Жанр: Религия
Жизнь Иисуса
...здесь не приложимы те же рассуждения, как
относительно Евангелия от Луки. Дата, выведенная из той или другой главы
(как, например, Матфея, XXIX, или Марка, ХШ), строго говоря, не может быть
отнесена ко всему труду, ибо оба труда составлены из отрывков различных эпох
и весьма разнообразного происхождения. В общем, третье Евангелие,
по-видимому, написано позднее двух первых и носит на себе следы гораздо
более старинной редакции. Там не менее, из этого не следует заключать, что
оба Евангелия, Марка и Матфея, были уже в том виде, в каком мы их знаем,
когда писал Лука. Эти две книги, приписываемые Матфею и Марку,
действительно, в течение долгого времени находились до некоторой степени в
неизвестности и подвергались сомнениям. В этом отношении мы можем сослаться
на свидетельство капитальной важности из эпохи первой половины II века. Оно
принадлежит Папию, епископу Гиераполиса, человеку серьезному, знатоку
предания, в течение всей своей жизни внимательно собиравшему все, что можно
было узнать о личности Иисуса[28]. Заявив, что в такого рода
вопросах он отдает предпочтение устному преданию перед книгой, Папий
упоминает о двух сочинениях, посвященных деяниям и словам Иисуса: 1)
рукопись Марка, переводчика апостола Петра, краткая, неполная, составленная
без хронологического порядка, обнимающая собой повествования и речи
(lechthenia е prachthenta), написанная по показаниям и воспоминаниям
апостола Петра[29]; 2) сборник сентенций (logia) на
еврейском[30] языке, написанный МатФесм, "которого всякий
переводил[31], как умел". Несомненно, что эти две характеристики
вполне отвечают общей физиономии обеих книг, ныне называемых Евангелием от
Матфея и Евангелием от Марка, из коих первое отличается своими длинными
речами, а второе особенной анекдотичностью; последнее гораздо точнее первого
в отношении мелких фактов, кратко до сухости, бедно изречениями, довольно
плохо составлено. Но все же нельзя было бы утверждать, что эти книги, в том
виде, как мы их знаем, абсолютно тождественны с теми, которые имел перед
собою Папий, прежде всего потому, что, по словам Папия, сочинение Матфея
состояло исключительно из изречений на еврейском языке и ходило по рукам в
виде. различных переводов, и затем потому, что рукописи Матфея и Марка
представлялись Папию совершенно отличными одна от другой, редактированными
совершенно различно и притом написанными на разных языках. Между тем тексты
Евангелия от Матфея и Евангелия от Марка а их настоящем виде представляют
параллельные части, настолько длинные и настолько тождественные, что следует
предполагать или что последний редактор второго Евангелия имел перед собой
первое, или что оба Евангелия скопированы с одного общего прототипа.
Наиболее вероятным представляется, что ни то, ни другое Евангелие не дошли
до нас в оригинальной редакции и что оба наши первые Евангелия представляют
собой уже переделки, в которых пробелы одного были пополнены текстом
другого. В самом деле, каждому было желательно иметь более полный экземпляр.
Христианин, в экземпляре которого были одни изречения, хотел пополнить его
повествованиями, и наоборот. Таким образом, Евангелие от Матфея заимствовало
почти все анекдоты, передаваемые Марком, а Евангелие от Марка ныне содержит
массу черт, взятых из Logia Матфея. Сверх того, каждый черпал широкой рукой
из евангельских преданий, циркулировавших вокруг него. Предания эти
настолько мало использованы Евангелиями, что и Деяния апостолов, и творения
более древних Отцов церкви цитируют много изречений Иисуса, которые
представляются подлинными и которых нет в известных нам Евангелиях.
