Жанр: Научная фантастика
Четвертый ледниковый период
... нас с вами отсюда и превратить лабораторию в подсобный
вычислительный центр... И вот еще что, сэнсэй. Вы отказываетесь признать
существование торговли зародышами. Вы считаете, что вашу супругу заманили
в ловушку, чтобы привлечь внимание к этой сказочке. А вы представьте себе,
что такое предприятие действительно существует. Тогда получится, что они
не только не собираются прятаться от вас, но сами настойчиво подсовывают
вам факты... - Легонько постукивая пальцами по краю пульта, прики вдруг
переходит на шепот: - Или, может быть, это предупреждение, сэнсэй. Они
хотят вам показать, что у них достанет силы расправиться и с вами...
Действительно, мужчина убит, женщина убита...
- И что же ты предлагаешь? - Я замечаю, что давно уже расхаживаю, стуча
каблуками, среди блоков машины.
- Выяснить, что собой представляет эта ловушка. Ничего другого не
остается. - Я молчу, и прики вкрадчиво добавляет: - Впрочем, можно
запросить машину.
- Довольно! - кричу я. Мне страшно, и я зол на себя за этот страх.
Кажется, я ждал этого предложения. Ждал и боялся.
- Почему? Разве вы больше не доверяете машине?
- Машина - это логика. Здесь не может быть речи о недоверии.
- Тогда почему?..
- Это не такое дело, с которым стоит обращаться к помощи машины.
- Странно... Значит, вы признаете, что прав я?
- Почему же странно?
- Но вы колеблетесь, сэнсэй. И если вы доверяете машине, значит, вы не
доверяете логике?
- Можешь думать как тебе заблагорассудится.
- Нет, так нельзя. Получается, что для вас важна только сама машина, а
в том, что она предсказывает, вы не заинтересованы.
- Кто это тебе сказал?
- Ну как же? Если предположить, что вы не решаетесь обратиться к машине
не потому, что не верите ей, а потому, что не желаете верить, то чем ваше
мнение отличается от мнения противников машины? И тогда вы, сэнсэй, как
человек, который страшится знать будущее, не способны руководить нашей
работой.
Я вдруг обмяк. Злость сменилась раскаянием. Лицо горело от утомления.
- Да... Возможно, ты прав... Но как вы, молодые, можете хладнокровно
утверждать такие жестокие вещи?
- Не говорите так, сэнсэй, пожалуйста, - добродушно произнес прики. Он
словно сменил маску. - Вы же знаете, какой у меня язык. Не сердитесь,
сэнсэй...
- Я не хочу уходить отсюда. Люди, подобные мне, ни на что не способны,
когда их удаляют от дела, которое они создали. И все же, если я увижу, что
не справляюсь, я уйду сам, спрячусь куда-нибудь. Что мне еще остается?..
Так, наверное, и будет, если я отдамся на волю событий. В глубине души я
уверен в этом, хотя мне противно так думать. Противно, не правда ли, что
инженер, создавший машину-предсказатель, сам боится предсказаний. Просто
смешно! Меня даже дрожь пробрала, когда ты предложил обратиться к
машине...
- Вы просто устали.
- А ты поступаешь нечестно.
- Как это?
- Я уже сказал, что ты не откровенен.
прики недовольно спросил:
- В чем? Укажите конкретно...
- Положим, ты прав, и нам нужно изо всех сил стараться разгадать смысл
ловушки. Но неужели для этого так уж необходимо, чтобы я увидел подводных
млекопитающих?.. Погоди, я и без тебя знаю, что ты в этом убежден...
Недаром ты потратил полдня и готов тащить меня туда в такой поздний час.
Понимаю. Прекрасно понимаю... Но почему-то ты никак не желаешь объяснить
мне причину этого. Вот ты говоришь, что торговля зародышами - это факт и
что в лаборатории внеутробного выращивания мы, возможно, обнаружим
какую-нибудь улику. Но я не верю, чтобы столь туманная надежда могла так
воспламенить тебя. Да, до заседания комиссии осталось три дня. Так неужели
я поверю, что ты станешь тратить это драгоценное время на каких-то там
водяных собак и крыс, да еще безо всякой уверенности в успехе? Совершенно
очевидно, что ты что-то скрываешь от меня.
