Жанр: Психология
Между нами мужчинами
...тво
синонимом не случайно имеет понятие "рыцарство", на которое прекрасный пол
вовсе не претендует, хотя ценит это качество больше всего на свете.
Мы привыкли в духовной сфере противопоставлять (порой резко) то, что
идет от внутренних, органично присущих личности свойств, тому, что
порождается, так сказать, "жестом", ритуалом, игрой. Но тут, пожалуй, в
нас говорит неумелый режиссер собственного бытия. Жест, как известно
любому актеру, рождает чувство. И это очень важно, ибо простым усилием
воли, желанием испытать благородное чувство оно не вызывается. А вот
прибегнув к помощи "жеста", его вызвать можно. Чувство же, коль скоро око
зародилось, возникло, - это уже не средство, не ритуал, не игра, а частица
натуральной жизни. Чувство всегда органично, натурально, подлинно.
Жизнь наша не наполнится красотой и благородством, если мы станем
просто ждать их появления, как манны с неба. Их надо уметь вызвать,
организовать, породить. И тут незаменимы игра, ритуал, "техника"!
К сожалению, в свое время мы, воюя со всеми сословными предрассудками и
привилегиями как помехой в нашем движении вперед, не научились отделять
аристократию от аристократизма. В аристократизме есть, бесспорно, нечто,
поддерживаемое искусственно, "нарочно", есть самовнушение, есть проявление
честолюбия, игры. Но всегда ли это плохо, всегда ли от этого надо
избавляться?
Один мой хороший знакомый, грузин, человек в высшей мере культурный и
благородный, рассказывал, как ему в раннем детстве внушали: "Ты
представитель прославленного княжеского рода, ты не можешь позволить себе
вести себя как все! Ты не можешь сказать девочке грубое слово, ты не
можешь пообещать и не выполнить, ты опозоришь своих предков, если солжешь!"
Да, мы знаем, как часто за такого рода рассуждениями прятались в
прошлом притворство, лицемерие, высокомерие. Часто, но не всегда! Известно
много случаев, когда благородные люди гибли, потому что не могли
обесчестить свою фамилию ложью. Читая про такое, мы порой даже сердимся на
"излишне щепетильных" аристократов (вспомним, как подло играл на этом
благородстве многих дворян-декабристов Николай I), но как это все-таки
прекрасно! Как по-мужски! И сколько пользы принесли такие люди
человечеству на всех последующих этапах его развития тем, что навлекли
"ложным пониманием дворянской чести" беду на самих себя и на своих ближних.
Правильно писал А. Блок в дневнике 14 июля 1917 года: "Вы меня
упрекаете в аристократизме? Но аристократ ближе к демократу, чем средний
"буржуа".
И почему, собственно говоря, такие понятия, как честь рода (фамилии),
как аристократизм, должны оставаться привилегией уходящих в небытие
классов?
Отец мой родился в семье рабочего самарской мельницы, жизнь прожил
честно, в труде. Мать из крестьян, читать научилась самоучкой, писать не
умела, хотя пробовала сочинять стихи. Без мужа осталась с четырьмя
маленькими детьми (старшему - пять лет, мне, младшему, ровно месяц от
роду) и старухой матерью, фактически не имея профессии (немного шила на
машинке). И не спасовала, сохранила веселый, жизнестойкий характер,
вырастила нас всех здоровыми, в уважении к людям, к труду, к нравственным
нормам, дала всем образование, трем - высшее... Мы, ее дети, свою жизнь
прожили, думается, честно - никто не был захребетником, никто не
угодничал, не торговал совестью. Роду жены моей тоже краснеть не за что.
Мать ее всю жизнь работала бескорыстно, самоотверженно, отец с первого
месяца войны до последнего дня ее провел на передовой, остальное время
одержимо служил музыке... Почему, спрашивается, нашему сыну не гордиться
принадлежностью к двум родам, честь которых надо особенно беречь хотя бы
потому, что она ничем не запятнана? Почему ему не ощущать в своей жизни, в
своем поведении ответственность не просто за себя лично? Ведь, как
говорится, честь всех его предков теперь зависит от него и только от него.
