Жанр: Наука
Lti. язык третьего рейха. записная книжка филолога
...степени, наконец полный крах Третьего
рейха был уже так близок, - что страх перед разоблачением улегся. В селе
Унтербернбах-на-Айхахе, куда нас направили как беженцев и где, как ни странно,
не было ни одного саксонца, а только силезцы и берлинцы, нам, как и всем прочим
жителям, оставалось бояться только постоянных налетов штурмовиков и того дня,
когда американцы, продвигавшиеся в направлении Аугсбурга, прокатятся (berrollen)
через наше село. Думаю, что "прокатиться" - последнее слово из военного
лексикона, которое мне встретилось. Оно, без сомнения, связано с преобладанием
моторизованных армейских частей.
В августе 1939 г. мы могли наблюдать в Дрездене, как позорно, тайком проходила
мобилизация армии; теперь мы были свидетелями того, как армия позорно, тайком,
рассасывалась. От распадавшегося фронта откалывались группки, уходили отдельные
солдаты, крадучись выбирались из леса, проскальзывали в село, искали что поесть,
гражданскую одежду, ночлег. При этом некоторые из них еще верили в победу.
Другие же были полностью убеждены в том, что дело везде идет к концу, но и в их
речи все еще звучали отголоски языка бывших победителей.
Однако среди разместившихся здесь беженцев и среди постоянных жителей села уже
не было тех, кто бы хоть немного еще верил в победу или в продолжение
гитлеровского господства. В своем полном и ожесточенном осуждении нацизма
крестьяне Унтербернбаха абсолютно ничем не отличались от крестьян Писковица.
Разница только в том, что лужицкие крестьяне выказывали эту враждебность с
самого начала, тогда как баварские вначале клялись в верности своему фюреру. Он
сразу столько им наобещал, причем некоторые обещания даже выполнил. Но уже давно
разочарованиям не было конца. Жители Унтербернбаха могли бы спокойно прийти в
лужицкую прядильню, а жители Писковица - в Унтербернбах; пусть они не поняли бы
друг друга из-за различий в произношении, даже если бы жители Писковица
заговорили по-немецки (чего они между собой никогда не делали), но все равно они
быстро пришли бы к согласию, ведь все они отвергали Третий рейх.
У крестьян Унтербернбаха я обнаружил большие различия во взглядах на мораль и
записал сокрушенно: "Никогда больше не говори "крестьянин" или "баварский
крестьянин", вспомни только о "поляке", "еврее"!"[273 - Смысл этой фразы: не
подражай в обобщениях нацистам, которые, употребляя определенный артикль,
говорили о поляках, как о "поляке" (der Pole), о евреях, как о "еврее" (der
Jude).] Руководитель местной нацистской ячейки, который давно утратил любовь к
партии, но оставить пост не имел права, в своей постоянной готовности помочь и
благожелательном отношении к каждому беженцу - будь он в гражданском платье или
в форме - в точности соответствовал образцу доброты, о котором говорилось в
воскресной проповеди пастора. (Заметка по поводу проповеди 22 апреля: Stat crux
dum volvitur orbis[274 - Крест пребывает, в то время как мир преходит (лат.).].
Проповедь выдержана в таком вневременном духе, что не придерешься, но вместе с
тем - это такое предъявление счета нацистам! Особая тема: проповедь в Третьем
рейхе, прикровенное и открытое высказывание, родство со стилем Энциклопедии.) -
И на другом полюсе - тип, к которому нас направили в первую ночь и который не
дал нам воды для умывания; по его словам, насос в коровнике сломался (это было
вранье, как потом выяснилось) и надо было подождать, пока его починят. - И между
этими двумя крайностями было столько промежуточных ступеней; с ними мы
столкнулись и у наших хозяев, которые были ближе к дурной крайности, чем к
доброй.