- Да нет же, ничего подобного, - говорит прики, смущенно улыбаясь. -
Просто я считаю, что для того, чтобы выработать четкую тактику действий,
необходимо точно убедиться в существовании торговли зародышами, а потом
уже двигаться дальше. Но навязывать вам такой план, сэнсэй, у меня не
хватает смелости, ведь я отлично понимаю, каким это все представляется
несуразным. Кому охота ломать голову над вещами, которые и вообразить-то
себе невозможно? А вот если бы вы хоть раз увидели этих подводных животных
своими глазами, то вне всякого сомнения признали бы возможность торговли
зародышами. Я, например, видел их и теперь без труда представляю себе эту
торговлю.
- Ехать туда ради одного этого нет никакой необходимости. Если на такой
гипотезе можно выработать действенную тактику, то почему бы и не
попробовать?
- Разве можно серьезно заниматься тем, во что не веришь?
- Будем считать, что я поверил.
- Нет, сэнсэй, вы еще не верите. Поверить в это не так-то просто. - Я
невольно улыбнулся, и он добавил: - Вот видите, вы смеетесь, значит, не
верите.
- Глупости...
- Если в это поверишь, то смеяться уже не станешь. Это страшно.
Представьте себе миллионы подводных людей в год...
- Ох, как тебя заносит!..
- Об этом я и говорю. Пока вы не поверите, мы не двинемся вперед ни на
шаг. Любую возможность вы будете воспринимать как плод фантазии. Какая уж
тут тактика!
- Понимаю. Пусть будет так... Значит, ежегодно создаются миллионы
подводных людей...
- И среди них, сэнсэй, ваш сын...
Я рассмеялся. Хрипло, сухо, но все же рассмеялся. Чем, кроме смеха, мог
я ответить... Где-то в душе бессильно барахтался, пытаясь проникнуть в
память, разговор с женой, который был у нас несколько дней назад. Тогда я
почти не обратил на него внимания. Кажется, это было вечером в день
последнего заседания комиссии. Я сидел у изголовья постели и пил виски с
содовой, а жена о чем-то настойчиво меня спрашивала. Я был раздражен. Меня
злило не только упрямство комиссии, но и ощущение усталости, не дававшее
мне сосредоточиться на словах жены. Сама близость жены угнетала меня,
словно налагала на меня какую-то ответственность. "Ну что же, купи..." -
проговорил я, поглядывая на страницу каталога электрооборудования, и
торопливо поднес к губам стакан. "Купить? Что купить?" - "Ну, этот, как
его, холодильник, что ли..." - "О чем ты?" Оказывается, я не слышал ни
слова. Тонкие волосы, упавшие на лицо жены, резко бросались в глаза, и в
этом было что-то зловещее. Я, наконец, понял, что она говорила о нашем
будущем ребенке.
Этот разговор начался еще вчера вечером. Жена узнала о своей
беременности и спрашивала меня, делать ли ей аборт. Кажется, женщины
обожают такие разговоры. На эту же тему мы случайно заговорили давеча с
Вадой Кацуко. (Впрочем, теперь я сомневался, что это было случайно.) Как
бы то ни было, мое мнение жена знала хорошо. При ее предрасположении к
внематочной беременности все должен был решать врач, и никакие разговоры
делу помочь не могли. Но жене хотелось поговорить, поспорить. Я отлично
понимал ее чувства, однако переливание из пустого в порожнее
представлялось мне глупым. Я не могу сказать, что не хочу ребенка, но не
могу сказать, что и хочу. Детей не рожают, они рождаются.
...Врач сказал, что на этот раз беременность кажется нормальной, но
будет лучше, если мы все-таки решим сделать аборт. В таком вопросе решение
ничего не значит, подход с точки зрения морали и нравственности возможен
здесь, видимо, лишь как следствие воспаленного воображения. Действительно,
как ни трудно провести грань между абортом и детоубийством, но еще труднее
определить грань между абортом и противозачаточными мерами. Да, человек
есть существо, наделенное будущим, убийство есть зло, потому что отнимает
у человека это будущее, однако будущее всегда и всюду есть тень настоящего
времени. Ну кто же несет ответственность за будущее тех, у кого нет даже
этого настоящего? Это было бы уходом от действительности под предлогом
ответственности.
"Значит, ты считаешь, что нужно сделать аборт?" - "Ничего я не считаю.
Я сказал только, чтобы ты поступала по своему усмотрению". - "Но я
спрашиваю твое мнение". - "У меня нет мнения. Мне все равно..." Ссора,
конечно, глупость. Но и уход от ссоры есть такой же жалкий обман. Неужели
близкие - это те, кто вот так бессмысленно наносит друг другу раны? Я
верил в свою логику, я самоуверенно полагал, будто все всегда выходит в
соответствии с моим мнением. Поэтому, когда жена вдруг встала с места,
смяв каталог, и вышла, я остался сидеть, выпил еще стакан виски и через
минуту забыл обо всем.
