ваших мотивов.
- Элементарная честность, Мердок. Я никогда не беру денег взаймы, если
не уверен, что смогу их отдать.
- Но в игру входите?
- Рискну.
- Может быть, подключить и Дональда Мартина?
- У меня есть другое предложение о Мартине. Устройте его репортером в
вашу газету.
- Но газета не моя, а Тинкросса.
- Не будем начинать с обмана, Мердок. Я знаю, кто истинный хозяин и
вдохновитель этой газеты. А Мартину она нравится, и он просто мечтает
стать журналистом.
Мердок молчит. Смущен или недоволен? Бесцеремонно открываю дверь и
кричу:
- Мартин, войди!
Мартин входит с искательной улыбкой - готовый к своей новой роли.
- Вы никогда не работали в газете, Мартин?
- Нет, мистер Мердок.
- А что вы делали раньше?
- Путешествовал вместе с Ано, мистер Мердок. Скитались в прерии, в
северо-восточных лесах, у истоков Реки.
- Вот и попробуйте написать об этом в газете. Читателям будет интересно
узнать об еще не освоенных землях.
- Я хотел бы работать в отделе хроники, мистер Мердок. Городской
хроники.
- Хорошо. Но о путешествиях тоже напишите. Я дам вам записку к
редактору "Брэд энд баттер". Знаете эту газету?
- Я восхищен ею, мистер Мердок.
- Там сильный политический отдел. Последовательная критика махинаций в
сенате. Что же касается городской хроники...
- Мне нравится ее подход к событиям, мистер Мердок, - осмеливается
перебить Мартин, - опередить полицию, проникнуть в тайну случившегося
раньше нее, раскрыть скандал в благородном семействе или сомнительную
репутацию какого-нибудь безгрешного деятеля...
Мердок явно польщен.
- Пожалуй, вы для этого подходите, Мартин. Может быть, и я когда-нибудь
дам вам кое-какие поручения. А теперь оставьте нас на минуту.
Удачно сыгравший свою роль Мартин, склонив почтительно голову,
удаляется. Мердок излучает великодушие и благожелательность.
- Довольны, Ано?
- Мне кажется, что и я могу задать вам тот же вопрос. Я знал, что
Мартин годится для многого, во всяком случае, связь можно поддерживать
через него. Ему ведь понадобится по ходу работы сенатская хроника?
- А вы умница, Ано, - смеется Мердок. - Только учтите срочность.
Голосование в сенате мне нужно выиграть до начала избирательной кампании.
Хорошо бы еще до конвенции популистов в Вудвилле.
- Почему в Вудвилле, а не в Городе? - спрашиваю я.
- Потому что Вудвилль - центр крупнейшего промыслового и фермерского
кантона. По берегу Реки - промыслы, ближе к лесу - поместья. А в ста
километрах за Вудвиллем уже прерия - вотчина ранчменов. В Городе у
популистов, пожалуй, сильнее трудовики.
На этом, собственно, кончается наша беседа. Мы ужинаем, дружески
прощаемся с Мердоком, пожелавшим подчеркнуть напоследок, что Пасква и
остальные отнюдь не слуги, а его избиратели, получаем своих отдохнувших,
накормленных лошадей и уже без всякого "эскорта" покидаем "берлогу". Мы
здесь гости, а следовательно - союзники.
И вот мы снова на лесной дороге с ухабами, болотцами. То съезжаемся, то
опережаем друг друга. Разговаривать трудно. Размышляю о соглашении с
Мердоком. Легализация реставраторов мне ненавистна: когда-то я и мои
друзья боролись против полицейской диктатуры. Не собирался я убеждать
Стила и явно рисковал, обманывая Мердока. Зачем? Нет, Мердок мне нужен,
как и Стил, чтобы понять политическую структуру этого выросшего уже без
постороннего вмешательства мира. Даже беседуя с Мердоком, я мысленно искал
ему аналог на Земле. Может быть, это здешний фон Тадден, фигура у нас
давно провалившаяся, обреченная на провал и здесь, потому что цель у обоих
одна и та же - реставрация прошлого. С фон Тадденом роднит Мердока и
политическая одержимость, почти фанатизм, желание действительно вернуть
"золотой век", несомненный опыт искусного оратора и политического
авантюриста. Есть в нем и черты главарей мафии: сметливый, подлый ум,
дерзость и расчетливость игрока, жажда власти.