Но в употреблении LTI разницы между ними не было никакой: они честили нацистов,
используя при этом нацистские речевые обороты. Всюду - с радостной надеждой или
безнадежно, всерьез или издевательски - говорили о "повороте", каждый
"фанатически" стоял за какое-то дело и т.д. и т.п. И, конечно, все обсуждали
последнее воззвание фюрера, обращенное к войскам на Восточном фронте, и
цитировали оттуда слова о "бесчисленных новых воинских частях" и о большевиках,
которые "убьют ваших стариков и детей, превратят ваших женщин и девушек в
солдатских шлюх, а остальных отправят прямиком в Сибирь".
Нет, хотя в эти последние дни войны (и потом, на пути домой) пришлось пережить
очень много - по-настоящему пережить, не в извращенном гитлеровским режимом
смысле этого слова, - нигде я не нашел никакого дополнения к LTI, нигде не
обнаружил отклонений от того, что я так долго изучал в узком пространстве нашей
страдальческой жизни. Он действительно был тотальным языком, своим абсолютным
единообразием он охватил и заразил всю Германию.
Осталось обрисовать здесь еще два зримых символа, характерных для конца его
господства.
28 апреля целый день ходили всякие безумные слухи о том, что американцы уже
рядом; к вечеру ушли еще остававшиеся в селе и его окрестностях части, прежде
всего Гитлерюгенд, одичавшие мальчишки, а за ними солдаты, да еще какой-то штаб
довольно высокого ранга, занимавший красивое современное здание сельского
управления у южной околицы. Ночью в течение часа слышалась ожесточенная
артиллерийская стрельба, мины с воем проносились над селом. Наутро в уборной
валялся разодранный надвое, искусно выполненный черными и красными чернилами
документ, пролежал он там несколько часов, поскольку был довольно плотным для
своего нового предназначения. Это была принадлежавшая нашему хозяину грамота о
присяге. Она свидетельствовала, что "тиролец Михель на Королевской площади в
Мюнхене в присутствии представителя фюрера, Рудольфа Гесса", дал присягу
"беспрекословно повиноваться фюреру Адольфу Гитлеру и назначенным им
начальникам. Грамота выписана в Гау традиции, 26 апреля 1936 года".
Прошло еще несколько жутких часов, с опушки леса время от времени доносились
какие-то взрывы, иногда можно было слышать свист пуль, видимо, где-то еще шла
потасовка. А потом на дороге, которая огибала наше село, показалась длинная
колонна танков и автомобилей - через нас "прокатились".
На следующий день добряк Фламенсбек, которому мы в очередной раз пожаловались на
наши проблемы с жильем и едой, посоветовал нам переселиться в освободившееся
здание сельского управления. Железные печки, сказал он, есть почти в каждой
комнате, на них можете готовить себе завтрак, шишки для печки наберете в лесу, а
обедать будете приходить ко мне, на вас хватит. В тот же день мы отпраздновали
переезд в новое жилье. Оно - помимо других приятностей - принесло нам особую
радость. Целую неделю нам не надо было думать о шишках и хворосте, для этого у
нас было топливо не хуже. Дело в том, что в этом здании в лучшие нацистские годы
размещались ребята из Гитлерюгенда и тому подобный народ, и все комнаты были
забиты портретами Гитлера в роскошных рамах, транспарантами с лозунгами
Движения, знаменами, деревянными свастиками. Все это, в том числе большую
свастику, висевшую над входом, и штюрмерский стенд из коридора, отнесли в чулан
на чердак и свалили в гигантскую пеструю кучу. Рядом с чуланом была светлая
комната, которую мы выбрали для себя, в ней мы и прожили несколько недель. Всю
первую неделю я топил исключительно портретами Гитлера, рамами от портретов,
свастиками и полотнищами со свастикой, и опять портретами: я испытывал
блаженство.
Когда же я спалил последний портрет, настал черед штюрмерского стенда. Однако он
был сколочен из тяжелых, толстых досок, и разломать его ногами, с применением
грубой физической силы, не удалось. В доме я отыскал небольшой топорик и
маленькую ножовку. Попробовал топором, потом пилой. Стенд не поддавался.