Слова прики о том, что мой ребенок, возможно, стал подводным человеком,
мгновенно обратили в пыль мою уверенность в себе. Мой ребенок, который не
должен был родиться, неподвижно смотрел на меня из темной воды... Вот
темные щели в утолщении подбородка, это жабры... Уши как у всех людей, но
веки должны измениться... В черной воде колышутся белые руки и ноги... Мой
ребенок, который не должен был родиться... Ребенок, которого я зачал, о
котором я самодовольно препирался с женой, скрестив ноги на подушке...
Ленивый самообман и тупая самоуверенность того вечера обернулись отмщением
и нависли над моей головой... У нас с женой больше не будет взаимных
укоров. Отныне раны буду получать только я. До конца дней жена будет
укорять меня призраком нашего ребенка, насильственно оставленного в живых,
и чем отчаяннее я буду защищаться, тем больнее будут удары, а если я
попытаюсь спастись бегством, все равно меня всюду будут ждать неподвижно
раскрытые глаза, глядящие из воды...
Я неловко оборвал смех.
- Нельзя же так... - проговорил прики, пристально следя за моим лицом.
- Если вы не убедитесь сами...
- Понятно. Спасибо тебе, теперь я, кажется, знаю, что нужно делать...
- Что именно?
- Мы поговорим потом, когда вернемся.
прики испытующе посмотрел на меня, повертел в нагрудном кармане
карандаш и стал выключать машину.
- Что это? Все время шла запись?
- Вы же не велели выключать, сэнсэй... - улыбнулся прики. Он показал на
счетчик работы звукозаписи. - Если что-нибудь случится, это будет вместо
нашего завещания.
Зал наполняется едва слышным шепотом тишины. Как всегда, машина
почему-то кажется не такой, как обычно. Это очень неприятное ощущение:
словно за ее блоками ждет, раскрыв гигантскую пасть, дорога в будущее. И
будущее вдруг показалось мне не сухой схемой, как до сих пор, а неистово
жестоким зверем, обладающим своей, независимой от настоящего волей.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРОГРАММНАЯ КАРТА НОМЕР ДВА
Программирование есть не что иное,
как превращение качественной реальности
в реальность количественную.
23
Ночь тихая и жаркая. Между пальцами выступает пот, как будто на руках
перчатки. Звезд не видно, в прореху между тучами выглядывает багровая
луна. Мы зашли в сторожку вахтера, и прики куда-то позвонил. Вахтер
немедленно, словно только нас и дожидался, открыл для меня банку
фруктового сока. Его угодливость отвратительна.
- Созвонился? - наугад спросил я.
- Да, все в порядке, - ответил, улыбнувшись, прики. - Пойдемте.
Больше мы не проронили ни слова. Соглядатая у ворот нет. Мы выходим на
трамвайную линию, и вскоре нам удается поймать такси. Я усаживаюсь и
торопливо лезу в карман за платком, но не успеваю: капля пота падает у
меня с кончика носа. прики говорит шоферу:
- Из Цукудзи поедем через Харуми до моста на строительном участке номер
двенадцать. Знаете? Это мост прои... Так вот, сразу за мостом...
Немолодой шофер с полотенцем от пота на голове под форменной фуражкой
на секунду обернулся и подозрительно поглядел на нас, затем молча включил
мотор. По сторонам привычно потянулись ряды истомленных, обессиленных
духотой деревянных домов. В каменных кварталах жара усилилась. Через час
мы миновали Харуми, и впереди открылся опустошенный пейзаж, весь
состоящий, казалось, из канав и дорог. Сначала мы говорили о чем попало -
о резких изменениях погоды за последние несколько лет, о небывало высоких
приливах, об опускании грунта, о частых землетрясениях - затем замолчали.
Кажется, я даже задремал ненадолго.
Наконец впереди, в липком солоноватом ветре засиял зелеными огнями мост
прои. Эти яркие огни в центре мрачной пустыни производят очень неприятное
впечатление. Когда мы ехали через мост, послышался низкий короткий рев
гудка. Час пополуночи.