Для занимающего нас предмета не имеет особого значения углубляться
далее в такой тонкий анализ, и, в некотором роде, восстанавливать, с одной
стороны, оригинальные Logia Матфея, а, с другой, первоначальное
повествование в том виде, как оно вышло из-под пера Марка. Без сомнения,
Logia для нас представлены в больших речах Иисуса, которые занимают большую
часть первого Евангелия. Эти речи, если их выделить из всего прочего,
образуют нечто целое и законченное. Что касается, повествовательной части,
первого и второго. Евангелий, то, по-видимому, она: основана на;
общем-документе, текст которого можно отличать то в одном, то в другом;
второе Евангелие, в том виде, как мы его теперь читаем, представляет собой
воспроизведение этого текста с очень, небольшими изменениями. Другими
словами, жизнеописание Иисуса у синоптиков основывается, на двух
оригинальных документах: 1) на изречениях Иисуса, собранных апостолом
МатФесм, и 2) на сборнике анекдотов и личных справок, составленных Марком,
по воспоминаниям Петра. Можно сказать, что мы имеем оба эти документа, с
примесью данных другого происхождения, в лице двух первых Евангелий, не без
основания именуемых "Евангелием от Матфея" и "Евангелием от Марка".
Во всяком случае несомненно, что изречения Иисуса уже очень рано были
записаны на арамейском языке, и так же рано были записаны его замечательные
деяния. То не были определенные, догматически установленные, тексты. Кроме
Евангелий, дошедших до нас, была еще масса других, выражавших притязания на
то, что они представляют собою показания очевидцев[32]. Этим
рукописям придавали мало значения,
и такие собиратели, как Папин, открыто предпочитали им устные
предания[33]. Так как, кроме того, все ожидали близкого конца
мира, то никто не заботился сочинять книги для будущего; дело шло лишь о
том, чтобы сохранить у себя в душе живой образ того, кого надеялись скоро
увидать грядущим в облаках. Отсюда произошло, что евангельские тексты в
течение ста пятидесяти лет пользовались лишь небольшим авторитетом. Не
затруднялись вводить в них добавления, различным образом комбинировать,
пополнять одни другими. Бедняк, имеющий всего лишь одну книгу, желает, чтобы
в ней было все, что ему по сердцу. Книжечки эти ходили по рукам; каждый
вписывал на полях своего экземпляра слова, притчи, которые он слыхал
тае-либо и которые почему-либо его поразили[34]. Таким образом,
прекраснейшее произведение в мире создано при помощи безымянного, вполне
народного сотрудничества. Ни одна из редакций не имела абсолютной ценности.
Два послания, приписываемые Клименту Римскому, цитируют слова Иисуса с
заметными вариациями[35]. Иустин, часто ссылающийся на труд,
который он называет "Воспоминаниями апостолов", имел перед глазами
евангельские документы, несколько отличные от дошедших до нас; во всяком
случае, он нимало не заботился о том, чтобы приводить их
текстуально[36]. Тот же характер представляют евангельские цитаты
в псевдо-климентовских проповедях евионитского происхождения. Вся суть была
в духе, а не в букве. Только когда предание стало ослабевать во второй
половине II века, тексты с именами апостолов или апостольских мужей получили
решающее авторитетное значение и силу закона. Но и тогда свободные сочинения
не запрещались абсолютно; по примеру Луки, все продолжали создавать для себя
частные Евангелия, различным образом соединяя в одно целое более древние
тексты[37].
Кто бы не признал ценности документов, составленных таким образом из
трогательных воспоминаний, из наивных повествований двух первых христианских
поколений, еще преисполненных сильным впечатлением, которое произвел
знаменитый основатель и которое, по-видимому, значительно его пережило?
Прибавим еще, что Евангелия, о которых идет речь, по-видимому, представляют
произведение ветви христианской семьи, стоявшей наиболее близко к Иисусу.
Последняя редакционная работа над текстом, который носит имя Матфея,
по-видимому, была сделана в одной из местностей, расположенных к
северо-западу от Палестины, в Гавлониде, Гауране или Вифании, где многие
христиане искали убежища в эпоху римской войны, где еще во II веке
встречались родственники Иисуса и где первое галилейское направление
сохранилось долее, нежели где-либо.