Древесина была слишком толстой и твердой, и после всего перенесенного в недавнем
прошлом мое сердце дало о себе знать. "Давай лучше будем собирать шишки в лесу,
- сказала жена, - это и приятней и полезней". Так мы перешли на другое топливо,
а стенд так и остался целым и невредимым. Иногда, получая теперь письма из
Баварии, я вспоминаю о нем...
"Из-за слов"
Эпилог
Итак, тяжкое бремя было снято с нас, и стало ясно, что вскоре я смогу вернуться
к своей профессиональной деятельности. Вот тут-то и встал передо мной вопрос:
чем следует заняться в первую очередь? В свое время у меня забрали мое
"Восемнадцатое столетие"[275 - См. прим. к с. 47. [прим.41]]. Эту книгу и
дневники спасла жена, передав их своей подруге из Пирны. Возможно, подруга жены
осталась в живых, возможно, и рукописи целы; у таких предположений было
основание: как правило, больницы все-таки щадили, а о серьезных бомбардировках
Пирны мы не слышали. Но где без библиотеки взять нужные книги, чтобы продолжить
работу над моими французами? И еще, я был настолько наполнен всякой всячиной
гитлеровских времен, что в чем-то она меня переделала. Может быть, у меня самого
в сознании слишком часто присутствовал "немец" вообще, "француз" вообще, и я не
задумывался о многообразии немцев и французов? Может быть, это были
непозволительная роскошь, эгоизм с моей стороны - зарываться всецело в науку и
избегать этой мерзкой политики? В моих дневниках наставлено много вопросительных
знаков, там довольно наблюдений и записей о пережитом, чтобы сделать кое-какие
выводы. Может быть, мне прежде всего стоило бы заняться тем, что я накопил за
эти годы страданий? Или во мне просто говорит тщеславие, желание поважничать?
Когда бы я ни задумывался над этим - собирая хвою, на привале, опершись на
полный рюкзак, - мне все время вспоминались два человека, которые тянули меня в
моей нерешительности в разные стороны.
Во-первых, это трагикомический персонаж Кетхен Сара - поначалу просто забавная
личность, и даже потом, когда судьба ее окончательно стала трагической, что-то
от этого комизма сохранилось. Ее на самом деле звали Кетхен, под этим именем она
была зарегистрирована в отделе записей гражданского состояния, и так значилось в
свидетельстве о крещении, которому она упорно сохраняла верность (нося на шее
крестик), несмотря на еврейскую звезду, навязанную ей, и добавление к имени -
Сара. Но нельзя сказать, что нежное детское имя уж совсем не подходило к ней,
даже к шестидесятилетней, не вполне здоровой (сердце) женщине, - она могла
внезапно засмеяться, так же внезапно заплакать, а ведь резкие смены настроений
свойственны именно ребенку, память которого подобна грифельной доске с легко
стираемыми записями. Два недобрых года мы не по своей воле делили кров с Кетхен
Сарой, и уж минимум раз в день она без стука врывалась в нашу комнату, а по
воскресеньям, только проснешься, она уже сидит на краю нашей постели: "Запишите,
это вы должны обязательно записать!" За этим следовал сопровождаемый одними и
теми же эмоциями рассказ о самом последнем обыске, самом последнем самоубийстве
и самом последнем урезании рациона по карточкам. Она свято верила в меня как
летописца, и в ее детском уме, видимо, возникло представление, что из всех
хронистов нашей эпохи воскресну только я, которого она так часто видела за
письменным столом.
