Жанр: Психология
Психология искусства
...ершенно ясно и из самого поверхностного анализа
выдвигаемой формалистами формулы. Формула формалистов "искусство как прием"
естественно вызывает вопрос: "прием чего?" Как совершенно правильно указывал в
свое время Жирмунский, прием ради приема, прием, взятый сам для себя, ни на что
не направленный, - есть не прием, а фокус. И сколько формалисты ни стараются
оставить этот вопрос без ответа, они опять, как Журден, дают на пего ответ, хотя
сами и не сознают его. Этот ответ заключается в том, что у приема искусства
оказывается своя цель, которой он всецело определяется и которая не может быть
определена иначе, как в психологических понятиях. Основой этой психологической
теории оказывается учение об автоматизме всех наших привычных переживаний. "Если
мы станем разбираться в общих законах восприятия, то увидим, что, становясь
привычными, действия делаются автоматическими. Так уходят, например, в среду
бессознательно-автоматического все наши навыки; если кто вспомнит ощущение,
которое он имел, держа в первый раз перо в руках или говоря в первый раз на
чужом языке, и сравнит это ощущение с тем, которое он испытывает, проделывая это
в десятитысячный раз, то согласится с нами. Процессом обавтоматизации
объясняются законы нашей прозаической речи, с ее недостроенной фразой и с ее
полувыговоренным словом... При таком алгебраическом методе мышления вещи берутся
счетом и пространством, они не видятся нами, а узнаются по первым чертам. Вещь
проходит мимо нас как бы запакованной, мы знаем, что она есть, по месту, которое
она занимает, но видим только ее поверхность... И вот для того, чтобы вернуть
ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным,
существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение
вещи, как видение, а не как узнавание: приемом искусства является прием
"остранения" вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу
восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен
быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в
искусстве не важно" (129, с. 104-105).
Оказывается, следовательно, что у того приема, из которого слагается
художественная форма, есть своя цель, и при определении этой цели теория
формалистов впадает в удивительное противоречие сама с собой, когда она начинает
с утверждения, что в искусстве важны не вещи, не материал, не содержание, а
кончает тем, что утверждает: целью художественной формы является "прочувствовать
вещь", "сделать камень каменным", то есть сильнее и острее пережить тот самый
материал, с отрицания которого мы начали. Благодаря этому противоречию теряется
все истинное значение найденных формалистами законов остранения[Комментарий 20 -
"...истинное значение найденных формалистами знаков остранения..." - Прием
остранения (соответствующий "эффекту отчуждения" в эстетической теории Б.
Брехта; см.: Брехт В. О театре. М., I960) понимался В. Б. Шкловским и другими
представителями формальной школы как способ уничтожения автоматизма восприятия.
Этот прием мог бы быть осмыслен с точки зрения теории информации, позволяющей
оценить количество информации в некотором сообщении. Сообщение, которое заранее
полностью известно, не несет никакой информации (и поэтому воспринимается
автоматически). Относительно возможностей применения теории информации к
эстетике см.: Moles A. A. Theorie de Г information esthetique. Paris, 1958
(русский перевод: Моль А. Теория информации и эстетическое восприятие. М.,
1966): Dorfles I. Communication and symbol in the work of art. - "The journal of
aesthetics and art criticism", 1957; Porebski M. Teoria informacji a badania nad
sztuka. - "Esthetyka", rocznik 3, 1962, s. 23-43; Frank H. Grundlagenprobleme
der 'informationsasthetik und erste Anwendung auf die Mime pure. Stuttgart,
1959; Gunzenhduser R. Aesthetisches Mass und asthetische Information. Hamburg,
1962; Sense M. Aesthetische Information (Aesthetica II). Krefeld - BadenBaden,
1956; Moles A. A. L'analyse des structures du message aux differents niveaux de
la sensibilite. - "Poetyka", 1961, s. 811-826; Fondgy L Informationsgehalt von
Wort und Laut in der Dichtung; Ibid., S. 591-605; Abernathy R. Mathematical
linguistics poetics; Ibid., p. 563-569; Leyy J. Teorie informace a literarni
proces. - "Cacka literatura", II, 1963, M 4, s. 281-307; Его же. Pfedbezne
poznamky z informacni analyze verse. - "Slovenska literatura", 11, 1964;
Krasnova N. К teorii informacie v literarney vede. - "Slovenska literatura", 11,
1964; Trzynadlowski L Information theory and literary genres. - "Zagadnienia
rodzajow literackich", 1961, 1 (6), p. 41-45; Sense M. Programmierung des
Schonen. - "Allgemeine Texttheorie und Textasthetik", 4, 1950; Его же. Theorie
der Texte. Eine Tinfuhrung in neuere Auffassungen und Methoden. Koln, 1962;
Todorov T. Precedes mathematiques dans les etudes litteraires. - "Annales
Economic, Societes, Civilisations", 1965, N 3; Cohen J. E. Information theory
and music. - "Behavioral Science", 1962, N° 7; Pincerton R. C. Information
theory and melody - "Scientific American", vol. 94, 1956, a 2; Ревзин И. П.