За мостом у обочины шоссе стоял старомодным автомобиль. Возле него
сидел на корточках человек с карманным фонариком и делал вид, будто
копается в моторе. прики велел шоферу остановиться, расплатился, и мы
вышли. "Это оттуда", - произнес прики, подошел к машине у обочины и что-то
сказал. Человек с фонариком сейчас же встал и поклонился.
Мы пересели в его машину и проехали еще минут двадцать. Дороги были
широкие, обычные, но ехали мы как-то необычно. Очень скоро я потерял
ориентировку. Мы миновали три больших моста, так что, вероятно, не были
уже на территории строительного участка номер двенадцать. Но я решил не
задавать вопросов. Раз уж пускаются на такие хитрости, то спрашивать
бесполезно, все равно не ответят. А если скрывать не собираются, то лучше
подождать и потом попросить показать на карте.
Наконец машина остановилась. Пустынная улица между огромными складами.
Впереди, где дорога обрывается у моря, одноэтажная деревянная постройка,
окруженная обычным бетонным забором. У входа незаметная деревянная
табличка с надписью: "Лаборатория Ямамото". Во дворе под открытым небом
валяются железные бочки. Я поспешно поднял глаза. Но, к сожалению, луна
спряталась за тучами. Впрочем, она все равно не помогла бы мне определить,
куда мы попали. Море здесь было со всех сторон, кроме северной.
Господин Ямамото сам вышел к нам навстречу. Огромный человек с
синеватым, как бы испачканным, лицом. "Мой брат всегда пользуется вашей
помощью", - произнес он четким, пружинящим голосом, протягивая мне свою
карточку. Карточка казалась крошечной в его мясистых пальцах с глубоко
врезанными ногтями. Я сейчас же вспомнил, что его брат ведает счетной
лабораторией госпиталя Центральной страховой компании, и эти слова
показались мне зловещими. Вероятно, точно так же все кажется исполненным
загадочного смысла человеку, страдающему амнезией. Стараясь не
поддаваться, я торопливо сказал первое, что пришло в голову:
- Вы действительно на него похожи.
- Что вы, мы ведь братья только по свойству.
Господин Ямамото весело смеется и приглашает меня следовать за ним. Он
тоже в белом халате и сандалиях, только белый халат слегка замаслен.
Огромные опущенные руки кажутся очень тяжелыми. Обычно, как это ни
странно, именно такие вот пальцы бывают необычайно ловкими и подвижными.
Они имеют дело не с невидимыми абстракциями, как наши, а с тонкой
организацией живых существ.
Внутри постройка выглядит ветхой и страшно запущенной, словно здание
начальной школы, доживающее последние дни. Но в нише в глубине коридора
оказался лифт. Мы вошли в него, господин Ямамото нажал кнопку, и лифт
неожиданно пошел вниз. Собственно, больше двигаться ему было некуда, ведь
здание было одноэтажное, но я по привычке ожидал противоположного
ускорения и так удивился, что вскрикнул. Господин Ямамото громко
расхохотался. Это был наивный, беззаботный смех, который заставляет забыть
начисто и про поздний час и про странную ситуацию. Положительно,
представление о заговорах и интригах никак не вяжется с личностью
господина Ямамото. Злое намерение разоблачать и обвинять тает в моей душе
и превращается в какую-то смутную надежду.
Лифт движется медленно, но мне представляется, что мы спустились этажа
на три. Длинный коридор, в нем множество дверей. Если не считать знобящей
сырости, это довольно обычная обстановка для исследовательского института.
Пройдя по коридору, мы сворачиваем направо, и меня вводят в просторное
помещение.
Это было поразительное зрелище. Словно кубический аквариум. Словно
сооружение из глыб грязноватого льда. Лабиринт больших и малых бассейнов,
путаница труб, кранов и измерительных приборов. Железные мостики для людей
протянуты в три ряда, совсем как в машинном отделении океанского корабля.
Запотевшие стены, покрытые зеленой масляной краской, таинственные клейкие
всплески, вонь обнажившейся при отливе отмели... Такие сны я часто вижу
перед гриппом.
По мостику, у нас над головами расхаживал, стуча сандалиями, человек в
белом халате. Он снимал и записывал показания приборов. Он не обратил на
нас внимания, но господин Ямамото окликнул его: "Харада-кун!" - и он
оглянулся с удивительно приветливой улыбкой.
- Харада-кун, открой нам потом третью камеру.
- Слушаюсь, там уже все приготовлено.
Господин Ямамото кивнул.
- Пойдемте пока в мой кабинет, - сказал он мне и зашагал по
центральному мостику.
