Жанр: Религия
Жизнь Иисуса
...Иисуса это
зрелище, наполнявшее душу других израильтян радостью и гордостью.
"Иерусалим, Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к
тебе, сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов
своих под крылья, и вы не захотели!" - воскликнул он в одну из таких горьких
минут[1048].
Однако многие добрые души все же и здесь, как и в Галилее, были
тронуты. Но гнет господствующего правоверия был так силен, что немногие
осмеливались в этом сознаваться. Боялись уронить себя в глазах иерусалимских
граждан, открыто вступив в школу галилеянина. При этом был риск, что за это
изгонят из синагоги, а в обществе ханжества и ничтожества это считалось
самым ужасным посрамлением[1049]. Кроме того, отлучение от церкви
влекло за собой конфискацию имущества[1050]. Исключение из среды
евреев не означало собой приобретения прав римского гражданства; исключенный
оставался беззащитным от ударов со стороны теократического законодательства,
отличавшегося самой свирепой строгостью. Однажды низшие служители храма,
присутствовавшие при проповеди Иисуса и очарованные ею, пришли поверить свои
сомнения священникам. "Уверовал ли в него кто из начальников или из
фарисеев? - ответили им те. - Но этот народ невежда в Законе, проклят
он"[1051]. Таким образом, Иисус оставался для Иерусалима
провинциалом, которым восхищаются такие же, как и он, провинциалы, но
которого вся аристократия нации отвергает. Начальников школ здесь было
слишком много для того, чтобы появление одного лишнего кого-либо особенно
поражало. Голос его имел мало влияния в Иерусалиме. Предрассудки расы и
секты, непосредственные враги евангельского духа, здесь чересчур
укоренились.
Учение Иисуса по необходимости значительно видоизменилось в этом новом
мире. Его прекрасные проповеди, эффект которых был всегда рассчитан на
молодое воображение и чистую нравственную совесть слушателей, падали здесь
на каменистую почву. И сам он, чувствовавший себя так хорошо на берегах
своего прелестного маленького озера, здесь стеснялся, терял почву под ногами
перед лицом мира педантов. Его вечные заявления о самом себе начали
принимать несколько скучный характер[1052]. Ему пришлось
сделаться толкователем, юристом, экзегетом, теологом. Его беседы,
обыкновенно полные прелести, превратились в трескучие
диспуты[1053], в бесконечные схоластические битвы. Его
гармоничный гений напрягался над нелепыми аргу-ментациями по поводу Закона и
пророков[1054], и мы предпочли бы не видать его иной раз в роли
нападающей стороны[1055]. С досадной уступчивостью он позволял
лукавым спорщикам подвергать себя ненужному допросу[1056]. Вообще
он выходил из затруднений с большой находчивостью. Правда, нередко его
рассуждения бывали хитроумными (душевная простота и хитроумие соприкасаются
между собой: когда простодушный человек пускается в рассуждения, он всегда
становится немного софистом); можно сказать, что иногда он ищет
недоразумений и умышленно запутывает их[1057]; аргументация его,
если судить по правилам аристоте-левой логики, весьма слаба. Но когда
представлялся случай выказаться его несравненному по чарующей силе уму, то
это был настоящий триумф. Однажды попробовали поставить его в
затруднительное положение, представив ему женщину, обвиненную в
прелюбодеянии, и потребовав у него указаний, как следует поступить с ней.
Всем известен великолепный ответ Иисуса[1058]. Самая тонкая
насмешливость светского человека, смягченная добротой, не могла бы
выразиться более изящно. Но глупцы менее всего в состоянии прощать уму,
который сочетается с нравственным величием. Произнеся эти столь справедливые
и чистые слова: "Кто из вас без греха, первый брось в нее камень!", Иисус
пронзил сердце лицемера и тем самым подписал свой смертный приговор.