Совещание в г. Горьком, посвященное применению математических методов к изучению
языка художественной литературы. - В кн.: Структурно-типологические
исследования. М., 1962.] и т. п., так как целью этого остранения, в конце
концов, оказывается то же восприятие вещи, и этот основной недостаток формализма
- непонимание психологического значения материала - приводит его к такой же
сенсуалистической односторонности, как непонимание формы привело потебнианцев к
односторонности интеллектуалистической. Формалисты полагают, что в искусстве
материал не играет никакой роли и что поэма разрушения мира и поэма о кошке и
камне совершенно равны с точки зрения их поэтического действия. Вслед за Гейне
они думают, что "в искусстве форма все, а материал не имеет никакого значения:
"Штауб (портной) считает за фрак, который он шьет из своего сукна, ровно столько
же, сколько за фрак, который он шьет из сукна заказчика. Он просит оплатить ему
только форму, а материал отдает даром". Однако сами же исследователи должны были
убедиться, что не только все портные не похожи на Штауба, но и в том, что в
художественном произведении мы оплачиваем не только форму, но и материал. Сам же
Шкловский утверждает, что подбор материала далеко не безразличен. Он говорит:
"Выбирают величины значимые, ощутимые. Каждая эпоха имеет свой индекс, свой
список запрещенных за устарелостью тем" (134, с. 8-9). Однако легко убедиться,
что каждая эпоха имеет список не только запрещенных, но и разрабатываемых ею тем
и что, следовательно, самая тема или материал построения оказываются далеко не
безразличными в смысле психологического действия целого художественного
произведения.
Жирмунский совершенно правильно различает два смысла формулы "искусство как
прием". Ее первый смысл заключается в том, что она предписывает рассматривать
произведение "как эстетическую систему, обусловленную единством художественного
задания, то есть как систему приемов" (52, с. 158).
Но совершенно ясно, что в таком случае всякий прием есть не самоцель, а получает
смысл и значение в зависимости от того общего задания, которому он подчинен.
Если же под этой формулой, как гласит ее второй смысл, мы будем понимать не
метод, а конечную задачу исследования, и будем утверждать: "Все в искусстве есть
только художественный прием, в искусстве на самом деле нет ничего, кроме
совокупности приемов" (52, с. 159), мы, конечно, впадем в противоречие с самыми
очевидными фактами, гласящими, что и в процессе творчества, и в процессе
восприятия есть много заданий внеэстетического порядка и что все так называемое
"прикладное" искусство одной стороной представляет прием, а другой -
практическую деятельность. Вместо формальной теории мы рискуем здесь получить
"формалистические принципы" и совершенно ложное представление о том, что тема,
материал и содержание не играют роли в художественном произведении. Совершенно
правильно отмечает Жирмунский, что самое понятие о поэтическом жанре, как об
особом композиционном единстве, связано с тематическими определениями. Ода,
поэма и трагедия - каждая имеет свой характерный круг тем.
К таким выводам могли прийти формалисты, только исходя в своих построениях из
искусств неизобразительных, беспредметных, как музыка или декоративный орнамент,
толкуя по аналогии с узором все решительно художественные произведения. Как в
орнаменте у линии нет другой задачи, кроме формальной, так и во всех остальных
произведениях отрицается формалистами всякая внеформальная реальность.