Но сразу же вослед озабоченной по-детски скороговорке Кетхен я слышу отчасти
сострадающий, отчасти издевательский голос честного Штюлера, вместе с которым мы
прошли через тесноту очередного "еврейского дома". Это произошло значительно
позднее, когда Кетхен Сара уже давно и навсегда исчезла в Польше. Штюлер тоже не
дождался освобождения. Он, правда, получил возможность остаться в Германии и
умереть просто от болезни без всякого содействия гестапо, но жертвой Третьего
рейха все же является, ведь если бы не беды, выпавшие на его долю,
сопротивляемость организма у этого моложавого человека была бы выше. А он
страдал больше, чем бедная Кетхен: душа его не напоминала грифельной доски, его
разъедала боль за жену и сына, высокоодаренных людей, которых нацистское
законодательство лишило всякой возможности получить образование. "Бросьте вы
свою писанину, поспите лучше на часок подольше", - всякий раз слышал я от него,
когда он заставал меня уже на ногах в слишком ранний час. "Своими записями вы
только подвергаете себя опасности. И потом, вы что думаете, ваши переживания
какие-то особенные? Вы что, не знаете, что не одна тысяча людей прошла через
худшее в тысячу раз? И вам не кажется, что для всего этого найдется куча
историков? Людей с материалами и возможностью обзора получше ваших? Что вы тут
увидите, что заметите в вашем углу? На фабрику таскаются все, лупят многих, а на
плевки уже никто и внимания не обращает..." Эти тирады я слышал часто, когда мы в
свободное время помогали нашим женам на кухне вытирать посуду или чистить овощи.
Я не поддавался, вставал каждый день в половине четвертого утра, и к началу
смены на фабрике у меня уже был описан предыдущий день. Себе я говорил: ты
слышишь все собственными ушами, и повседневную жизнь, и быт, и самые обычные
дюжинные вещи, лишенные всякого героизма... И еще: ведь я держал свой балансир, а
он - меня...
Но теперь, когда опасность миновала и передо мной открылась новая жизнь, я всетаки
задавал себе вопрос: чем я должен заполнить ее с самого начала и не будет
ли это тщеславием и тратой времени, если я углублюсь в пухлые тетради дневников?
И Кетхен со Штюлером продолжали свой спор из-за меня. Но тут я услышал слова,
которые решили мою участь.
Среди беженцев в деревне жила одна работница из Берлина с двумя маленькими
дочками. Не знаю, как это получилось, но мы еще до появления американцев как-то
разговорились с ней. Я уже несколько дней, проходя мимо, с удовольствием
прислушивался к ее настоящей берлинской речи, резко выделяющейся в этом
верхнебаварском селе. Она с готовностью заговорила со мной, сразу же
почувствовав во мне политического единомышленника. Вскоре мы узнали от нее, что
ее муж-коммунист долго сидел, а теперь - в штрафном батальоне, Бог знает где,
если вообще жив. А сама, выложила она с гордостью, оттрубила в тюрьме целый год,
да сидела бы и сегодня, если бы не переполненность тюрем и нехватка рабочих.
"Так за что же вас посадили?" - спросил я. "Да ну, все из-за слов..."[276 - Na
wejen Ausdrcken (буквально: "Ну, из-за выражений").] (Ими она нанесла
оскорбление фюреру, государственным символам и учреждениям Третьего рейха.) У
меня как гора с плеч свалилась. Все стало ясно. Из-за слов. Вот из-за чего и
ради чего я вернусь к своим дневникам. Балансир мне захотелось отделить от всего
прочего, а описать только руки, которые его держали. Так и родилась эта книга,
не столько из тщеславия, надеюсь, сколько из-за слов.
А.Б. Григорьев
Утешение филологией
Виктор Клемперер
Из-за слов... Так заканчивается книга об LTI, языке Третьей империи. Но только ли
о языке эта книга? Нет, говоря о словах, о языке, Виктор Клемперер рассказал нам
о жизни и смерти в гитлеровской Германии, о высоком и низком, о людях и нелюдях,
но прежде всего - о себе. Ибо весь кошмар существования под каждодневной угрозой
смерти он пережил-прожил сам. Утешение же и опору ученый нашел в своей
профессии, в своем призвании филолога. Уже на первых страницах он рисует образ
канатоходца, держащего в руках балансир и держащегося на проволоке над пропастью
благодаря этому балансиру.