Совершит он бесчестный поступок - и ляжет пятно на них на всех, уже
беспомощных, незащищенных, лишенных возможности такие пятна смывать. И
почему это дворянам надо предоставлять монополию на такое чувство, такую
ответственность каждого перед лицом прошлого, настоящего и будущего? Право
же, честный крестьянский, рабочий, интеллигентский род дает человеку
ничуть не меньше оснований иметь аристократические манеры, чем дворянский
или княжеский, представители которых порой гордились не заслугами предков
перед обществом, не нравственной высотой их, а просто древностью
летописных упоминаний, но ведь в этом-то отношении все люди в одинаковом
положении - все, как говорится, потомки Адама и Евы.
Так что не стоит, по-моему, бояться культом предков оживить смешные
споры о первородстве и пустое фамильное тщеславие. Все дело ведь именно в
том, чтобы оно не было "пустым"; в том, чем гордиться, к чему стремиться,
за счет чего добиваться успеха! Думается, не так уж и не прав был Джером
К. Джером, когда писал: "Честь - не что иное, как высшая форма
тщеславия... Есть тщеславие павлина и есть тщеславие орла Снобы тщеславны.
Но ведь тщеславны и герои Будем помогать друг другу растить свое
тщеславие. Но будем хвалиться не модными брюками и прическами, а честными
сердцами, умелыми руками, правдивостью, нравственной чистотой и
благородством.
Будем настолько тщеславны, чтобы никогда не унизиться до мелкого,
подлого поступка. Настолько тщеславны, чтобы вытравить в себе мещанский
эгоизм и тупую зависть. Настолько тщеславны, чтобы никогда не произнести
жестокого слова, никогда не совершить жестокого поступка. Пусть гордится
каждый, кто сохранит стойкость и прямоту благородного человека даже в
окружении негодяев. И да заслужим мы право гордиться чистыми мыслями,
великими свершениями и жизнью, полной высокого смысла!"
Прославленный английский юморист все время говорит тут о тщеславии, но
ведь стоит нам начать соревноваться именно в том, что он перечисляет, и
соревнование в тщеславие превратится в состязание в благородстве. А если
так, то побольше бы нам подобного "тщеславия"! Ведь такими мы и друг другу
приятны, и сами себе нравимся.
Чем нам дороги "чисто развлекательные", казалось бы, сочинения Дюма,
Майн Рида, Вальтера Скотта, Фенимора Купера? И чего нам так болезненно не
хватает порой в развлекательной литературе современных авторов? "Старые"
романтики придумывали образы мужчин именно благородных во всем объеме
этого понятия. Таких, которые, встречаясь со злом, с несправедливостью, не
подсчитывали, не выгадывали, не торговались с судьбой, а устремлялись
навстречу всем опасностям в порыве благородных чувств. А дав слово,
выполняли его, даже если в результате этого оказывались в руках жестоких и
подлых врагов, жаждавших их смерти. Чаще всего герои эти побеждали своих
подлых врагов и физически, но главное для нас - их нравственная победа, их
несгибаемое благородство, рыцарство, верность слову и чувству чести.
Есть хороший английский детектив Дика Френсиса "Фаворит". Кроме многих
прочих достоинств, есть в нем и это - раскрытие прелести мужского
благородства, рыцарства. Главный герой романа Аллан Йорк - сын миллионера,
который, однако, с детства привык пробивать в жизни дорогу самостоятельно.
Он жокейлюбитель, ему нравятся скорость, борьба, завоеванный собственными
усилиями успех... Мужской характер Аллана проявляется во всем - в том,
какой он верный товарищ, как он заботится о семье друга после его гибели,
как бросает вызов могущественной бандитской шайке, как не трусит и не
вымаливает пощады, видя нож, приставленный к его горлу, как красиво
ухаживает за очаровательной девушкой Кэт... И все же с наибольшей полнотой
подлинно мужское благородство героя выявилось в небольшом, но крайне
важном эпизоде. Аллан влюблен в Кэт и не знает, кому она отдает
предпочтение - ему или его приятелю жокею-профессионалу Дэну.