До сих пор мы говорили только о трех так называемых синоптических
Евангелиях. Нам остается еще рассмотреть четвертое, которое носит имя
Иоанна. Здесь вопрос значительно труднее. Наиболее близкий ученик Иоанна,
Поликарп, часто цитирующий синоптиков в своем послании к филиппийцам, совсем
не упоминает о четвертом Евангелии. Папий, который тоже имел отношение к
школе Иоанна и который если и не был учеником Иоанна, как думает Ириней, то
часто посещал его непосредственных учеников, Папий, страстно собиравший все
устные повествования об Иисусе, не говорит ни слова о жизнеописании Иисуса,
написанном апостолом Иоанном[38]. Если бы такое упоминание
находилось в его труде, то Евсевий, который выискивает у него все, что может
служить материалом для истории литературы апостольского века, без сомнения,
отметил бы такой факт[39]. Иустин, быть может, знал четвертое
Евангелие; но, несомненно, он не считал его трудом апостола Иоанна, ибо,
вполне определенно указывая на этого апостола как на автора Апокалипсиса, он
абсолютно не считается с четвертым Евангелием в многочисленных данных о
жизни Иисуса, которые он извлекает из "Воспоминаний апостолов"; более того,
во всех случаях, где замечается противоречие между четвертым Евангелием и
синоптиками, он становится на сторону мнения, диаметрально противоположного
четвертому Евангелию[40]. Это тем удивительнее, что догматические
тенденции этого Евангелия совершенно соответствуют взглядам самого Иустина.
То же самое следует сказать о лже-климентовых проповедях. Слова Иисуса,
цитируемые этой книгой, синоптического типа. В двух или трех
местах[41] есть, по-видимому, заимствования из четвертого
Евангелия. Но, конечно, автор "Проповедей" не придает этому Евангелию
апостольской авторитетности, так как по многим пунктам он вступает с ним в
очевидное противоречие. Марсион (около 140 г.), по-видимому, также не знал
этого Евангелия или не приписывал ему никакого значения[42]; это
Евангелие так хорошо отвечало его идеям, что, без сомнения, если бы оно было
ему известно, он с восторгом принял бы его и в своем стремлении обладать
идеальным Евангелием был бы вынужден составлять для себя исправленное
издание Евангелия Луки. Наконец, апокрифические Евангелия, которые можно
относить ко II веку, как, например, Первоевангелие Иакова, Евангелие Фомы
Израильтянина[43], пользовались как канвой синоптиками и вовсе не
считались с Евангелием от Иоанна.
Не менее существенны недоразумения, с которыми мы сталкиваемся при
чтении самого Евангелия от Иоанна. Каким образом рядом с точными и
определенными указаниями, в которых по временам чувствуется свидетель,
очевидец, попадаются речи, совершенно отличные от тех, которые приводятся
МатФесм? Каким образом в разбираемом Евангелии нет ни одной притчи, ни
заклинания бесов? Как объяснить себе, что наряду с общим планом
жизнеописания Иисуса, в некоторых отношениях более удовлетворительным и
более точным, нежели у синоптиков, встречаются странные места, в которых
чувствуются догматические тенденции самого редактора, идеи, довольно чуждые
Иисусу, а по временам и указания, заставляющие относиться к добросовестности
автора с известной осторожностью? Как, наконец, объяснить, наряду с самыми
чистыми, самыми справедливыми, поистине евангельскими взглядами, эти темные
стороны, в которых мы привыкли узнавать вставки пламенного сектанта? Мог ли,
в самом деле, Иоанн, сын Зеведеев, брат Иакова (о котором, однако, ни разу
не упоминается в четвертом Евангелии), написать на греческом языке эти
лекции отвлеченной метафизики, не имеющие ничего себе подобного у
синоптиков? Мог ли автор Апокалипсиса[44], по существу своему
иудаист, в течение немногих лет[45] до такой степени отделаться
от своего стиля и идей? Мог ли "апостол среди обрезанных"[46]
составить сочинение, более враждебное к иудаизму, нежели все сочинения
Павла, труд, в котором слово "иудей" почти равносильно понятию "врага
Иисуса"?[47] Мог ли тот апостол, на пример которого ссылались в
пользу своего мнения[48] приверженцы празднования еврейской
Пасхи, говорить с некоторого рода презрением о "праздниках иудеев", "Пасхе
иудеев"?[49] Все это весьма серьезно, и что касается лично меня,
то я совершенно не допускаю мысли, чтобы четвертое Евангелие было написано
пером бывшего галилейского рыбака. Но что вообще это Евангелие вышло около
конца I или в начале II века из одной из школ Малой Азии, примыкавшей к
Иоанну, что оно представляет собой вариант жизнеописания учителя,
заслуживающий, чтобы его не только принимали во внимание, но нередко даже и
предпочитали другим, это доказано с известной степенью вероятности как
внешними признаками, так и изучением самого документа, о котором идет речь.