Все это я высказываю Мартину.
- Философствуешь, - говорит он, сдерживая лошадь. - А пожалуй, похоже.
Только одного не понимаю: ты же все равно обманешь Мердока.
- Обману, чтобы помешать.
- Для чего? Ему и Стил помешает.
- Мы еще не знаем соотношения сил в сенате. Может быть, Стил ошибается.
Мы вообще не знаем Города. Что здесь осталось, что родилось и что выросло.
Вот и начнем изучать. Я - сверху, ты - снизу.
- Ну, изучим, а дальше?
- Дальше посмотрим, с кем мы.
- Ты уже говорил.
- Я и повторяю. Мы еще не знаем экономики государства, не знаем ни
промышленности, ни пролетариата. Рассказ Стила неполон. Пролетариат есть,
но достаточно ли он вырос? Есть ли у него настоящие вожди?
- Сразу видно коммуниста, - замечает Мартин. - Пролетариат, Маркс,
капитализм, социализм.
Я не сержусь на Мартина. Отлично все понимает, но притворяется. Просто
не хочет рисковать. Проводить время с Минни куда интереснее. Но сделать -
все сделает. Поэтому я умолкаю.
- Послушай, а где они будут искать серебро и кого обвинят в ограблении?
- вдруг спрашивает Мартин, круто переменив тему разговора.
- Кто это "они"?
- Кто, кто! Правительство, полиция, розыск.
- Полиция, - говорю я, - здесь, вероятно, наполовину подкуплена. Ничего
и никого не найдет. Мердока же вообще даже упоминать не будут.
- А серебро-то у него в кармане, - ухмыляется Мартин.
- Ты так уверен?
- Зря, что ли, я сидел в комнате с камином. У стены люк в подвал. Его
открыли и вносили туда ящики. Я и спросил: что это?
- Как же тебе ответили?
- Сказали: помалкивай, пока цел. Найдем, если проболтаешься.
- Может быть, ящики с оружием или продовольствием?
- Я узнал их. Те самые, которые грузили с причала в кормовой люк "Гека
Финна".
7. ГОРОД ШЕСТИДЕСЯТОГО ГОДА
В Вудвилль мы прибыли вечером и уехали оттуда утром на другой день. С
городком как следует и не познакомились. То, что увидели, проезжая по
улицам, казалось чуточку посолиднее и побогаче, чем в Сильвервилле, -
меньше дощатых и бревенчатых хижин, дома каменные, из розового туфа, как у
нас в Армении, некоторые отделаны гранитом и кремовым песчаником. Вывески
ярче и крупнее. Добротно выглядела и гостиница "Веррье-отель" с колоннадой
у входа. Ее владелец Гастон Веррье, к которому мы направлялись по указанию
Стила, любезно предоставил нам комнаты в своей огромной квартире,
занимавшей весь первый этаж гостиницы. Веррье, толстенький, разбитной
француз с чисто выбритым лицом и аккуратно подстриженными седоватыми
бачками, владел рыболовными промыслами по берегу Реки. Мы видели их,
проезжая, - бараки и хижины, опрокинутые лодки на берегу и сети, натянутые
на кольях. Ему принадлежали и виноградники на склонах холмов, примыкавших
к городку с севера. Принял он нас гостеприимно и радушно, познакомил со
своим типично французским семейством, приказал отвести наших измученных
лошадей на конюшню, угостил обильным и сытным ужином. За ужином мы узнали,
что "все порядочное население города голосует за популистов". "Кого же вы
считаете непорядочными?" - спросил я как можно серьезнее, чтобы хозяин не
почувствовал скрытой иронии. "Рыбаков-поденщиков, - охотно пояснил он, -
тех, кого нанимаешь на ловлю. Ненадежные люди". - "А они за кого
голосуют?" - поинтересовался я. "Ни за кого, - пожал плечами Веррье, -
индифферентны. Их мог бы купить Мердок, да у него, к счастью, и партии
нет". - "А трудовики?" - "Заводов здесь нет - нет у трудовиков здесь и
базы, а приезжих агитаторов мы не любим, - сказал хозяин. - Мы, настоящие
популисты, не очень-то жалуем своих левых".
