Жанр: Психология
Тотем и табу
...и и "мистическими"
жертвами не существует. Первоначально все животные священны, их мясо запрещено и
может быть употребляемо в пищу только в торжественных случаях, при участии всего
племени. Заколоть животное все равно что пролить кровь племени, и должно
происходить с такими же предосторожностями и с предупреждением возможности
упрека.
Приручение домашних животных и возникновение скотоводства положили, по-видимому,
повсюду конец чистому и строгому тотемизму глубокой древности[* - "Вывод таков,
что приручение животных, к которому неизменно приводил тотемизм (если
встречались животные, способные к приручению), оказывалось фатальным для
тотемизма".].
Но то, что из святости домашних животных сохранилось в "пасторальной" религии,
достаточно ясно, чтобы показать первоначальный ее тотемистический характер. Еще
в поздние классические времена в различных местах ритуал предписывал приносящему
жертву по совершении жертвоприношения обращаться в бегство, как будто для того,
чтобы избежать наказания. В Греции, вероятно, повсюду господствовала идея, что
умерщвление быка является, собственно, преступлением. На афинском торжестве
буфоний после жертвоприношения устраивался настоящий суд, при котором
допрашивались все, принимавшие участие. Наконец, соглашались на том, чтобы
взвалить вину за убийство на нож, который бросали в море.
Несмотря на боязнь, защищавшую жизнь священного животного, как члена племени,
становится необходимым от времени до времени убивать такое животное в
торжественном собрании и разделять мясо и кровь его среди членов клана. Мотив,
диктующий этот поступок, открывает глубочайший смысл жертвоприношения. Мы
слышали уже, что в позднейшие времена совместная еда, участие в той же
субстанции, которая проникает в их тело, создает священную связь между членами
общины; в более древние времена такое значение имело, по-видимому, только
участие в субстанции священного животного. Священная мистерия смерти жертвы
оправдывается благодаря тому, что только этим путем можно установить священную
связь, соединяющую участников между собой и с их богом.
Этой связью является нечто другое, как жизнь жертвенного животного, скрытая в
его мясе и в его крови и благодаря жертвенной трапезе передающаяся всем
участникам. Такое представление лежит в основе всех кровных союзов, посредством
которых люди возлагали на себя взаимные обязательства еще в поздние времена.
Безусловно, реалистическое понимание общности крови, как тождества субстанции,
объясняет необходимость от времени до времени возобновлять ее физическим
процессом торжественной трапезы.
Я не стану далее излагать мысли Rоbегtsоn Smith'a, а сжато, вкратце, резюмирую
сущность: когда возникла идея частной собственности, жертвоприношение понималось
как дар божеству, как принесение того, что принадлежит человеку, в собственность
богу. Однако это толкование не объясняло всех особенностей жертвенного ритуала.
В древнейшие времена жертвенное животное само было свято, его жизнь
неприкосновенна, она могла быть отнята только при участии и соучастии в вине
всего племени и в присутствии бога, чтобы дать святую субстанцию, поедая которую
члены клана утверждаются в своей материальной тождественности друг с другом и с
божеством. Жертвоприношение было таинством, само жертвенное животное - членом
племени. В действительности, оно было древним животным тотема, самим примитивным
богом, убийством и поеданием которого члены клана освежали и утверждали свое
богоподобие.
Из анализа жертвоприношения Robertson Smith сделал вывод, что периодическое
умерщвление и поедание тотема во времена, предшествовавшие почитанию
антроморфного божества, составляло значительную часть тотемической религии.
Церемониал подобный тотемистической трапезе сохранился для нас в описании
жертвоприношения более поздних времен. Св. Нил описывает жертвенный обычай
бедуинов синайской пустыни в конце IV столетия до Р. X. Жертву - верблюда
связывали и клали на алтарь из необтесанного камня; предводитель же племени
приказывал всем участникам обойти три раза с пением вокруг алтаря, наносил
первую рану животному и жадно пил вытекающую кровь, затем вся община бросалась
на жертву, отрубала куски вздрагивающего тела и пожирала их сырыми с такой
поспешностью, что в короткий промежуток времени, между восходом утренней звезды,
которой приносилась эта жертва, и побледнением ее при появлении солнечных лучей,
съедалось все жертвенное животное: тело, кости, шкура, мясо и внутренности. Этот
варварский, носящий печать глубочайшей древности, ритуал был по всем данным не
единичным обычаем, а первоначальной общей формой жертвы тотема, испытавшей в
позднейшее время различные ослабления.
Много авторов отказывалось придавать значение концепции трапезы тотема, потому
что ее нельзя было выводить из непосредственного наблюдения периода тотемизма.