"Отсюда, - говорит Жирмунский, - отождествление сюжета "Евгения Онегина" с
любовью Ринальдо и Анджелики во "Влюбленном Роланде" Боярдо: все различие в том,
что у Пушкина "причины неодновременности увлечения их друг другом даны в сложной
психологической мотивировке", а у Боярдо "тот же прием мотивирован чарами"... Мы
могли бы присоединить сюда же известную басню о журавле и цапле, где
осуществляется та же сюжетная схема в "обнаженной" форме: "А любит Б, Б не любит
А; когда же Б полюбил А, то А уже не любит Б". Думается, однако, что для
художественного впечатления "Евгения Онегина" это сродство с басней является
весьма второстепенным и что гораздо существеннее то глубокое качественное
различие, которое создается благодаря различию темы ("арифметического значения
числителя и знаменателя"), в одном случае - Онегина и Татьяны, в другом случае -
журавля и цапли" (124, с. 171 - 172).
Исследования Христиансена показали, что "материал художественного произведения
участвует в синтезе эстетического объекта" (52, с. 58) и что он отнюдь не
подчиняется закону геометрического отношения, совершенно не зависящего от
абсолютной величины входящих в него членов. Это легко заметить при сохранении
одной и той же формы и изменении абсолютной величины материала. "Музыкальное
произведение кажется независимым от высоты тона, скульптура - от абсолютной
величины; лишь тогда, когда изменения достигают крайних пределов, деформация
эстетического объекта становится заметной всем" (124, с. 176).
Операция, которую надо проделать, чтобы убедиться в значимости материала,
совершенно аналогична с той, посредством которой мы убеждаемся в значимости
формы. Там мы разрушаем форму и убеждаемся в уничтожении художественного
впечатления; если мы, сохранив форму, перенесем ее на совершенно другой
материал, мы опять убедимся в искажении психологического действия произведения.
Христиансен показал, как важно это искажение, если мы ту же самую гравюру
отпечатаем на шелку, японской или голландской бумаге, если ту же статую высечем
из мрамора или отольем из бронзы, тот же роман переведем с одного языка на
другой. Больше того, если мы уменьшим или увеличим сколько-нибудь значительно
абсолютную величину картины или высоту тона мелодии, мы получим совершенно явную
деформацию. Это станет еще яснее, если мы примем во внимание, что под материалом
Христиансен разумеет материал в узком смысле слова, самое вещество, из которого
сделано произведение, и отдельно выделяет предметное содержание искусства,
относительно которого приходит к такому же точно выводу. Это, однако, не значит,
что материал или предметное содержание имеет значение благодаря своим
внеэстетическим качествам, например, благодаря стоимости бронзы или мрамора и т.
п. "Хотя влияние предмета не зависит от его внеэстетических ценностей, он все же
может оказаться важной составной частью синтезированного объекта... Хорошо
нарисованный пучок редьки выше скверно нарисованной мадонны, стало быть, предмет
совершенно не важен... Тот самый художник, который пишет хорошую картину на тему
"пучок редьки", может быть, не сумеет справиться с темой мадонны... Будь предмет
совершенно безразличен, что могло бы помешать художнику на одну тему создать
столь же прекрасную картину, как и на другую" (124, с. 67).
Чтобы уяснить себе действие и влияние материала, нужно принять во внимание
следующие два чрезвычайно важных соображения: первое заключается в том, что
восприятие формы в его простейшем виде не есть еще сам по себе эстетический
факт. Мы встречаемся с восприятием форм и отношений на каждом шагу в нашей
повседневной деятельности, и, как это показали недавно блестящие опыты Кёлера,
восприятие формы спускается очень глубоко по лестнице развития животной психики.
Его опыты заключались в том, что он дрессировал курицу на восприятие отношений
или форм. Курице предъявлялось два листа бумаги А и В, из которых А был светлосерого,
а В темно-серого цвета. На листе А зерна были приклеены, на листе В
наложены свободно, и курица после ряда опытов приучалась подходить прямо к
темно-серому листу бумаги В и клевать. Тогда курице были предъявлены однажды два
листа бумаги: один прежний В, темно-серый, и другой новый С, еще более темносерый.
Таким образом, в новой паре был оставлен один член прежний, но только он играл
роль более светлого, то есть ту, которую в прежней паре играл лист А. Казалось
бы, курица, выдрессированная на то, чтобы клевать зерна с листа В, должна была
бы и сейчас обратиться прямо к нему, так как другой, новый лист является для нее
неизвестным. Так было бы, если бы дрессировка производилась на абсолютное
качество цвета. Но опыт показывает, что курица обращается к новому листу С и
обходит прежний лист В, потому что выдрессирована она не на абсолютное качество
цвета, а на его относительную силу. Она реагирует не на лист В, а на члена пары,
на более темный, и так как в новой паре В играет не ту роль, что в прежней, он
оказывает совершенно иное действие (23, с. 203-205).