Прежде всего, никто не выражает сомнений в том, что четвертое Евангелие
уже существовало около 170 г. В эту эпоху в Лаодицее на р. Лике возник спор
относительно Пасхи, в котором наше Евангелие[50] сыграло решающую
роль. Аполлинарий[51], Афенагор[52],
Полихрат[53], автор послания к церквам в Вене и
Лионе[54] и, проповедовали идею, которая вскоре должна была
сделаться ортодоксальной, руководствуясь Евангелием Иоанна. Феофил
Антиохийский (около 180 г.) говорит положительно, что автор четвертого
Евангелия - Иоанн[55]. Ириней[56] и канон Мура-тори
констатируют полное торжество нашего Евангелия, после чего сомнениям в нем
уже нет места[57].
Но если к 170 г. четвертое Евангелие является уже творением апостола
Иоанна и признается вполне авторитетным, то очевидно, что оно не могло быть
написано лишь незадолго перед тем. По-видимому, им уже пользовался
Татиен[58], автор послания к Диогену[59]. Роль нашего
Евангелия в гностицизме и, в частности, в системе Валентина[60],
в монтанизме[61], в споре, поднятом алогами[62], не
менее замечательна, и со второй половины II века это Евангелие оказывается
замешанным во всех спорах и является краеугольным камнем в развитии догмата.
Развитие школы Иоанна в течение II века замечается отчетливее
других[63]; Иринеи вышел из школы Иоанна, и между ним и апостолом
стоял только один Поликарп. Иринеи же не выражает и тени сомнения насчет
достоверности четвертого Евангелия. Прибавим, что первое послание,
приписываемое Св. Иоанну, по всем видимостям, принадлежит тому же автору,
как и четвертое Евангелие[64]; послание же это было, по-видимому,
известно Поликарпу[65]; утверждают, что его цитировал и
Папий[66]; Иринеи признает автором его Иоанна[67].
Теперь, если мы станем искать разъяснений в самом этом творении, то
прежде всего мы заметим, что автор его всюду говорит в качестве
свидетеля-очевидца. Он желает выдать себя за апостола Иоанна; совершенно
ясно, что он везде преследует интересы этого апостола. На каждой странице
обнаруживается намерение усилить авторитет сына Зеведеева, показать, что он
был предпочтен Иисусом и был просвещен более других учеников[68],
что во всех торжественных случаях (на Тайной вечери, на Голгофе, у гроба)
ему принадлежало первое место. Местами просвечивают отношения Иоанна к
Петру[69], хотя в общем братские, но не без примеси некоторого
соперничества, или ненависть Иоанна к Иуде[70], возникшая, быть
может, раньше его измены. Иной раз навязывается мысль, что Иоанн, читая в
старости ходившие по рукам евангельские повествования, с одной стороны,
замечал в них некоторые неточности[71], с другой, был задет тем,
что в истории Христа ему не отводили достаточно видного места, и под
влиянием этого начинал диктовать массу вещей, которые ему были известны
лучше, чем другим, и притом с намерением показать, что во многих случаях,
где говорилось только о Петре, он был вместе с ним и даже впереди
его[72]. Эти чувства легкой ревности обнаруживались между
сыновьями Зеведеевыми и прочими учениками еще при жизни
Иисуса[73].
Со времени смерти своего брата Иакова, Иоанн остался единственным
наследником интимных воспоминаний, хранителями которых, по общему признанию,
были эти два апостола. Эти воспоминания могли храниться лицами, окружавшими
Иоанна, и так как понятия той эпохи о литературной добросовестности
значительно отличались от наших, то какой-либо ученик мог взяться за перо
вместо апостола и сделаться вольным редактором его Евангелия или, что
вернее, это сделал кто-либо из тех многочисленных сектантов, наполовину уже
отдавшихся гностицизму, которые еще начиная с конца I века принялись в Малой
Азии коренным образом изменять идею Христа[74]. Он мог также, не
задумываясь, говорить от имени Иоанна, как не задумывался благочестивый
автор второго послания Петра написать его от имени этого апостола.