"Профессионал" - это означает, что у Дэна нет ни титулов, ни богатого
папы, ни собственной конюшни, набитой рысаками. Это означает, что скачками
Дэн зарабатывает себе на жизнь. Так вот Аллан, когда чопорная и
высокомерная тетушка Кэт без стеснения разъясняет ему, что простой жокей
(не аристократ, не джентльмен) для ее племянницы не пара, ни словом не
обмолвился о том, что уж он-то, Аллан, не профессионал, а любитель,
богатый человек "и все такое" (как выразилась Кэт). Хотя при этом тотчас
был бы признан "парой" Кэт, желанным гостем в доме "и все такое", Даже на
прямой вопрос о родителях Аллан отвечает туманно: отец-де у него торговец.
"Торговец"
могло означать что угодно, начиная от старьевщика и кончая тем, чем был
отец Аллана, - главой крупнейшего торгового концерна. Герой романа не
хотел, не мог получить хоть какое-то преимущество перед Дэном в их борьбе
за Кэт таким - не рыцарским - путем. И этот маленький штрих вызывает наше
расположение к Аллану, пожалуй, даже в большей мере, чем весь ход его
мужественной схватки почти один на один с жестокой шайкой таксистов фирмы
"Маркони". Что ж, Дэн оказался достойным подобного благородства
соперником. Когда Кэт все-таки отдала свое сердце Аллану, Дэн, ненавидя в
нем счастливого конкурента, богача, баловня судьбы, не бросил его все-таки
в тяжелую минуту, когда последний представитель ликвидированной банды
решил свести счеты с виновником их поражения Наоборот, Дэн помог Аллану
"накормить" бандита Сэнди "его собственной конфеткой". На высокой ноте,
славящей мужское благородство, мужскую гордость, кончается роман.
Так соперничают за сердце любимой женщины настоящие мужчины.
И, отвлекаясь от романа, можно констатировать, что преимущество в этом
соперничестве необязательно обретает тот, кто имеет более полный набор
мужских добродетелей, кто более правилен, более последователен, более
безукоризнен в своем поведении.
Не стоит думать, что столь красивые, столь благородные люди, как Юлия
Вревская или Аллан Йорк, существуют только в истории или в воображении
писателей Мне, например, посчастливилось дружить с человеком, который
красотой своего истинно мужского характера мог посостязаться с любым
романным рыцарем. И я не могу, рассуждая об идеале "настоящего мужчины",
не рассказать о нем, о его бойцовском характере, его трагической судьбе.
Говорят, время излечивает любые душевные раны.
Еще говорят, что люди умирают, а мир сияет "неизменной своей красотой".
И то и другое неверно. Вот уже сколько лет прошло после смерти Жени
Спиридонова, а это все так же больно, все так же невероятно. И мир без
него - совсем не тот мир. Пустота, образовавшаяся в нем, ничем и никогда
уже не заполнится.
Подвело Женю сердце, но подлинной причиной смерти была контузия,
полученная от фашистской мины в конце войны.
Болезнь свою он охарактеризовал однажды так:
"Больно. Очень больно достается каждое движение.
Больно сидеть, больно стоять, больно ходить и даже лежать..."
И все это не день, не два, не неделю, а более шести лет. Тем не менее я
не встречал более жизнерадостного и компанейского человека. К нему шли,
как на огонек, погреться, отдохнуть душой, поднять настроение. За месяц до
смерти Спиридонов принимает участие во всесоюзном конкурсе... юмористов и
получает на нем третью премию.
Все мы с детства знаем, что мужество бывает разное.