Эти исторические для психологии опыты показывают, что и восприятие форм и
отношений оказывается довольно элементарным и, может быть, даже первичным актом
животной психики.
Отсюда совершенно ясно, что далеко не всякое восприятие формы будет непременно
актом художественным.
Второе соображение не менее важно. Оно исходит из самого же понятия формы и
должно разъяснить нам, что и форма в ее конкретном значении не существует вне
того материала, который она оформляет. Отношения зависят от того материала,
который соотносится. Одни отношения мы получим, если вылепим фигуру из папьемаше,
и совершенно другие, если отольем из бронзы. Масса папье-маше не может
прийти в такое же точно соотношение, как масса бронзы. Точно так же известные
звуковые соотношения возможны только в русском языке, другие возможны только в
немецком. Сюжетные отношения несовпадения в любви будут одни, если возьмем Глана
и Эдварду, другие - Онегина и Татьяну, третьи - журавля и цаплю. Таким образом,
всякая деформация материала есть вместе с тем и деформация самой формы. И мы
начинаем понимать, почему именно художественное произведение безвозвратно
искажается, если мы его форму перенесем на другой материал. Эта форма
оказывается на другом материале уже другой.
Таким образом, желание избегнуть дуализма при рассмотрении психологии искусства
приводит к тому, что и единственный из оставленных здесь факторов получает
неверное освещение. "Наиболее явственно обнаруживается значимость формы для
содержания на тех последствиях, которые обнаруживаются, когда ее отнять,
например, когда сюжет просто рассказать. Художественная значимость содержания
тогда, конечно, обесценивается, но вытекает ли из этого, что тот эффект, который
раньше исходил из формы и содержания, слитых в художественном единстве, зависел
исключительно от формы? Такое заключение было бы так же ошибочно, как мысль -
что все признаки и свойства воды зависят от присоединения к кислороду водорода,
потому что если его отнять, то в кислороде мы не найдем уже ничего,
напоминающего воду" (9, с. 312-313).
Не касаясь материальной правильности этого сравнения и не соглашаясь с тем, что
форма и содержание образуют единство наподобие того, как кислород и водород
образуют воду, нельзя все же не согласиться с логической правильностью того, как
здесь вскрыта ошибка в суждениях формалистов. "То, что форма чрезвычайно значима
в художественном произведении, что без специфической в этом отношении формы нет
художественного произведения, это, думается, признано давно всеми, и об этом нет
спора. Но значит ли из этого, что форма одна его создает? Конечно, не значит.
Ведь это можно было бы доказать, если бы можно было взять одну лишь форму и
показать, что те или иные бесспорно художественные произведения состоят из нее
одной. Но этого, утверждаем мы, не сделано и не может быть сделано" (9, с. 327).
Если продолжить эту мысль, надо будет дополнить ее указанием на то, что делались
такие попытки представить одну форму, лишенную всякого содержания, но они всегда
оканчивались такой же психологической неудачей, как и попытки создать
художественное содержание вне формы.
Первая группа таких попыток заключается в том психологическом эксперименте,
который мы проделываем с произведением искусства, перенося его на новый материал
и наблюдая происходящую в нем деформацию.
Другие попытки представляет так называемый вещественный эксперимент, блестящая
неудача которого лучше всяких теоретических соображений опровергает
одностороннее учение формалистов.
Здесь, как и всегда, мы проверяем теорию искусства его практикой. Практическими
выводами из идей формализма была ранняя идеология русского футуризма, проповедь
заумного языка[Комментарий 21 - "...проповедь заумного языка...". - Необходимо
отметить, что обращение к проблеме зауми в пашей поэтике 10-20-х годов было
сопряжено как с вниманием к параллельным экспериментам в творческой практике
художников, так и с исследованием заумных элементов в фольклорных текстах, что в
свою очередь повлияло на поэтическую практику Хлебникова, см.: Jakobson R.