- Смотрите, смотрите!.. - шепчет прики, хватая меня за локоть.
Но я и без него не свожу глаз с бассейнов, мимо которых мы идем.
В первом бассейне две громадные подводные крысы - самец и самка. Они
ничем не отличаются от обыкновенных полевых крыс, только у основания шеи,
где шерсть редкая, открываются и закрываются бледно-розовые щели, да еще
бросается в глаза форма груди, похожей на маленькую бочку. Двигались в
воде они с поразительной ловкостью, причем плавали не только по-собачьи,
загребая лапками, как это делают наземные животные, но и как креветки,
резко сгибая и распрямляя туловище. Впрочем, инстинктов, свойственных
грызунам, они, видимо, не утратили: одна из них поднялась на поверхность,
вцепилась в плававший кусок дерева и, грызя его, медленно, животом кверху,
вернулась в глубину. Другая хотела было броситься на меня, но за мгновение
до удара о стекло бассейна ловко повернулась и уставилась на меня большими
круглыми глазами, полуоткрыв рот и высунув красный язык.
В следующих двух бассейнах тоже были крысы. А в четвертом находились
зайцы. Не в пример крысам они безжизненными мешками, покрытыми слипшейся
шерстью, неподвижно висели в воде у самого дна. Господин Ямамото щелкнул
ногтем по стеклу и сказал: "С травоядными пока получается плохо. Слишком
специфичен способ ассимиляции энергии... Первое поколение еще как-то
удается вырастить, а вот начиная со второго все идет прахом".
Мы поднялись по железному трапу и оказались перед подвешенной к потолку
камерой, похожей на ящик. На пороге камеры я непроизвольно обернулся. Как
раз в этот момент у дальней стены в бассейне величиной с грузовой вагон,
взбаламутив воду, всплыл с хриплым стоном огромный черный лоснящийся
зверь. Это была корова.
- Внушительное зрелище, не правда ли? - с улыбкой сказал господин
Ямамото, закрывая дверь. - С травоядными тоже так или иначе получается,
если не жалеть искусственных кормов. Коровы дают мясо и молоко, поэтому
производство искусственных кормов в больших масштабах оказывается
выгодным. Только вот доильные машины отказывают, не работают под водой.
Пока мы применяем небольшие вакуумные насосы, но это, разумеется, не
выход... - Он повернулся к холодильнику в стене, достал фарфоровый кувшин
и налил в стакан молоко. - Попробуйте, пожалуйста. Парное молоко, только
что доили. Почти не отличается от молока на суше. Правда, анализы
показывают повышенное содержание соли, но молоко здесь скорее всего ни при
чем, просто при дойке в пего неизбежно попадает морская вода. А самое
главное то, что оно свежее.
Чтобы не обидеть его, я одним глотком осушил стакан. Молоко было
вкуснее домашнего. Видимо, из-за хороших кормов. Затем меня усадили на
стул. Думается, это отличный прием для того, чтобы разбить лед, - сразу
угостить молоком и только затем предложить садиться. Если все это игра, то
мой партнер является изрядным актером.
- Сейчас поздно, и вы, наверное, устали... Мы-то здесь привыкли к
ночной работе, - сказал профессор Ямамото.
Он стоит, сплетя на груди толстые пальцы, спиной к стенду с микроскопом
и различными химическими приборами. На пальцах торчат редкие жесткие
волоски, как на щетках для домашних кошек и собак. Позади меня высокий
книжный шкаф и ширма, за которой виден край койки.
- Ничего, мы тоже частенько засиживаемся допоздна.
- Да, конечно, вы так загружены... Но у нас сам характер работы такой,
для нас нет ни дня, ни ночи. Судьба, ничего не поделаешь! Хищники,
например, ведут преимущественно ночной образ жизни. Можно было бы
прибегнуть к искусственному освещению, но вот собак мы должны дрессировать
под открытым небом, а днем этого делать нельзя. Мы ведь прячемся от
посторонних глаз...
- Прячетесь?
- Разумеется, прячемся, - подтвердил он с теплой усмешкой. - Но вам-то
мы покажем потом, если останется время... Как вы насчет молока? Может
быть, еще стакан? прики-кун, ты будешь?
Я с изумлением взглянул на прики. С едва знакомыми людьми так не
разговаривают, даже при дружелюбии и общительности господина Ямамото.
Однако прики не собирался скрывать, что он здесь свой человек. Он просто
присоединился к словам профессора.