Мужество бойца, который в разгар боя первым бросается в атаку и,
презирая свистящую, гудящую, вырывающуюся из-под ног фонтанами огня и
земли смерть, увлекает за собой всю роту. И мужество человека, которого
жизнь опрокинула, лишили работы, перспектив, друзей (для лечения Женю
Спиридонова направили после демобилизации в совершенно чужой для него
город Куйбышев на Волге), но не сдающегося, не теряющего достоинства,
борющегося до конца, из года в год, изо дня в день. От Жени жизнь
потребовала обоих этих "зидов" мужества. И он с честью выдержал все ее
экзамены.
Чистая комната, белоснежные простыни, ласковые врачи и сестры... И
насколько все это хуже, страшнее первого знакомства с госпиталем. Тогда, в
августе сорок четвертого, в глубине Польши возил его грязный усталый
обозник на видавшей виды армейской телеге из одного лазарета в другой,
матерился, угрожал, но все без толку.
- Не та армия, - отмахивались от них. - Везите к своим!
Жгло раны, тошнило, разламывало, казалось, позвоночник. Но тогда была
надежда, да что там надежда - уверенность, что все кончится хорошо.
Осколки мины извлекут, ушибы подлечат, и снова он будет со своей
разведрот.ой пролагать пути наступления на Берлин.
Так и случилось - стоило обознику, окончательно потерявшему терпение,
потрясти автоматом перед чьим-то равнодушным носом, и место в "чужом"
госпитале было найдено.
Но сейчас бессильны самые страшные ругательства, и автоматом трясти не
перед кем. Болезнь, обрушившаяся на него, жалости не знала.
Деформирующий генерализованный спондилоартроз плюс неспецифический
инфекционный полиартрит...
Ставя такой диагноз, врачи предпочитают не смотреть больному в глаза.
Это не затухающая ни днем, ни ночью боль, это постепенное, но неотвратимое
окостенение позвоночника и суставов, передавливание нервных волокон,
идущих от спинного мозга к внутренним органам, прогрессирующий паралич...
Средств, способных побороть болезнь, медицина пока не знает. Вот он,
второй и самый страшный взрыв той фашистской мины. В каждый сустав словно
дрелью кто вгрызается. Но самое страшное не это. Раньше не ворочалась
только шея, сейчас перестали сгибаться колени.
- Надо больше двигаться, не давать срастаться суставам, - укоризненно
качает головой профессор. - Ваше спасение в движении...
Но черт побери! Разве же сам себе он поставил первый, неверный,
диагноз?! Разве не столь же почтенные профессора рекомендовали год назад
"как можно меньше движения " ?!
- Что вы вздыхаете, доктор! Я солдат, не барышня.
Разрежте, переломайте спайки или еще что-нибудь придумайте. Терять-то
мне нечего!
- К сожалению, тут хирургия бессильна...
Вздыхают, прописывают успокоительное, подбадривают... Примирились и его
толкают к этому. Но нет, этого не дождутся! Он будет бороться до конца.
Ночью к врачу прибежала испуганная сестра:
- Скорее!.. Там... Спиридонов!..
Женя лежал без сознания в дикой изломанной позе:
голова и спина на полу, ноги всунуты за боковину кровати. Сколько
времени он так провел, неизвестно, оставили одного в палате много часов
назад.
Очнувшись, Женя спросил: "Как ноги?"
И врачи поняли, что неосторожность тут ни при чем.
Это была хладнокровно продуманная и осуществленная "операция".
Решился бы кто-нибудь другой на такой эксперимент? Не знаю. Женя
решился и победил - колени обрели подвижность.
И все же это были не самые трудные минуты его жизни. Пришли они
значительно позже, когда наступление болезни удалось приостановить, когда
он встал с постели и смог передвигаться.
Мать Жени была прекрасным человеком, убежденной большевичкой. Из тех,
что во время войны шли на самые трудные участки, голодали, видели, как
голодают их дети, но ни ста граммов хлеба не взяли сверх положенного из
казенного котла. В четырнадцать лет Женя Спиридонов ушел из школы на завод
и стал монтером. В шестнадцать райком комсомола направил его как
добровольца в военкомат. Роста Женя был мелкого, а тут еще война да работа
заморили.