Отождествляя себя с любимым апостолом Иисуса, он усвоил себе все его
чувствования, вплоть до его слабостей. Отсюда проистекают эти вечные
напоминания
предполагаемого автора о том, что он последний из свидетелей-очевидцев,
оставшихся в живых, отсюда и то удовольствие, с каким он берется
рассказывать об обстоятельствах, которые могли быть известны ему одному.
Отсюда столько черточек мелочной точности, имеющих характер примечаний
истолковывателя: "было шесть часов", "наступила ночь", "имя рабу было Малх",
"они развели огонь, ибо было холодно", "хитон же был
несшитый"[75]. Отсюда, наконец, и беспорядочность изложения,
неправильность в ходе рассказа, бессвязность первых глав; все это признаки
необъяснимые, если исходить из предположения, что разбираемое Евангелие
представляет собой не более, как богословское сочинение без всякого
исторического значения, но эти черты нетрудно объяснить, если смотреть на
рассказ как на воспоминания старца, редактированные без участия того, кому
они принадлежат, воспоминания то удивительной свежести, то, видимо,
потерпевшие некоторые переделки.
Действительно, необходимо резко отличать друг от друга отдельные части
Евангелия Иоанна. С одной стороны, это Евангелие представляет нам канву
жизнеописания Иисуса, которая значительно отличается от синоптиков. С другой
стороны, оно влагает в уста Иисуса речи, по тону, стилю, приемам, содержанию
не имеющие ничего общего с Logia, переданными у синоптиков. В этом втором
отношении разница такова, что приходится определенно выбирать или то, или
другое. Если Иисус говорил так, как утверждает Матфей, то он не мог говорить
так, как пишет Иоанн. В выборе между этими двумя авторитетами ни один критик
не колебался и не будет колебаться. Резко отличаясь от простого,
беспристрастного, выразительного тона синоптиков, Евангелие Иоанна
представляет на каждом шагу озабоченность апологета, задние мысли сектанта,
намерение доказать тезис и убедить противников[76]. Конечно, не
напыщенными тирадами, тяжелыми, написанными плохим языком, даются
нравственному чувству весьма мало, Иисус создавал свое божественное дело.
Если бы даже Папий не сообщил нам, что Матфей записал поучения Иисуса на их
оригинальном языке, естественность, невыразимая правдивость, несравненная
прелесть изречений, находящихся у синоптиков, чисто еврейские обороты их,
сходство их с сентенциями еврейских проповедников того времени, полнейшая их
гармония с природой Галилеи - все эти характерные черты при сличении их с
туманной гностикой, извращенной метафизикой речей Иоанна достаточно громко
говорили бы сами за себя. Этим я не хочу сказать, что в поучениях Иоанна не
было удивительных проблесков, изречений, принадлежащих действительно
Иисусу[77]. Но мистический тон их совершенно не отвечает
характеру красноречия Иисуса, как мы себе его представляем со слов
синоптиков.Очевидно, здесь повеял новый дух, началась гностика; галилейская
эра Царства Божия кончилась, надежды на скорое пришествие Христа отошли на
задний план; настала эпоха бесплодной метафизики, беспросветной тьмы
отвлеченного догмата. Здесь нет духа Иисуса, и если действительно сын
Зеведеев писал эти страницы, то надо полагать, что он основательно забыл за
этой работой Генисаретское озеро и те обаятельные беседы, которые он слышал
на его берегах.