Retrospect. - In.: Selected Writings. Vol. 4. The Hague, 1966, p. 639-670. В
более общем виде здесь речь идет об исключительно актуальной для всего
современного искусства проблеме бесмысленного ("абсурдного") в театре,
восходящей еще к Чехову (ср. "тарарабумбия" в "Трех сестрах") и на еще более
ранних образцах, рассматриваемой в книге Выготского. Проблема заумного языка (в
частности, в связи с вопросом об изоляции - см. ниже) может быть решена сходным
образом и применительно к новейшей западной литературе: так, в наиболее крупном
художественном произведении, язык которого близок к принципам зауми, - в
"Finnegans Wake" ("Похоронное бдение финнеганцев") Джойса - можно отметить такое
же проникновение смысла в заумный язык, которое Выготский устанавливает на
материале произведений русских футуристов. В современной лингвистике сходные
проблемы решаются при исследовании грамматически правильных фраз, содержащих
такие слова, которые обычно не используются в грамматических конструкциях
данного типа. В языке современной поэзии такие фразы часто строятся в особых
стилистических целях, ср. у крупнейшего английского поэта Дилона Томаса такие
временные конструкции, как "a grief ago" (букв, "печаль тому назад"), "all the
moon long" ("целую лупу" - во временном смысле), "all the sun long" ("целое
солнце" - в таком же смысле). Подобные фразы с нарушением обычных для языка
смысловых (в частности, временных) соотношений конструируются и темп
современными языковедами, которые пытаются экспериментально и теоретически
осмыслить проблему таких грамматически возможных фраз с необычным словарным
составом, см.: Chomsky N. Aspects of the theory of syntax. Cambridge - Mass.,
1965.], бессюжетности и т. д. Мы видим, что на деле практика привела футуристов
к блестящему отрицанию всего того, что они утверждали в своих манифестах, исходя
из теоретических предположений: "Нами уничтожены знаки препинания, - чем роль
словесной массы - выдвинута впервые и осознана" (98, с. 2), - утверждали они в §
6 своего манифеста.
На деле это привело к тому, что футуристы не только не обходятся без
интерпункции в своей стихотворной практике, но вводят целый ряд новых знаков
препинания, например изломанную строку стиха Маяковского, "Нами сокрушены
ритмы", - объявляли они в §8, - и в поэзии Пастернака дали давно невиданный в
русской поэзии образчик изысканных ритмических построений.
Они проповедовали заумный язык, утверждая в § 5, что заумь пробуждает и дает
свободу творческой фантазии, не оскорбляя ее ничем конкретным, "от смысла слово
сокращается, корчится, каменеет" (см. 63), - а на деле довели смысловой элемент
в искусстве до невиданного еще господства[Комментарий 22 - А. Крученых в книге
"Заумный язык" (М., 1925) приходит как раз к обратному выводу о судьбе заумного
языка. Он констатирует "торжество зауми на всех фронтах". Он находит ее у
Сейфуллиной, у Вс. Иванова, у Леонова, Бабеля, Пильняка, А. Веселого, даже у
Демьяна Бедного. Так ли это? Факты, приводимые автором, убеждают нас, скорее,
как раз в обратном. Заумь победила в осмысленном тексте, насыщаясь смыслом от
того места в тексте, в котором заумное слово поставлено. Чистая заумь умерла. И
когда сам автор "фрейдыбачит на психоаналитике" и занимается "психоложеством",
он не доказывает этим торжества зауми - он образует очень осмысленные сложные
слова из сочетания двух далеких по смыслу слов-элементов.], когда тот же
Маяковский занят сочинением стихотворных реклам для Моссельпрома.
Они проповедовали бессюжетность, а на деле строят исключительно сюжетные и
осмысленные вещи. Они отвергали все старьте темы, а Маяковский начал и кончает
разработкой темы трагической любви, которая едва ли может быть отнесена к темам
новым. Итак, в практике русского футуризма на деле был создан естественный
эксперимент для формалистических принципов, и этот эксперимент явно показывает
ошибочность выдвинутых воззрений[Комментарий 23 - "...эксперимент явно показывает
ошибочность выдвинутых воззрений". - Дальнейшее развитие формальной школы
показало, что наиболее одаренные ее представители сами видели недостаточность
одностороннего подхода к искусству, сказавшегося в некоторых из первых работ
формалистов. В этом отношении показательна, например, статья Ю. Н. Тынянова и Р.