- И что это нам такой мусор присылают! - возмутился майор в военкомате.
Женя оскорбился и столько наговорил в ответ, что майор махнул рукой:
- Лешак с тобой! Воюй, раз ты такой вострый!
За малый рост и отчаянный характер Женю взяли в разведроту. Он всегда
лез первым в самое пекло, но до августа сорок четвертого воевал без единой
царапины.
И вот Висла, Сандомирский плацдарм, наступление. Две полосы обороны
армия, в которой служил Спиридонов, прошла почти без потерь. Третья
обошлась ей очень дорого. Там-то и обрушилась на Женю та подлая мина.
День Победы был отпразднован в Чехословакии.
Но и потом, служа на границе, в мирной, спокойной обстановке, не раз
оказывался он в переделках. Однажды, не имея в руках даже пистолета, взял
"на испуг"
и обезоружил трех здоровых диверсантов, сумевших пробраться на
автомашине далеко за пределы пограничной полосы.
К тому времени Женя Спиридонов был уже офицером-локаторщиком. Заступая
на дежурство, он нес ответственность за тысячи квадратных километров
нашего неба.
Короче говоря, семнадцать лет был на "передовой", привык к опасностям,
к ответственности, к мысли о своей нужности, к ненормированному рабочему
дню.
Без всего этого Женя не мыслил жизни, и вдруг мертвый штиль.
Жена работает, дочь учится, соседки бегают на базар, стряпают,
обихаживают детей, внуков, у него же нет ничего - даже друзей. Из
миллионного населения города, куда его забросила болезнь, он знал только
жену, дочь и участкового врача, изредка навещавшего их.
- И чего это ты рыпаешься? - недоумевали некоторые "доброжелатели". -
Пенсия у тебя приличная, квартира, семья, тишина... Другие-то радуются
такому положению...
Женя смотрел, и "тихая" жизнь "других" его не прельщала. Вот какой она
представлялась ему в то время.
"Любая физическая боль бледнеет перед душевной мукой человека,
теряющего в жизни цель, перед мукой одиночества и темнотой животного
существования.
Вглядитесь, во что превращаются люди, получившие право есть, не
работая. Вглядитесь. Увидите и своих товарищей, чью руку пожать в свое
время вы считали за честь. Во что они превратились?
Один все время проводит в залах суда, упиваясь подробностями
супружеской неверности или человеческой подлости. Смакуя и сюсюкая,
передает соседке услышанное, восполняя домыслами непонятное или
несказанное. Вечером, насидевшись до ломоты в широкой пояснице, сморкаясь
и кряхтя, идет дописывать анонимку. Надо спешить. Завтра снова интересное
дело.
Второй торгует. Всем: от укропа, семечек и ковриков до церковных свечек
и "святой" воды.
Третий, пройдя все стадии падения, сгреб детей, уселся на панели и,
пряча опухшее от пьянства лицо, добывает из добрых сердец звонкую
монету..."
(Из письма Е. Спиридонова в "Комсомольскую правду")
Позже я видел, с какой брезгливостью на лице Женя рассказывал о своем
сослуживце-полковнике, который, уйця в отставку, занялся садом и бойко
торговал на рынке ранней клубникой. Тогда-то я, кажется, впервые
по-настоящему почувствовал, какая сила кроется за понятием "офицерская
честь".
Николаю Островскому Женя Спиридонов не подражал. Просто у них оказались
похожие судьбы. Просто у Жени тоже не было иного выхода, иного способа
служить людям. Он начал писать. В тридцать пять лет, не имея за плечами не
только Литературного института, но даже опыта работы в стенгазете. Зато у
него было другое - богато прожитая жизнь, огромный запас наблюдений,
воспоминаний, мыслей, чувств... Это много, но это и мало. Спросите у
любого писателя, как это невероятно трудно - сделать из фактов жизни
рассказ или повесть. Даже если у тебя есть талант. А впрочем, наверное,
чем больше талант, тем труднее. У Спиридонова талант был.