Но кто же такой Виктор Клемперер? Интеллигентному читателю фамилия покажется
знакомой, как же, ведь Отто Клемперер - один из крупнейших дирижеров 20 века,
его имя стоит в том же ряду, что и имена Тосканини, Фуртвенглера, Орманди. Кроме
того, порывшись в памяти, можно припомнить и врача, которого пригласили лечить
Владимира Ленина в 1922 г. и который в 1923 г. участвовал в консилиуме,
собравшемся по тому же поводу. Речь идет о Георге Клемперере. А Виктор - кузен
Отто и родной брат Георга - филолог, специалист по романской, то есть
французско-итальянско-испанской, литературе и соответствующим языкам.
Виктор Клемперер родился 9 октября 1881 г. в Ландсберге, небольшом городе на
реке Варте (после 1945 г. отошел к Польше и сейчас называется Гожув
Велькопольский), в семье раввина. В 1890 г. семья переселилась в Берлин, где
отец занял пост второго проповедника в еврейской реформированной общине. В 19021905
гг. Клемперер изучал философию, романскую филологию и германистику в
университетах Мюнхена, Женевы, Парижа и Берлина. С 1905 по 1912 гг. жил в
Мюнхене, зарабатывая на жизнь литературным трудом. В 1912 г. он принял
христианство (протестантизм). В 1912-1913 гг. написал свою докторскую работу и
защитил ее в Мюнхенском университете. В 1914 г. защитил cum laude
габилитационную работу, выполнив ее под руководством известного лингвиста и
литературоведа Карла Фосслера (1872-1949), специализировавшегося в области
романистики и оказавшего сильное влияние на научное мышление Клемперера. От
Фосслера (автора исследования "Культура Франции в зеркале развития языка", 1913)
- то пристальное внимание к языку как субъекту культуры, которое бросается в
глаза читателю книг Клемперера. В 1914-1915 гг. он преподает в Неапольском
университете, пишет там большое исследование о Монтескье. Научная и
педагогическая деятельность была прервана войной, на которую Клемперер уходит
добровольцем. После службы в фронтовых частях его назначают военным цензором в
Управление по цензуре книжной продукции (в Ковно, затем в Лейпциге). Когда война
закончилась, он получает место экстраординарного профессора в Мюнхенском
университете (1919), а в 1920 г. - кафедру романистики в дрезденском Высшем
техническом училище (это почтенное учебное заведение, основанное в 1828 г.,
называется теперь Техническим университетом). Там он проработал до 1935 г.,
когда его уволили из-за еврейского происхождения. Всю жизнь Клемперера жгла
память о том, как в 1933 г. он, "казуистически успокаивая свою совесть, которойто
все было ясно", присягнул правительству Гитлера, цепляясь за свое "уже давно
оподленное" место профессора. Клемперер не эмигрировал, как его родственники.
Благодаря "арийской" жене (пианистке Еве Клемперер, урожденной Шлеммер, 18821951)
ему была сохранена жизнь. В 1940 г. он с женой подвергся принудительному
переселению из собственного дома в один из дрезденских "еврейских домов", о
которых он много пишет в книге "LTI". В феврале 1945 г. Клемпереру с женой
удалось спастись, покинув Дрезден, разрушенный в жестоком налете союзнической
авиации 13 февраля. К тому времени в Дрездене осталось около 70 евреев, все они
были обречены нацистами на смерть (один из гестаповцев советовал Клемпереру при
обысках: "Купи себе газа на 10 пфеннигов! Мы ведь тебя все равно доконаем,
облегчи нам работу!"). Но в ночь на 13 февраля большинство из них погибли под
бомбами союзников. Клемперер и его жена уцелели, во время налета они потеряли
друг друга, но уже утром были вместе. Перед ними забрезжила надежда на спасение.