Утром, простившись с Веррье, Мартин и я уже сидели в купе первого
класса железной дороги Вудвилль - Город. Как не похоже было это
путешествие на первую нашу поездку в Город пятьдесят лет назад. Тогда -
запряженный шестеркой битюгов автобус, облупленный и запыленный, не
дилижанс, воспетый Андерсеном и Диккенсом, а именно земной автобус, без
мотора, который выбросили из-за отсутствия бензина, с рваными,
обтрепанными сиденьями, торчащими пружинами; пассажиры - несколько
запоздавших с загородной прогулки туристов, одетых совсем как земные парни
и девушки. Сейчас - роскошное купе железнодорожного вагона, пассажиры в
цветных сюртуках и длинных бархатных и кружевных платьях, толстые свечи в
медных подсвечниках, старомодные саквояжи и кофры, обед, принесенный
вышколенным официантом из вагона-ресторана, и медленно плывущие пейзажи за
окном - то лиственный лес, то газон на фермах, то коровы на лугах, то
редкие трубы заводов, поближе к Городу. Так, должно быть, ездили в Южной
Германии или Швейцарии в восьмидесятых годах прошлого века.
До самого вокзального перрона меня не оставляла тревожная мысль о
встрече с Городом. Что живо, что умерло, что изменилось? Не изменилась
каменная брусчатка у заставы и утрамбованная сухая глина в примыкающих
переулочках. Сохранилась центральная, немощеная, с рыхлой землей дорожка
посреди улицы - по ней, как и раньше, скакали верховые: курьеры, порученцы
государственных и частных контор, конные полицейские и просто любители
верховой езды. Остались и велорикши. Появились легкие ландо и фиакры, а
проще говоря, двухместные и четырехместные кареты и коляски на литых и
дутых шинах, как у московских лихачей в дореволюционные годы. Я увидел и
конку - легкий, открытый со всех сторон вагон, запряженный четверкой
лошадей, тащивших его довольно быстро по врезанным в камень рельсам.
Начинался Город тогда - полстолетия назад - с ободранных автобусов,
поставленных на сваи ушедшими на пенсию полицейскими, и "бидонвиллей" -
самодельных хижин из пустых бидонов, канистр и ящиков, а сейчас началом
его стал вокзал. Выстроенный, вероятно, лет двадцать назад, ныне он
постарел, облупился, но для меня он был неким новым явлением,
преобразовавшим въезд в Город. Отсюда расходились длинные серые заборы,
почерневшие от дыма и гари приземистые заводские корпуса и высокие
каменные трубы, извергавшие в ясное прежде небо облака черной копоти.