Действительно, очень возможно, что не будь раздражения, вызванного
столь горькими обидами, Иисус долго оставался бы незамеченным и, быть может,
затерялся бы среди страшной грозы, которая в скором' времени должна была
смести всю еврейскую нацию целиком. Первосвященники и саддукеи относились к
нему скорее с презрением, нежели с ненавистью. Знатные пер-восвященнические
фамилии, Воетусимы, фамилия Анны, обнаруживали свой фанатизм только коща
дело касалось их спокойствия. Саддукеи, подобно Иисусу, отрицали "предания"
фарисеев[1059]. По удивительно странной случайности эти
неверующие, отрицавшие воскресение, устный Закон, существование ангелов,
были настоящими евреями; вернее было бы сказать, что так как древний Закон
по своей простоте уже не удовлетворял религиозным потребностям эпохи, то те
люди, которые держались его с буквальной точностью и отвергали современные
измышления, производила на набожных лиц впечатление нечестивцев, почти так
же, как в наше время евангелический протестант в ортодоксальных странах
представляется неверующим. Во всяком случае, не от такой партии могла
исходить достаточно резкая реакция против Иисуса. Официальный
первосвященник, обращавший все внимание лишь на политическую власть и
находившийся с ней в тесном общении, ничего не понимал в этих движениях
энтузиастов. Тревогу забила фарисейская буржуазия, бесчисленные соферимы,
или книжники, которые жили наукой о "преданиях" и которым действительно
угрожала доктрина нового учителя, затрагивавшая их предубеждения или их
интересы.
Фарисеи постоянно пытались увлечь Иисуса на почву политических вопросов
и набросить на него подозрение в учасгии в партии Иуды Гавлонита. Прием этот
был очень искусен; нужно было обладать глубоким простодушием Иисуса, чтобы
не навлечь на себя неудовольствия со стороны римской власти, невзирая на
провозглашение им Царства Божия. Фарисеи хотели раскрыть эту двусмысленность
и заставить его объясниться. Однажды группа фарисеев и политиков, известных
под именем "иродиан" (вероятно, Воетусимы), подошли к нему и под видом
благочестивой ревнительности спросили его: "Учитель, мы знаем, что ты
справедлив и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении
кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо. Итак скажи нам: как тебе
кажется? позволительно ли давать подать кесарю или нет?" Они надеялись
получить ответ, который послужил бы предлогом для того, чтобы выдать его
Пилату. Ответ Иисуса был великолепен. Он велел показать ему изображение на
монете: "Отдайте кесарево кесарю, а Божие Богу", - ответил
он[1060]. Глубокая мысль, предрешившая будущее христианства!
Мысль полнейшего спиритуализма и удивительно верная, на которой было
основано различие между духовным и светским мирами, которая также легла в
основу истинного либерализма и истинного христианства!
Его кроткий и проникновенный гений внушал ему, когда он оставался
наедине с своими учениками, выражения, исполненные необыкновенной чарующей
привлекательности. "Истинно, истинно говорю вам, кто не дверью входит во
двор овчий, тот вор и разбойник; а входящий дверью есть истинный пастырь
овцам. Овцы слушаются голоса его; и он зовет своих овец по имени и выводит
их на пастбища; он идет перед ними, и овцы за ним идут, потому что знают
голос его. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить.
Наемник, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и
бежит. Я есмь пастырь добрый; и знаю Моих овец, и Мои овцы знают Меня, и Я
жизнь Мою полагаю за них"[1061]. Мысль, что приближается развязка
кризиса человечества, часто повторяется в его поучениях. "Когда смоковница,
- говорил он, - покрывается молодыми ветвями и пускает листья, то знайте,
что близко лето. Возведите ваши очи и посмотрите на мир: он побелел и поспел
к жатве"[1062].
Вся сила его красноречия обнаруживается каждый раз, когда ему
приходится бороться с лицемерием. "На Моисеевом седалище сели книжники и
фарисеи; и так все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по
делам же их не поступайте, ибо они говорят и не делают. Связывают бремена
тяжелые и не-удобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и
перстом двинуть их".
"Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди; расширяют
хранилища свои[1063] и увеличивают воскрилия одежд
своих[1064]; также любят предвозлежания на пиршествах и
председания в синагогах; и приветствия в народных собраниях и чтобы люди
звали их: Учитель! Горе им!.."
"Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что взяли ключ разумения,
чтобы затворить Царство Небесное человекам![1065] Ибо сами не
входите и хотящих войти не допускаете. Горе вам, что поедаете домы вдов и
лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение. Горе вам, что
обходите море и сушу, дабы обратить хотя бы одного, и когда это случится,
делаете его сыном геенны! Горе вам, ибо вы, как гробы скрытые, над которыми
люди ходят, и не знают того!"[1066]
"Неразумные и слепые! Вы даете десятину с мяты, аниса и тмина, и
оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и
того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда
поглощающие!"
"Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и
блюда[1067], между тем как внутри они полны хищения и неправды.
Фарисей слепой[1068], очисти прежде внутренность чаши и блюда,
чтобы чиста была и внешность их"[1069].
"Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным
гробам[1070], которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны
костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людям
праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония".
"Горе вам, книжники и фарисеи, и лицемеры, что строите гробницы
пророкам и украшаете памятники праведных, и говорите: если бы мы были во дни
отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков! Таким
образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые
избили пророков; дополняйте же меру отцов ваших. Потому-то премудрость Божия
сказала:[1071] "Вот, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и
книжников: и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших
и гнать из города в город; да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на
земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, сына
Варахиина[1072], которого вы убили между храмом и жертвенником".'
"Истинно говорю вам, что все сие придет на народ сей"[1073].
Его грозный догмат о праве язычников войти в Царство Небесное, мысль,
что Царство Божие достанется другим, так как те, кому оно предназначалось,
не захотели его[1074], повторялась в виде кровной угрозы,
направленной против аристократии, и самый титул Сына Божия, который он
открыто присваивал себе в своих живых притчах[1075], причем враги
его играют в них роль убийц небесных посланцев, был вызовом, брошенным
легальному иудаизму. Смелый призыв, с которым он обращался к смиренным, был
еще большим соблазном. Он объявил, что и пришел просветить слепых и ослепить
тех, которые думают, что видят[1076]. Однажды его неудовольствие
против храма вылилось в следующих неосторожных словах: "Я разрушу храм сей
рукотворный и через три дня воздвигну другой
нерукотворный"[1077]. Неизвестно, что под этим разумел Иисус,
ученики же его старались отыскивать в этих словах разного рода весьма
натянутые аллегории. Но так как нужен был только предлог, то слова эти были
тотчас же подхвачены. Они будут приведены в виде улик в смертном приговоре
Иисуса, их будут кричать ему в последние минуты его мучений на Голгофе. Эти
ожесточенные споры всегда кончались бурей. Фарисеи бросали в него
камнями[1078]; но этим они только исполняли правило Закона,
предписывавшего побивать камнями, не выслушивая, каждого пророка, даже
совершающего чудеса, который стал бы совращать народ из старой
веры[1079]. В других случаях они называли его безумным, одержимым
бесом, самаритянином[1080] или даже пытались убить
его[1081]. Слова его запоминали, чтобы привлечь его к
ответственности по законам нетерпимой теократии, которые не были отменены
римским владычеством[1082].
Глава XXII Замыслы врагов Иисуса.
Иисус провел в Иерусалиме осень и часть зимы. В это время года здесь
бывает довольно холодно[1083]. Обыкновенно он прогуливался в
портике Соломона и по его крытым галереям[1084]. Этот портик,
единственный сохранившийся из построек древнего храма, состоял из двух
галерей, образованных двумя рядами колонн и стеной, господствовавшей над
долиной Кедронской[1085]. Выход отсюда наружу был через Сузские
ворота, остатки которых еще видны внутри места, называемого ныне "Золочеными
Воротами"[1086]. По другой стороне долины в то время уже
существовали украшавшие ее пышные гробницы. Некоторые из находящихся здесь
монументов были воздвигнуты, быть может, в память древних
пророков[1087], о которых помышлял Иисус, когда, сидя под
портиком, громил официальные классы, давшие за этими колоссальными массами
приют своему лицемерию и своему тщеславию[1088].