Первый свой фельетон он писал не один месяц. Теснились мысли,
рассыпались слова, не клеилась композиция. Радость от удачно найденного
слова сменялась недовольством, надежды - отчаянием...
Почта унесла фельетон в областную газету. Прошла неделя, вторая,
третья, месяц, другой... Ему не нужны были гонорары и аплодисменты, нужна
была хотя бы небольшая надежда, что работать стоит... Это был вопрос жизни
и смерти в полном смысле слова. Редакция молчала.
Женя заставил себя снова сесть за машинку. Можно сказать, он рождался и
умирал с каждым своим маленьким рассказом, испытывая в течение работы нэд
несколькими страницами и радость открытия мира, и сладость первой
влюбленности, и танталовы муки поисков смысла бытия, и взлет открытия, и
горечь поражения...
Но, отдохнув от очередного дружески беспощадного анализа своего детища,
Женя брался за следующий рассказ.
И так в течение почти пяти лет.
Отпусти ему судьба побольше времени, из Жени вышел бы настоящий
писатель. Об этом говорит даже такая фраза из его письма, написанного за
два дня до смерти: "Какая-то дикая неудовлетворенность. Не вижу строки у
себя, которую не хотелось бы сжечь..."
Это он писал тогда, когда в куйбышевских газетах и альманахах были уже
опубликованы десятки его очерков, статей, рассказов, фельетонов, когда он
почти закончил повесть про славного мальчугана Валь-Валя, которого бросила
мать, когда издательство заключило с ним договор на книжку, когда ему
присудили премию на всесоюзном конкурсе...
Возле тяжелобольных людей обычно чувствуешь себя как-то неуютно: вроде
ты в чем-то виноват перед ними. К Жене это никакого отношения не имело.
Боль сопутствовала каждому его движению, но никто никогда этого не
замечал. С ним всегда было легко, весело, интересно. Наоборот, к нему,
смертельно больному, приходили поплакаться по поводу плохого настроения,
несправедливого выговора, полученного на работе, а то и просто
пожаловаться на частые головные боли. И Женя всем искренне сочувствовал,
всех утешал, успокаивал, взбадривал.
В куйбышевских редакциях как-то очень быстро забыли о его болезни и без
смущения посылали его в командировки куда-нибудь в забытое богом и
дорожными мастерами село. Женя ездил.
Больше всего на свете он боялся, как бы его не начали жалеть. В трамвае
он вскакивал, едва входила женщина, норовил подхватить самую тяжелую
авоську, если нужно было что-то нести. Добиваясь квартиры, ни разу не
"козырнул" своей болезнью и потому жил на окраине. Женя был гордый. И он
имел право на гордость. Ни перед кем он за свою жизнь не склонил головы -
ни перед врагами, ни перед болезнью, ни перед смертью.
Придя ненадолго в сознание в последние минуты жизни, Женя думал не о
себе.
"Ну вот, моим хорошим не спать сегодня", - сказал он медсестре. А чуть
позже, увидев плачущую дочь, начал подбадривать ее: "Держись
пистолетиком!.." И при этом пытался улыбнуться...
Прелесть живой человеческой личности по формулам сопромата рассчитать
невозможно, хотя надежность - одно из главных мужских качеств. Все-таки
очень важно не быть занудой, а кипеть страстями (они стерильными не
бывают), увлекаться, рисковать... В мире, наверное, исчезло бы понятие
великого, если бы мужчины разучились следовать порывам души и в
критических ситуациях руководствовались бы только советами трезвого
рассудка, не шли бы на риск без твердых гарантий успеха, всегда бы четко
знали, зачем, почему они делают то или иное и что за это они "будут
иметь". Помните приведшее меня в тупик "зачем?" молодого журналиста при
обсуждении не требующихся ему практически тайн бытия? В этом "зачем?" не
просто лень и мелочная расчетливость, в нем старость души, пришедшая в
молодые годы.