Robertson Smith и сам еще указал на примеры, в которых, по-видимому,
жертвоприношение имело, несомненно, значение таинства, например, при
человеческих жертвоприношениях ацтеков, на другие, напоминающие условия
тотемистической трапезы, жертвоприношения медвежьего племени Quataouaks в
Америке и на медвежьи торжества Ainоs в Японии. Frazer подробно описал эти и
подобные случаи в обоих последних отделах своего большого труда. Индийское племя
в Калифорнии, почитающее большую хищную птицу (Вussard), убивает ее при
торжественной церемонии один раз в год, после чего ее оплакивают и сохраняют ее
кожу с перьями. Индейцы Zuni, в Новой Мексике, поступают таким же образом со
своей святой ящерицей.
В церемониях Intichiuma Центрально-Австралийских племен наблюдалась черта,
прекрасно совпадающая с предположением Robertson Smith'a. Каждое поколение,
прибегающее к магии для размножения своего тотема, которого ему самому запрещено
есть, обязано при церемонии само съесть что-нибудь из своего тотема прежде, чем
последний передается другим племенам. Лучший пример таинственной трапезы обычно
запрещенного тотема находится по Frazer'y у Вini Западной Африки в связи с
погребальной церемонией этих племен.
Но мы последуем за Robertson Smith'ом в его предположении, что таинство
умерщвления и общей трапезы обычно запрещенного животного-тотема составляло
значительную характерную черту тотемической религии[* - Возражения, приведенные
различными авторами против этой теории жертвоприношения, не остались мне
неизвестными, но по существу не повредили впечатлению от теории Robertson
Smith'а.].
5
Представим себе картину такой тотемистической трапезы и дополним ее некоторыми
вероятными чертами, не получившими до сих пор достойной оценки. Клан умерщвляет
жестоким образом свой тотем по торжественному поводу и съедает его сырым всего,
его кровь, мясо и кости; при этом члены клана по внешнему виду имеют сходство с
тотемом, подражают его звукам и движениям, как будто хотят подчеркнуть свое
тождество с ним. При этом акте сознают, что совершают запрещенное каждому в
отдельности действие, которое может быть оправдано только участием всех; никто
не может также отказаться от участия в умерщвлении и в трапезе. По совершении
этого действия, оплакивают убитое животное. Оплакивание убитого обязательно, под
страхом наказания, его главная цель, как замечает Robertson Smith при
аналогичном положении, снять с себя ответственность за убийство.
Но вслед за этой скорбью наступает шумнейший радостный праздник, дается воля
всем влечениям и разрешается удовлетворение всех их. И тут без всякого труда мы
можем понять сущность праздника.
Праздник - это разрешенный, больше - обязательный эксцесс, торжественное
нарушение запрещения. Не потому, что люди, весело настроенные, следуя какомунибудь
предписанию, предаются излишествам, а потому, что эксцесс составляет
сущность праздника. Праздничное настроение вызывается разрешением обычно
запрещенного.
Но что же означает введение к праздничному торжеству, печаль по поводу смерти
животного тотема. Если радуются запрещенному обычно умерщвлению тотема, то
почему в то же время и оплакивают его? Мы слышали, что члены клана освящают себя
поеданием тотема, укрепляют себя в своей тождественности с ним и друг с другом.
Торжественное настроение и все, что из него вытекает, можно было бы объяснить
тем, что они восприняли в себя священную жизнь, носителем которой является
субстанция тотема.
Психоанализ открыл нам, что животное-тотем действительно является заменой отца и
этому соответствует противоречие, что обычно запрещается его убивать и что
умерщвление его становится праздником, что животное убивают и все же оплакивают
его. Амбивалентная направленность чувств, которой и теперь отличается отцовский
комплекс у наших детей и часто сохраняется на всю жизнь у взрослых, переносится
на замену отца в виде животного тотема.
Однако, если сравнить данное психоанализом толкование тотема с фактом
тотемистической трапезы и с дарвинской гипотезой о первичном состоянии
человеческого общества, то получается возможность более глубокого понимания,
надежда на гипотезу, которая может показаться фантастической, но имеет то
преимущество, что создает неожиданное единство между разрозненными до того
рядами феноменов.
В Дарвиновской первичной орде нет места для зачатков тотемизма. Здесь только
жестокий ревнивый отец, приберегающий для себя всех самок и изгоняющий
подрастающих сыновей, и ничего больше. Это первоначальное состояние общества
нигде не было предметом наблюдения. То, что мы теперь еще находим как самую
примитивную организацию, что теперь еще сохраняет силу у известных племен,
представляет собой мужские союзы, состоящие из равноправных членов и подлежащие
ограничению согласно тотемистической системе при материнском наследовании. Могло
ли произойти одно из другого и каким образом это стало возможным?