В конце декабря в Иерусалиме праздновался день очищения храма после
святотатства Антиоха Епифана[1089], праздник установленный в
память этого события Иудой Маккавеем. Торжество это носило название
"праздника обновления или огней", потому что в течение восьми дней, которые
он продолжался, во всех домах постоянно были зажжены все
лампады[1090]. Вскоре после этого Иисус предпринял путешествие в
Перею и на берега Иордана, то есть в те самые местности, которые он посетил
несколько лет тому назад, когда еще был последователем школы
Иоанна[1091], и где он, как и другие, получил крещение. Здесь он,
по-видимому, несколько утешился, особенно в Иерихоне. В этом городе
находилась довольно значительная таможня, потому ли, что он был расположен в
исходной точке весьма важного пути, или потому, что здесь существовали
плантации ароматных трав и богатые фермы[1092]. Главный сборщик
податей Закхей, человек богатый, пожелал видеть Иисуса[1093]. Так
как он был маленького роста, то взобрался на сикомору возле дороги, по
которой должно было двигаться шествие. Иисус был тронут такой наивностью
довольно высокопоставленного должностного лица. Он пожелал остановиться у
Закхея, рискуя вызвать этим целый скандал. Действительно, многие сильно
роптали, видя, что он оказывает честь своего посещения дому грешника. Уходя,
Иисус назвал своего хозяина добрым чадом Авраама, и как бы с тем, чтобы
сильнее задеть правоверных, Закхей сделался праведником: говорят, будто он
раздал половину своего имения бедным и возместил вчетверо все
несправедливости, которые он мог совершить. Но не в этом одном заключалось
удовольствие, полученное здесь Иисусом. При выходе из города нищий, по имени
Вартнмей[1094], очень порадовал его, упорно называя его "сыном
Давидовым", хотя многие заставляли его молчать. На один момент казалось, что
в этой стране, представлявшей много сходства с северными провинциями,
открывается ряд таких же чудес, как и в Галилее. Прелестный оазис Иерихона,
в то время хорошо орошенный, должен был представляться одним из самых
красивых мест в Сирии. Иосиф говорит о нем с тем же восхищением, как о
Галилее, и так же, как и Галилею, называет "божественной
страной"[1095].
Окончив это в некотором роде паломничество в местность своей
первоначальной пророческой деятельности, Иисус возвратился в свое любимое
местопребывание в Вифании[1096]. Верных галилеян, находившихся в
Иерусалиме, больше всего огорчало то, что здесь не было совершено ни одного
чуда. Друзья Иисуса, истомившись тем дурным приемом, который Царство Божие
встретило в столице, иногда жаждали великого чуда, которое нанесло бы
сильный удар иерусалимскому неверию. Им казалось, что всего убедительнее
подействовало бы воскресение из мертвых. Можно предполагать, что Мария и
Марфа признались в этом Иисусу. Слухи уже приписывали ему два-три факта в
этом роде[1097]. "Если кто-нибудь воскреснет из мертвых, - без
сомнения, говорили ему эти благочестивые сестры, - то, быть может, живые и
покаются". - "Нет, - должен был ответить им Иисус, - если бы кто и из
мертвых воскрес, не поверят"[1098]. Припоминая один из его
рассказов, именно, о добром нищем, покрытом язвами, который умер и отнесен
был ангелами на лоно Авраама[1099], можно допустить, что тут же
он прибавил: "Если бы и Лазарь вернулся, то не поверили бы". Впоследствии по
этому поводу возникли разного рода недоумения. Предположение превратилось в
совершившийся факт. Заговорили об воскресшем Лазаре, о непростительном
упорстве, которое нужно было иметь, чтобы устоять даже и перед таким
свидетельством. "Язвы" Лазаря и "проказа" Симона слились между
собой[1100], и в предании сохранилось, что у Марии и Марфы был
брат по имени Лазарь[1101], которого Иисус воскресил из
мертвых[1102]. Кто изведал из каких несообразностей, из какого
вздора возникают сплетни в восточных городах, тот не сочтет невозможным,
чтобы такого рода слух распространился по Иерусалиму еще при жизни Иисуса и
повел бы за собой пагубные для него последствия.