Ехали мы в открытой коляске. Кучер в желтой крылатке время от времени
взмахивал плетеным бичом, странно напоминающим удочку. Чем глубже
проникали мы на территорию Города, едва уловимые изменения становились для
меня все ярче и разительнее. На улицах стало как бы просторнее и тише: мне
объяснили потом, что почти половина или по меньшей мере треть городского
населения - в большинстве одинокие мужчины и жаждущая романтики молодежь -
покинула Город в поисках счастья на необжитых землях. Любопытные
последствия этой миграции я узнал позже, пока же удивляло отсутствие
привычной уличной толкотни, памятной мне по совместным нашим хождениям по
здешним улицам пятьдесят лет назад. Удивляло обилие магазинов и
всевозможных частных контор. Вовсю шла частная торговля и торговлишка, как
в любом земном городе, куда еще не докатились чудеса супермаркетов и
универсамов. Большие магазины и крохотные лавчонки, ларьки и киоски
попадались буквально на каждом шагу. Девятнадцатый век, как и в
Сильвервилле, соседствовал с двадцатым. В центре высились электрические
фонари, и гирлянды лампочек украшали входы кинотеатров и кафешантанов - я
употребляю именно это слово, потому что увидел его над застекленным входом
в дом, по фасаду которого даже днем бежали электрические буквы. Судя по
всему, и кинотеатры, и этот, видимо, самый модный в Городе кафешантан с
мопассановским названием "Фоли-Бержер" имели достаточно средств для того,
чтобы позволить себе электрическую рекламу. Что показывали в кинотеатрах -
немые или звуковые фильмы, - я еще не знал, только позже мне стало
известно, что до звукового кино здешний прогресс еще не добрался и
маленькие городские киношки обходились Глупышкиным и Верой Холодной на
местный лад. По когда-то лесистым, а теперь наголо "обритым" горным
склонам, продолжавшим Город, рассыпались в беспорядке улиц и переулков уже
не самодельные бревенчатые хижины, а каменные хоромы богачей, окруженные
садами. Город, несомненно, разбогател, подравнялся, и удивлявшая прежде в
нем "склеенность" американского и французского провинциальных пейзажей
стала как-то менее заметной, не бросающейся в глаза.
Отель "Омон" нас встретил бальзаковской старомодностью, характерной для
него и пятьдесят лет назад. Те же тяжелые плюшевые портьеры, старинные
канделябры, пузатая мебель, которую на Земле увидишь лишь на аукционах или
в музеях. Только вместо фотографий Города и афиш, украшавших когда-то
стены холла, теперь висели картины. Свечи в канделябрах были прежние -
восковые, но люстра уже светила электрическими лампами. Отель, видимо, был
настолько преуспевающий, что мог тоже позволить себе и электрическое
освещение, и телефон, правда, не в комнатах, а только у стойки похожего на
директора банка портье.
Сейчас, после недельного бездействия, на которое я был обречен
отсутствием Стила, неожиданно уехавшего в Ойлер для встречи с будущими
своими избирателями и не успевшего даже познакомить меня с обязанностями
советника канцелярии, я уже вжился в тихий отельный быт, привык к
некрикливым темным краскам, бесшумной поступи слуг, к угрюмой
неразговорчивости коридорных и чинной клубной обстановке бара. Отель
наполовину пуст - говорят, из-за летних сенатских каникул, и я часами
просиживаю за стойкой бара с единственным собеседником,
шестидесятипятилетним барменом, помнившим и отель, и Город такими, какими
видел их я пятьдесят лет назад по здешнему времени.
- Да, Город тогда был другим, - приходится кое-что присочинять мне, -
еще отец рассказывал. Впрочем, и с моих мальчишеских лет здесь многое
изменилось.
- Вы долго здесь не были? - спрашивает бармен.
- Лет десять. Теперь мне уже тридцать. После колледжа ушел в леса.
Далеко по северо-востоку бродил.
- Я читал о ваших приключениях в газете. Мистер Мартин писал, тот, что
живет в тридцатом номере. Ваш спутник.
- Теперь мы разделились, - говорю я, так как мы условились с Мартином
не поддерживать открыто дружеских отношений. - Ведь это не наша газета,
Эд.
- Знаю. Но в ней есть что почитать. Вот вы за эти годы многое увидели и
узнали.
- А Город увидел и не узнал.
- Народу поменьше. Пятьдесят лет назад до миллиона доходило, а сейчас
тысяч семьсот, не больше. Я не считаю пригородов. Там новых заводов
понастроили.
- Уходит, значит, народ?
- Молодежь. Вроде вас, когда вы в леса сбежали. И теперь бегут. С луком
и стрелами, как и раньше. Не всякий может охотничью двухстволку купить. Да
и просто так уходят. С ножом, с лопатой. Земли много - только ищи да налог
плати. А уйдешь подальше, так и бесплатно просуществуешь. И существуют.