Сверх того, есть еще одно обстоятельство, прекрасно свидетельствующее,
что поучения, передаваемые четвертым Евангелием, не могут считаться
исторически верными, но что на них следует смотреть как на сочинение,
предназначенное для того, чтобы покрыть авторитетом Иисуса некоторые учения,
дорогие для редактора; это полнейшая их гармония с умственным состоянием
Малой Азии в тот момент, когда они были написаны. В то время Малая Азия была
театром странного движения синкретической философии; в ней уже существовали
все зародыши гностицизма. Церинт, современник Иоанна, проповедовал, что эон
по имени Христос путем крещения соединился с человеком по имени Иисус и
покинул его на кресте[78]. По-видимому, некоторые из учеников
Иоанна успели уже отведать из этого чуждого им до тех пор источника. Можно
ли утверждать, что и сам апостол не подвергся подобному же
влиянию[79], что и в нем не произошло переворота, аналогичного
обращению Св. Павла, главным свидетельством которого является послание к
Колоссянам?[80] Конечно, нет. Могло случиться, что после
катастроф 68 г. (дата Апокалипсиса) и 70 г. (разрушение Иерусалима)
престарелый апостол, одаренный пылкой и подвижной душой, разочаровавшийся в
веровании в скорое пришествие Сына Человеческого в облаках, склонился к
идеям, циркулировавшим вокруг него, тем более, что многие из них прекрасно
сливались с некоторыми христианскими доктринами. Приписывая эти новые идеи
Иисусу, он только следовал бы весьма естественной склонности. Наши
воспоминания изменяются вместе со всем нашим существом; идеалы личности,
которую мы знали, изменяются вместе с нами. Принимая Иисуса за воплощение
истины, Иоанн мог приписывать ему и то, что для него самого сделалось
истиной.
Впрочем, гораздо вероятнее, что сам Иоанн не принимал в этом никакого
участия, что указанный переворот произошел вокруг него, без сомнения, даже
после его смерти, а не в нем самом. Глубокая старость апостола могла
закончиться состоянием слабости, которое отдало его во власть
окружающих[81]. Какой-нибудь секретарь мог воспользоваться этим
состоянием и заставить выражаться своим стилем того, кого весь мир называл
по преимуществу "Старцем", ho presbyteros. Некоторые части четвертого
Евангелия могли быть прибавлены впоследствии, такова целиком XXI
глава[82], в которой автор как бы задается мыслью воздать честь
апостолу Петру после его смерти и ответить на возражения, которые могли бы
возникнуть и уже возникали по поводу смерти самого Иоанна (ст. 21 - 23).
Многие другие места носят следы помарок и исправлений[83]. Книга
эта, конечно, могла оставаться лет пятьдесят в неизвестности, раз все
считали, что ее писал не Иоанн. Но понемногу к ней стали привыкать и,
наконец, признали ее. И даже раньше, чем она была признана канонической,
многие могли ею пользоваться как книгой хотя и не особенно авторитетной, но
весьма поучительной[84]. С другой стороны, разноречия,
встречавшиеся в ней с синоптиками, которые пользовались гораздо большим
распространением, долго не позволяли руководствоваться ею при составлении
описания жизни Иисуса в том виде, как ее себе воображали.
Таким толкованием объясняется странное противоречие между творениями
Иустина и псевдоклиментовыми "Проповедями", в которых встречаются следы
четвертого Евангелия, но в которых при этом оно не ставится на одну доску с
синоптиками. Отсюда происходят и те ссылки, которые делаются на него
приблизительно до 180 г. и которые нельзя назвать прямыми цитатами. Отсюда,
наконец, происходит та особенность четвертого Евангелия, что оно как бы
понемногу и медленно всплывает среди движений в церквах Азии во II веке и
сперва получаст признание со стороны гностиков[85], но пользуется
еще лишь весьма частичным кредитом в ортодоксальной церкви, как об этом
можно судить по спору относительно Пасхи, впоследствии получившей всеобщее
признание. Иногда я склонен думать, что Папий имел в виду именно четвертое
Евангелие, когда противопоставлял точным указаниям относительно жизни Иисуса
длинные речи и странные поучения, которые влагаются в его уста иными
авторами[86]. Папий и старая иудео-христианская партия должны
были считать эти последние новшества весьма предосудительными. Тот факт, что
книга, сперва признаваемая еретической, в конце концов прокладывает себе
путь в ортодоксальную церковь и становится в ней символом веры, нельзя,
конечно, считать единичным.
Я считаю по меньшей мере весьма вероятным, что книга была написана до
100 г., то есть в эпоху, когда синоптики были еще не вполне канонизированы.
После этой даты было бы непостижимо, чтобы автор до такой степени мог
эмансипироваться от "Апостольских Воспоминаний". Для Иустина и
...Поділитися у соцмережах