Действительно, довольно веские основания позволяют думать, что
некоторые причины, исходившие из Вифании, содействовали тому, чтобы ускорить
гибель Иисуса[1103]. По некоторым данным можно заподозрить, что
семья из Вифании совершила какую-нибудь неосторожность или допустила
какие-либо излишества в своем усердии. Быть может, горячее желание зажать
рот тем, кто обидно отрицал божественность миссии Иисуса, их друга, увлекло
этих страстных его поклонников за границы всякого благоразумия. Надо также
припомнить, что в нечистой и тяжелой городской атмосфере Иерусалима Иисус не
был уже самим собой. По вине людей, а не его лично, совесть его утратила
свою первоначальную чистоту. Доведенный до отчаяния, до крайностей, он уже
не владел собой. Миссия его подавляла его, и он отдавался течению. Спустя
несколько дней смерти предстояло возвратить ему его божественную свободу и
вырвать его из власти роковых, с часу на час все более настоятельных
требований роли, которую было все труднее и труднее выдерживать.
Контраст между постоянно нарастающей экзальтацией его и равнодушием
евреев все более и более усиливался. В то же время общественные власти все
более ожесточались против него. В феврале или в начале марта первосвященники
собрали совет[1104], на котором был поставлен вопрос, могут ли
Иисус и иудаизм существовать совместно? Поставить такой вопрос то же, что
решить его, и первосвященник, не будучи даже пророком, как это думает
евангелист, мог с полной уверенностью произнести свою кровавую аксиому:
"Лучше, чтобы один человек умер за весь народ".
"Первосвященником на этот год", говоря языком четвертого Евангелия,
прекрасно выражающего этими словами то состояние упадка, в котором тогда
находилась первосвященническая власть, был Иосиф Каиафа, назначенный
Валерием Гратом и всецело преданный римлянам. С тех пор как Иерусалимом
управляли прокураторы, должность первосвященника стала сменяемой; смена
первосвященников происходила почти ежегодно[1105]. Тем не менее
Каиафа продержался долее других. Он вступил в эту должность в 25 и потерял
ее только в 36 году. О характере его нам ничего не известно. Судя по многим
обстоятельствам, можно думать, что власть его была лишь номинальной. Рядом с
ним и над ним мы постоянно встречаем другое лицо, пользовавшееся,
по-видимому, преобладающим значением в тот решительный момент, которым мы в
настоящее время занимаемся.
Лицом этим был тесть Каиафы, Ханан или Анна[1106], сын Сета,
старый смещенный первосвященник, в сущности, сохранявший за собой всю власть
благодаря этой постоянной смене первосвященников. Он был назначен
первосвященником при легате Квиринии в 7 г. по Р. X. При вступлении Тиверия,
в 14 г., он потерял это место, но продолжал пользоваться большим влиянием.
Его по-прежцему называли первосвященником, хотя он уже и не занимал этой
должности[1107], с ним совещались во всех важных случаях.