Дичью торгуют, шкурками. А меха нынче в моде.
- Значит, нуждается Город в рабочих руках?
- Держится мастеровщинка. И в мастерских и на фабриках. Высокая оплата
труда. Приходится раскошеливаться, если хочешь рабочих держать.
- А сколько платят? - спрашиваю я, вспоминая о своих пяти франках в
день у Фляшона.
- В шахтах больше пятидесяти франков за смену. Только там человека, как
лимон, выжимают. По десять часов в день при двухсменной работе. И на
прокатном, и на чугунолитейном, и на машиностроительном - все то же.
Только в мастерских малость полегче, зато и плата поменьше. Цеховые
старосты регулируют.
- Так ведь и оттуда можно уйти.
- Пожилые и семейные не уходят. Где ни работай - проживешь, не жалуясь.
- А ты оптимист, Эд. Платят хорошо - еще не значит, что жить хорошо.
- Так трудовики говорят, - пожимает плечами Эд.
- Слышал их?
- Я на митинги не хожу.
Информацию бармена я корректирую информацией Мартина. Он уже несколько
дней работает в редакции "Брэд энд баттер".
Стил, узнав об этом, сначала рассвирепел:
- Прохвост ваш Мартин! Не ожидал...
- Не сердитесь, сенатор. Это в наших же интересах.
- Не понимаю.
- Сейчас поймете. Мердок серьезный противник. Надо проникнуть в его
замыслы, в его игру. А игру он ведет крупную, я уже кое-что знаю о ней.
Так вот, сенатор, пришлось пожертвовать Мартином, послав его в эту газету.
Он многое может услышать и о многом узнать. Теперь у нас свой человек во
вражеском лагере.
- Грязное это дело, Ано.
- Не очень чистое, согласен. Но для нас полезное. Даже больше -
необходимое...
- А вы не преувеличиваете значение Мердока как политической личности?
- Боюсь, что нет, сенатор. Личность незаурядная. И думаю, очень
опасная.
- Возможно, вы правы, Ано. Мартин не протестовал?
- Я убедил его, сенатор. Все в порядке. Можете спокойно ехать в Ойлер.
...Мы встретились с Мартином еще до приезда сенатора. Мартин не один, с
ним Луи и Пит, разысканные в общежитии политехнички. Внешне - неброско
одетые: не то студенты, не то клерки, встретишь на улице - не оглянешься.
И оба сияют - пожалуй, это самое точное определение их душевного
состояния.
- Ребята согласны, Юри. Я обещал им по пятнадцать франков в день, в три
раза больше, чем у Фляшона. Только работать будут неполный день - они еще
учатся.
- Одному из вас придется помогать мне в канцелярии, - говорю я. -
Просматривать документы, сенатские протоколы, отчеты, подбирать нужную мне
информацию. Какую именно, поясню, когда приступим к делу. Другой будет
связан с Мартином. Работа на ногах, с людьми, информаторская, агентурная.
Кому что - выбирайте сами.
- Человек я неразговорчивый - предпочту писанину, - высказывается
первым Пит.
- А я - "на ногах и с людьми", - тут же вставляет Луи.
Наконец Луи и Пит уходят, получив за неделю вперед, а мы с Мартином
остаемся вдвоем.
- Выкладывай, - тороплю я его. - Что узнал?
- Многое. Нет ни кризисов, ни экономических спадов, ни биржевой паники.
Даже безработицы нет. Без работы только инвалиды и нищие-профессионалы,
которых, кстати, ловят и ссылают на рудники.
- Знаю.
- Зато пособия инвалидам труда ничтожны, а семьям погибших на работе ни
хозяева, ни государство вообще не платят. Пенсии начисляются с семидесяти
лет, и только мужчинам. Женский труд оплачивается дешевле, и пенсией
женщины не обеспечиваются. Таков популистский прогресс на практике. За
полсотни лет построено не больше двух десятков заводов, значительная часть
мастерских реорганизована в мелкие фабрички, тяжелая промышленность только
развертывается, да и то лишь в пределах нужд сельского хозяйства, в легкой
преобладает система надомников, а фабричных рабочих всего тысяч двести. Их
здесь именуют по-старому: мастеровые. Никакой техники безопасности на
предприятиях нет и в помине. Детский труд узаконен и не преследуется.