"Я иногда ловлю себя на мысли, что, наверное, никогда не задавал себе
вопроса: "Зачем? - написал наш замечательный легкоатлет Виктор Санеев,
завершая свой нелегкий путь в спорте. - Зачем мне все это было надо?
Все - прыжки, травмы, суета, нелетная погода, бесконечные сборы,
волнения, боль... Зачем?.. Стоили ли эти семнадцать метров и сколько-то
там сантиметров (речь идет о рекорде в тройном прыжке. - А. Т.) моей жизни?
Нормальной человеческой жизни? Я могу себе задать этот вопрос. Могу, но
не задам... Я не знаю - зачем.
Знаю, что когда-то все это было мне очень дорого. А теперь с каждым
годом будет все дороже и дороже..."
Этим "зачем?" обыватели доводят вновь и вновь до бешенства тех, кто
пробует пешком добраться по льдам Северного Ледовитого океана до полюса,
кто проползает на брюхе километры по подземным пещерам, кто, согнувшись в
три погибели под тяжестью рюкзаков, в обжигающий мороз, при шквальном
ветре карабкается по скалам и ледникам в самое поднебесье. Какая
практическая польза в том, что советские альпинисты наконец-то одолели
Эверест, притом по склону, считавшемуся непроходимым? "Зачем" они, рискуя
жизнью, взбирались на самую высокую точку планеты? Меру раздражения,
которое вызывал у бесстрашных альпинистов этот вопрос, в какой-то степени
выразил в свое время австрийский горновосходитель Герман Буль,
единственный в мире человек, которому удалось остаться живым после
"холодной ночевки" (вне палатки) на высоте 8 тысяч метров. Буль спасся
тем, что, найдя шатавшуюся плиту, пробалансировал на ней до утра (заснуть
в этих условиях - значит не проснуться). Буль на вопрос: зачем он
забирается так высоко в горы? - ответил: "Чтобы хоть там не слышать этого
вопроса".
Нет, не безрассудство или истеричный авантюризм пробую я выдать за
истинно мужские качества.
"Горы зовут отважных!" Немало отважных парней отправляется под этим
лозунгом в горы - в Хибины, на Северный Урал, на Кавказ. А потом десятки
людей месяцами пробуют отыскать ледяные могилы некоторых из них, роют
траншеи, прокалывают завалы щупами, везут из Москвы самолетом специально
натренированных собак... Ищут уже не отважных парней, а их звонкие трупы.
И вот в этих случаях действительно стоит задать сакраментальное "зачем?".
Зачем идиотски нарушать правила туризма и альпинизма, выработанные отнюдь
не трусами и не перестраховщиками? Для дешевого шика? Зачем идти в горы
зимой, не изучив признаков лавиноопасности? Зачем отправляться в поход на
лодочке по озеру, нрав которого неизвестен?.. Горы зовут не просто
отважных, но и знающих, подготовленных, ответственных.
Помню эпизод туристского похода по маршруту Теберда - Сухуми. Дело было
под вечер. Наша группа, успешно "отработав" дневную норму, добралась до
горного приюта и наслаждалась отдыхом. Мы набрали дров, сварили ужин. Был
тот момент, когда, казалось, стреляй в нас - не поднимемся! И вдруг
тревожная весть: в горах пропал турист. Отстал от группы утром, весь день
его искали товарищи, но безрезультатно.
Безропотно поднялись мужчины нашей группы и без лишних слов начали
собираться в путь. Тропа шла круто в горы, но маршрут, на который днем
ушло три часа, мы одолели за час. Кричали, свистели, заглядывали во все
расщелины, под завалы - горы мрачно молчали.
Нашли пропавшего уже почти в темноте на берегу небольшого ледникового
озера. Сидит возле небольшого костерка, помешивает в котелке какое-то
варево - ужи
...Закладка в соц.сетях