Должность первосвященника оставалась в руках его рода в течение пятидесяти
лет почти без перерыва; пятеро из его сыновей занимали ее один после
другого[1108], не считая Каиафы, который был его зятем. Это был,
что называется, "перво-священнический род", как будто бы самая должность
сделалась наследственной[1109]. Все высшие должности при храме
тоже были почти в полном распоряжении этой семьи[1110]. Правда, в
первосвя-щенничестве с фамилией Анны чередовался и другой род, именно,
Воэта[1111]. Но Воэтусимы, обязанные своим богатством одному
обстоятельству, которое делало им мало чести, далеко не пользовались таким
же уважением среди благочестивой буржуазии. Таким образом, главой
первосвященнической партии в действительности был Анна. Каиафа ничего не
делал по собственному почину; их имена привыкли соединять вместе, и притом
имя Анны всегда даже ставилось впереди[1112]. Очень понятно, что
при таком порядке назначения первосвященников на год и при передаче этой
должности по капризу прокураторов, старый первосвященник, хранитель древних
традиций, на глазах которого друг за другом следовали роды гораздо более
молодые, нежели его, пользовавшийся достаточным влиянием для того, чтобы
власть переходила в руки лиц, подчиненных ему по родственным связям, сам по
себе был весьма важной особой. Подобно всей храмовой
аристократии[1113] он также был саддукеем, принадлежал к секте,
которая, по словам Иосифа, отличалась особенно жестокими
приговорами[1114]. Все его сыновья были тоже горячими
преследователями. По распоряжению одного из них, которого звали, как и отца
его, Анной, был побит камнями Иаков, брат Господа, при условиях, в которых
есть много сходства с обстоятельствами, сопровождавшими смерть
Иисуса[1115]. Весь этот род отличался коварством, смелостью и
жестокостью[1116], той особенной, презрительной и подозрительной
злобой, которой характеризуется еврейская политика. Таким образом,
ответственность за все последующие события, которые здесь будут описаны,
всей своей тяжестью падает на Анну и его род. Иисуса умертвил именно Анна
(или, если угодно, партия, представителем которой он был). Анна был главным
виновником этой ужасной драмы, и проклятия человечества должны бы всей
тяжестью тяготеть скорее на нем, нежели на Каиафе или на Пилате.
. Автор четвертого Евангелия влагает в уста Каиафы то решительное
слово, которое повлекло за собой смертный приговор Иисусу[1117].
Предполагалось, что первосвященник обладает некоторым даром пророчества;
таким образом, для христианской общины его изречение получало глубокий смысл
оракула. Но, в сущности, кто бы ни произнес его, таково было мнение всей
перво-священнической партии. Партия эта всегда сильно противодействовала
соблазну народа. Она старалась арестовывать религиозных энтузиастов, ибо не
без основания предвидела, что они доведут своими возбуждающими проповедями
страну до полной гибели. Хотя движение, вызванное Иисусом, не заключало в
себе ничего политического, священники предвидели, что последствием его в
конце концов будет обострение римского ига и ниспровержение храма, источника
их богатств и почестей[1118]. Несомненно, что причины, которым
суждено было спустя тридцать пять лет повлечь за собой разрушение
Иерусалима, лежали в других явлениях, а не в нарождающемся христианстве. Тем
не менее нельзя утверждать, что мотив, на который в данном случае ссылались
священники, был настолько неправдоподобен, чтобы усматривать в нем одну
только злую волю. В общем, если бы Иисус имел успех, то он действительно
привел бы еврейскую нацию к погибели. Следовательно, исходя из принципов,
прочно установленных всей древней политикой, Анна и Каиафа были вправе
сказать: "Лучше нам, чтобы один человек погиб за людей, нежели чтоб весь
народ погиб". По нашему мнению, такое рассуждение не может быть терпимо. Но
оно свойственно всем консервативным партиям с самого возникновения
человеческих обществ. "Партия порядка" (я употребляю это выражение в его
узком и низменном смысле) всегда была одинакова. Полагая, что все назначение
правительства сводится к тому, чтобы не допускать народных волнений, она
думает, что совершает патриотическое дело, предупреждая с помощью
юридического убийства бурное кровопролитие. Нимало не заботясь о будущем,
она не помышляет о том, что, объявляя войну всякой инициативе, она рискует
вступить в борьбу с идеей, которой суждено рано или поздно восторжествовать.
Смерть Иисуса была одним из тысячи случаев применения подобной политики.
Движение, во главе которого он стоял, было чисто духовным; но это было
движение; с этого момента люди порядка, убежденные в том, что существеннее
всего для человечества, чтобы о
...Поділитися у соцмережах