О. Якобсона "Проблема изучения литературы и язык" ("Нов. Леф," 1928, № 12, с.
36-37), где отчетливо формулировалась необходимость связи литературоведческого
анализа с социологическим: "Вопрос о конкретном выборе пути или по крайней мере
доминанты может быть решен только путем анализа соотнесенности литературного
ряда с прочими историческими рядами. Эта соотнесенность "(система систем) имеет
свои подлежащие исследованию структурные законы" (там же, с. 37). Постепенное
включение в сферу исследования семантических проблем, то есть изучения
содержания вещи, отмечается в качестве характерной черты развития ученых,
принадлежащих к формальной школе, автором наиболее полного исследования этой
школы В. Эрлихом (см.: Erlich V. Russian formalism. History - Doctrine, 'sGravenhage,
1954), где в этой связи особенно выделены статьи Р. О. Якобсона
(Jakobson R. Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak. - "Slavische
Rundschau", 7, 1935, S. 357-374). Из более поздних литературоведческих
исследований Р. О. Якобсона в этом плане особенио важны следующие разборы
отдельных стихотворений на формальпых и содержательных уровнях: Jakobson R.,
Levi-Strauss S. "Les chats" de Charles Baudelaire. - "L'Homme", 1962, janv. -
april: Якобсон Р. Строка Махи о зове горлицы. - "International Journal of Slavic
linguistics and poetics", 3, 1960, p. 1-20; Его же. Структурата на последнего
Ботево стихотворение. - "Езык и литература", 16, 1961, № 2; ср. также: Jakobson
R. Linguistics and poetics. - In.: Style in Language, ed. T. A. Sebeok. New
York. 1960; Якобсон P. Поэзия грамматики и грамматика поэзии. - In.i Poetyka,
Warszawa, I960; Jakobson R., Cazacu B. Analyse du poeme Revedere, de Mihail
Eminescu. - "Cahiers de linguistiques theoretiques et appliquees", 1962, N 1;
Jakobson R. "Przeslosc" Cypriana Norwida. - "Pamietnik literacki", 54, 1963, N
2; Его же. Language in operation. - In.: Melanges Alexandre Koyre, Paris, 1964;
Его же. Dergrammatische Bau des Gedicnts von B. Brecht "Wir sind Sie". - In.:
Beitrage zur Sprachwissenschaft, Volkskunde und Literaturforschung, Berlin,
1965; Его же. Selected Writings. Vol. 3. The Hague, 1966. Как подчеркивал еще в
1927 году Б. М. Эйхенбаум, исследование формы как таковой на протяжении первого
же десятилетия развития формальной школы привело к исследованию функции этой
формы (Эйхенбаум Б. М. Теория "формального метода". - В кн.: Эйхенбаум Б. М.
Литература. Теория. Критика. Полемика. Л., 1927, с. 149-165). Близкий к этому
функциональный подход был развит в работах Пражской школы, ср.: Mukarovsky L
Strikturalismus v estetice a ve vede о literature, "Kapitoly z ceske poetiky",
dil 1. Praha, 1948. Общий обзор проблем исследования структур и функций в
современном литературоведении дается в статье: Wellek R. Concepts of form and
structure in twentieth century criticism. - "Neophilologus", 67, 1958, p. 2-11;
см. также: Wellek R." Warren A. Theory of Literature. Ed. 4-th, New York (где
специально рассматривается вопрос о роли исследования психологических структур в
литературоведении); Aerol A. Why structure in fiction; a note to social
scientists. - "American Quaterly", 10, 1958; см. также хрестоматии классических
работ русской формальной школы - "Readings in Russian poetics", "Michigan Slavic
Materials", N 2, Ann Arbor, 1962; "Theorie de la Htterature. Textes des
formalistes russes", reunis, presentes et traduits par T. Todorov. Paris, 1965,
и примыкавшего к ней Пражского лингвистического кружка "A Prague school Reader
on Aesthetics, literary structure and style", ed. by P. Garvin. Washington,
1959. Опыт оценки наследия формальной школы дается в работах: Strada V.
Formalismo e ncoformalismo. - "Questo e altro", 1964, N 6-7, p. 51-56. Ср. также
замечания в кн.: Лотман Ю. М. Лекции по структурной поэтике. - "Учен. зап.
...Поділитися у соцмережах