Им удалось найти приют в Баварии и вернуться в Дрезден в июне того же года, уже
после краха гитлеровского режима.
В послевоенной Германии Клемперера привлекают к работе в комиссии по
денацификации. Многие бывшие PG приходят к нему, вымаливают рекомендации,
свидетельства того, что они ни в чем преступном не были замешаны. В ноябре 1945
г. он возвращается в дрезденское Высшее техническое училище, откуда его уволили
нацисты, он - ординарный профессор. Вступает в Коммунистическую партию Германии.
События его жизни с июня по декабрь 1945 г. зафиксированы в дневнике, в названии
которого издатели использовали слова самого автора - "А вокруг все так
неустойчиво" ("Und so ist alles schwankend"). 25 июня 1946 г. в газете "Tgliche
Rundschau" появляется его статья "Нацистский вариант немецкого языка (Das NaziDeutsch).
Записная книжка филолога". В ней излагается концепция книги, которая
выйдет через год. Эта книга - "LTI", сырьем для нее послужили дневники, которые
он вел на протяжении всего нацистского господства (Ева Клемперер время от
времени отвозила накопившиеся материалы своей подруге в город Пирна неподалеку
от Дрездена, где они чудом сохранились). В 1946 г. он возглавляет Культурбунд. В
1947-1960 г. Клемперер ведет преподавательскую деятельность в университетах
Грайфсвальда, Халле и Берлина. В 1950 г. становится депутатом от Культурбунда в
Народной палате ГДР. Ему присуждают Национальную премию ГДР III класса (1952),
он избирается действительным членом берлинской Академии наук (1953). В 1952 г.
он вступает в брак с Хадвиг Кирхнер. В 1954 г. выходит в свет фундаментальное
исследование Клемперера, над которым он работал еще до войны (его рукопись
хранилась в Пирне вместе с дневниками): "История французской литературы 18
столетия. Том 1. Век Вольтера". Второй том, "Век Руссо", вышел в 1966 г., уже
после смерти автора. Умер Виктор Клемперер 11 февраля 1960 г.
Жизнь Клемперера до 1945 г. подробно описана в его дневниках и воспоминаниях,
ныне доступных читателям: Curriculum vitae. Erinnerungen 1881-1918 (1989); Leben
sammeln, nicht fragen wozu und warum. Tagebcher 1918-1932 (1996); Ich will
Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebcher 1933-1945 (1995); Und so ist alles
schwankend. Tagebcher Juni bis Dezember 1945(21996). Библиография его трудов
(410 ссылок, состояние на 31 декабря 1956 г.) приведена в сборнике: Im Dienst
der Sprache. Festschrift fr Victor Klemperer. Zum 75. Geburtstag am 9.Oktober
1956. Herausgegeben von Horst Heintze und Erwin Silzer. VEB Max Niemeyer Verlag.
Halle (Saale) 1958. Добрая половина ссылок в библиографии относится к трудам по
романской филологии, четверть - к работам по германистике, остальное - работы по
мировой литературе, по вопросам методологии, педагогики и культуры, проблемам
высшей школы. После Второй мировой войны Клемперер много пишет и выступает с
докладами. Статьи и выступления посвящены возрождению культуры в Германии,
современной языковой ситуации в Германии, чистоте немецкого языка, преодолению
вражды между Германией и Францией и духовной связи этих стран (кстати, он
участвовал в переговорах о мире между Францией и Германией в Саарбрюккене и
Париже). Есть заметка даже о "Великой октябрьской социалистической революции".
За последние годы популярность Клемперера в Германии очень выросла. В середине
90-х годов разразился настоящий бум, связанный с его книгами. Их печатают,
читают по радио и в театре, снимают на их основе документальный фильм. Вот
несколько фактов, взятых из прессы.