- А как с наукой?
- Кого из ученых встретишь на "дне"? Говорил я, правда, с одним бывшим
университетским профессором - математиком. Математика, Юри, здесь на
уровне девятисотых годов. Лучше других работают заводские научные
лаборатории, в частности лаборатория некоего Уэнделла, заводчика,
отпускающего на нее большие средства. Но все это редкие исключения, лишь
подтверждающие промышленную отсталость Города.
Мартин рассказывает подробно и дельно. Но мне этого мало, мне нужно
связать экономическую информацию с политической.
- А на "дне" вообще не говорят о политике, - усмехается Мартин. - Здесь
голосуют за тех, кто платит. Покупателей и перекупщиков голосов и у
"джентльменов", и у популистов в одном только рыночном районе десятки.
Даже лидер "джентльменской" партии Рондель не брезгует покупкой голосов на
меновом рынке. А привокзальные бильярдные и бары закуплены на корню
популистами. За партийного соратника Стила, сенатора Клайна, - он же
оптовый торговец рыбой в американском секторе, - голосовали на прошлых
выборах сотни хозяев мелких лавчонок и рыбных ларьков. Думаешь, из
солидарности? Нет, это стоило ему, как мне рассказали в редакции, больше
ста тысяч франков. Мердок единственный не покупает пока голоса
избирателей, но когда ему это понадобится, у него будет все "дно", от
уличных забегаловок до клубных игорных домов. Тот же Пасква приведет ему
тысячи и в Сильвервилле, и в самом Городе, где я уже встретил нескольких
его друзей из памятной нам "берлоги". Кстати, о Мердоке, - тут Мартин
понижает голос, словно боится, что кто-нибудь может подслушать, - я почти
уверен: он замышляет что-то новенькое.
- А конкретно?
- Некто по имени Фревилл контролирует все притоны в американском
секторе. Похоже, это - ставленник Мердока. Тут и питейные заведения, и
салуны с потайными игорными залами, и бильярдные с барами. А во
французском секторе правит некий Бидо, предпочитающий не делить доходы с
Фревиллом. Так вот, с Бидо решили покончить. Как и когда, не знаю, но один
тип проболтался, что скоро из Бидо сделают мясной пудинг. Только, я думаю,
не наше это дело, Юри.
- Правильно думаешь. Мы не в старом Чикаго.
Я даже не предполагал, как мы ошибались.
8. ПЕРВЫЙ УДАР МЕРДОКА
Сегодня приехал Стил. Я еще не видел его, но получил от него записку,
приглашающую меня к ужину в сенатском клубе на шесть часов вечера. Сейчас
без четверти шесть, лошади поданы к подъезду гостиницы, и я отправляюсь в
клуб.
Стил опоздал на четыре дня, а за это время произошли события, о которых
необходимо рассказать. Началось все как раз четыре дня назад с воскресной
утренней почты. Среди газет было письмо сенатора, сообщавшего, что он
вынужден задержаться, и если я захочу, то могу ознакомиться и без него с
деятельностью сената. Одновременно он прислал чек на тысячу франков и
чистый гербовый лист со своей подписью и сургучной печатью, куда я мог
вписать все, что мне заблагорассудится. Этот знак безграничного доверия
полностью раскрывал отношение Стила ко мне.
Сначала я прочитал утренние газеты. Интересовали меня, понятно, не
объявления и не уголовная хроника, а передовицы и комментарии - их
политическое кредо. В частности, внимание привлекли две статьи, обе
редакционные, без подписи. Консервативный "Джентльмен" задавал, на первый
взгляд, чисто риторический вопрос: почему бы не разрешить создание
политических ассоциаций, которые могли б
...Закладка в соц.сетях