- Выпейте, сэнсэй. Вода в молоке из Токийского залива, но она стерильно
чистая. Ее здесь отфильтровывают и затем восстанавливают искусственно...
- Давайте я покажу вам макет. - Господин Ямамото встал и вытащил из
тумбочки возле книжного шкафа кожаный чехол. Поднялась пыль. - Здесь у
меня далеко до стерильной чистоты... Ну вот, взгляните, пожалуйста. Это
один из участков лаборатории в вертикальном разрезе. Над ним море... До
поверхности около двухсот метров, не так ли? Вода поступает через эти
трубы. Фильтры действуют под давлением, используется естественное давление
воды. Пропускная способность - около восьми тысяч килолитров в минуту.
Кроме того, есть еще два резервных фильтра, на две тысячи килолитров
каждый. Но в тщательно отфильтрованной воде, видимо, нарушается некое
природное равновесие, она мешает нормальному развитию организмов. В
частности, падает способность к ассимиляции, возникают заболевания
аллергического свойства. Поэтому здесь, внизу, в отфильтрованную воду
добавляются различные органические и неорганические вещества, чтобы
приблизить ее состав к природной морской воде. Так мы по желанию
воспроизводим воды Красного моря, антарктических морей, впадин Японского
моря. У нас ведутся, например, исследования, какие моря наиболее подходят
для свиноводства.
- И здесь можно до отвала лакомиться сасими из свинины, - вставил
прики.
- Совершенно верно. Свинина у нас на редкость вкусная. Правда,
некоторые с непривычки брезгают. Но она гораздо вкуснее говядины. И когда
к ней привыкаешь, отказаться уже трудно. Хотите попробовать?
- Нет. Не сейчас. - Мне показалось, что они сговорились дурачить меня,
и я разозлился. - Я бы предпочел, если это возможно, немедленно обратиться
к основному вопросу... - Тут я заметил, что говорю грубо, но остановиться
уже не мог и продолжал куда кривая вывезет: - Право, не знаю, как
извиниться перед вами. Свалились к вам как снег на голову в такое
неподходящее время... Я полагаю, прики объяснил вам причину нашего визита?
- Да, я слышал, что вы заинтересовались нашими исследованиями...
Впрочем, это не имеет никакого значения, не беспокойтесь, пожалуйста. Мы
живем здесь в строгой изоляции от внешнего мира, и вы представить себе не
можете, сэнсэй, до чего приятно побеседовать с таким человеком, как вы...
Живем чуть ли не в центре Токио, а с людьми встречаемся чрезвычайно редко.
Ведь получить разрешение трудно.
- Разрешение на выход отсюда?
- Нет, разрешение для посетителей.
- Значит, что же, это лаборатория государственная?
- Нет, как можно! Будь она государственная, как ваша, разве мы могли бы
сохранить ее в тайне? Правда, не было бы и таких строгостей. - Он выставил
передо мной свою огромную руку, как бы предупреждая мой вопрос. - Нет,
этого я не могу вам сказать. Говоря по правде, даже я не совсем понимаю
сущность организации, которой принадлежит наша лаборатория... Но у этой
организации огромная сила! У меня, например, такое ощущение, будто она
держит в руках всю Японию. А поскольку я от души полагаюсь на нее, мне нет
смысла узнавать и уточнять то, что меня не касается.
- В таком случае это известно тебе, - сказал я, обращаясь к прики.
- Мне? Что вы, что вы!
прики преувеличенно высоко поднял брови и потряс головой, но я заметил,
что лицо его при этом оставалось спокойным.
- Странно, однако, - сказал я. - Как же ты сумел получить для меня
разрешение?
- Разумеется, через меня, - произнес господин Ямамото, открывая в
улыбке длинные редкие зубы. Кажется, ему нравилось, что беседа становится
такой оживленной. - Откуда человеку со стороны знать то, чего не знаю даже
я, лицо как-никак ответственное? Просто мне известно, к кому надо
обратиться, и, следовательно, испросить для вас разрешение было вполне в
моих возможностях.
- Понимаю...
Среди моих карт была одна, которая интуитивно казалась мне козырной, и
я неторопливо, упиваясь собственным волнением, выложил ее на стол:
- Значит, когда прики-кун впервые узнал о существовании этой
лаборатории, он тоже должен был получить разрешение на осмотр через третье
лицо... Иначе у вас не сходятся концы с концами...
прики открыл было рот, но господин Ямамото опередил его.
- Соверш
...Закладка в соц.сетях