В сообщении агентства dpa от 5 мая 1995 г. говорится: "Берлинское издательство
Aufbau-Verlag продало права на издание в США "Дневников" Виктора Клемперера
(1933-1945) за рекордную сумму более 840 000 марок. Как сообщает издательство,
контракт с нью-йоркским издательством Random House предполагает выплату самой
большой суммы, которая когда-либо была заплачена за права на перевод в США
немецкой книги". В заметке "Sddeutsche Zeitung" от 4 мая 1995 г. на ту же тему
говорится подробнее: поначалу одно нью-йоркское издательство предложило за права
всего 20 000 долларов, далее развернулся торг, напоминающий аукцион, в котором
победило издательство Random House, предложившее 550 000 долларов. (Не правда
ли, эти сообщения легко вписываются в главу "Проклятие суперлатива"?)
27 ноября 1995 г. в Мюнхенском университете состоялась церемония присуждения
Клемпереру (посмертно) антифашистской Премии имени брата и сестры Шолль за
дневники, которые представляют собой важный документ, показывающий страдания
еврейского народа при нацистском режиме. Премия в 20 000 марок вручена издателю
дневников и вдове (второй жене) писателя. С речью, названной "Принцип -
точность" выступил писатель Мартин Вальзер. "У Клемперера учишься: надо думать о
своей совести, а не следить за совестью других людей".
В 1995 г. сценарист из Лейпцига Петер Штайнбах взялся за сценарий
документального 13-серийного фильма по дневникам Клемперера (1933-1945).
Издательство Aufbau-Verlag продало права кинофирме Neue Filmproduktion Berlin на
выпуск этого фильма, который будет показан в конце 1999 г. по германскому
телеканалу ARD.
6 июня 1996 г. радиостанция DeutschlandRadio начала чтение послевоенных
дневников Клемперера (июнь-декабрь 1945 г.). Программа была рассчитана на 5
передач (читал артист Джерри Вольфф).
В январе 1996 г. в течение 7 дней в мюнхенском театре Kammerspiele проходило
чтение дневников Клемперера, которые он вел в во время нацистского господства.
Актерский ансамбль провел чтения (в общей сложности 84 часа) без всяких
театральных ухищрений.
С 1 марта по 12 апреля 1996 г. в помещении библиотеки Свободного университета
(Берлин) работала выставка, посвященная Клемпереру. На ней были представлены
многочисленные литературоведческие, публицистические работы ученого и, конечно,
его автобиографический труд - воспоминания и дневники за огромный период 19191945
гг.
Почему же раньше об этом человеке знали лишь немногие специалисты? В ФРГ -
понятно, ведь Клемперер после войны вступил в коммунистическую партию, а потому
не вызывал особого доверия в Западной Германии. Но почему - при всех его
заслугах на академическом и общественном поприщах - его имя не упоминалось в
Советском Союзе? До перестройки никакие работы Клемперера не переводились, в
Краткой Литературной Энциклопедии он упоминается однажды, и то мельком, а в
академическую "Историю немецкой литературы" он не попал. Причина, мне кажется,
одна. Дело в том, что в наследии Клемперера есть одна небольшая книга, изданная
в Германии сразу после войны и впоследствии нечасто, но переиздававшаяся, она-то
и заставляла партийных идеологов в ГДР и СССР поеживаться. Эту книгу в русском
переводе читатель и держит в руках. В ней умный, проницательный ученый, человек,
за плечами которого долгая жизнь, гражданин Германии еврейского происхождения,
которого в период, когда Германия строила национал-социализм, каждый день
подстерегала смерть, дает свое объяснение того малопонятного факта, что огромные
массы населения Германии (причем не только "простой" народ, но и "непростой" -
интеллектуалы, аристократы) были в течение 12 лет заражены, охвачены безумием,
последствия которого всем известны. Объяснений этого факта давалось и дается
множество, но Клемперер - ученый-филолог - подходит к проблеме
...Закладка в соц.сетях