Ссылка на торжество тотемистической трапезы позволяет нам дать ответ: в один
прекрасный день[* - К этому описанию, которое могут неправильно понять, прошу
прибавить, как корректив, заключительные строки следующего примечания.]
изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец
отцовской орде. Они осмелились сообща и совершили то, что было бы невозможно
каждому в отдельности. Может быть, культурный прогресс, умение владеть новым
оружием дал им чувство превосходства. То, что они, кроме того, съели убитого,
вполне естественно для каннибалов-дикарей.
Жестокий праотец был несомненно образцом, которому завидовал и которого боялся
каждый из братьев. В акте поедания они осуществляют отождествление с ним, каждый
из них усвоил себе часть его силы. Тотемистическая трапеза, может быть, первое
празднество человечества, была повторением и воспоминанием этого замечательного
преступного деяния, от которого многое взяло свое начало; социальные
организации, нравственные ограничения и религия[* - Кажущееся невероятным
предположение - убийство тиранического отца, благодаря объединению изгнанных
сыновей, казалось и Atkinsоn'y прямым следствием, вытекающим из условий
дарвиновской орды. "Орда молодых братьев жила в вынужденном целибате или, лучше
сказать, в полиандрических отношениях с какой-нибудь одной попавшей в плен
женщиной. Так эта орда жила до достижения половой зрелости; однако, по мере
того, как она становилась сильнее, она неизбежно все снова и снова вступала в
борьбу, желая отнять и жену и жизнь у отца-тирана". Atkinsоn, проведший свою
жизнь в Новой Каледонии и находившийся в необыкновенно благоприятных условиях
для изучения туземцев, ссылается также и на то, что предполагаемые Dагwin'ом
обстоятельства жизни первобытной орды легко можно наблюдать в табунах диких
лошадей и быков и что эти условия всегда ведут к убийству животного-отца. Он
далее предполагает, что после устранения отца наступает распад орды, вследствие
ожесточенной борьбы сыновей-победителей между собой. Таким путем никогда не
возникла бы новая организация общества: все снова повторяющееся насильственное
восшествие сына единоличного отца-тирана дает возможность отцеубийце в очень
скором времени утверждаться в братоубийственных распрях. Аtkinsоn, который не
мог пользоваться указаниями психоанализа и которому не были известны
исследования Robertson Smith'a, находит менее насильственный переход от
первобытной орды к ближайшим социальным ступеням, на которых многочисленные
мужчины уживаются в мирном сожительстве. Он допускает, что материнская любовь
добивается того, что в орде остаются сначала только самые младшие сыновья, а
позже и другие, за что эти терпимые должны признать сексуальные преимущественные
права отца в форме отказа их от матери и сестер.].
Такова чрезвычайно заслуживающая внимания теория Аtkinson'a, таковое ее
совпадение с изложенным здесь в существенном пункте и ее отступление от
высказанного нами, из которого вытекает отказ от общей связи со многими другими
явлениями.
Неопределенность, сокращение во времени и сжатость содержания в моем изложении я
оправдываю сдержанностью, обусловленной природой самого предмета изложения. Было
бы так же бессмысленно добиваться точности в этих вопросах, как напрасно было бы
требовать полной уверенности.
Для того, чтобы, не считаясь с разными предположениями, признать вероятными эти
выводы, достаточно допустить, что объединившиеся братья находились во власти тех
же противоречивых чувств к отцу, которые мы можем доказать у каждого из наших
детей и у наших невротиков, как содержание амбивалентности отцовского комплекса.
Они ненавидели отца, который являлся таким большим препятствием на пути
удовлетворения их стремлений к власти и их сексуальных влечений, но в то же
время они любили его и восхищались им. Устранив его, утолив свою ненависть и
осуществив свое желание отождествиться с ним, они должны были попасть во власть
усилившихся нежных душевных движений[* - Этой новой направленности чувств
способствовало то, что поступок этот не мог принести удовлетворения никому из
совершивших его. В известном смысле его совершили напрасно. Никто из сыновей не
мог осуществить свое первоначальное желание - занять место отца. А неудача, как
нам известно, гораздо больше способствует нравственной реакции, чем
удовлетворение.]. Это приняло форму раскаяния, возникло сознание вины,
совпадающее с испытанным всеми раскаянием. Мертвый теперь стал сильнее, чем он
был при жизни; все это произошло так, как мы теперь еще можем проследить на
судьбах людей. То, чему он прежде мешал своим существованием, они сами себе
теперь запрещали, попав в психическое состояние хорошо известного нам из
психоанализа "позднего послушания". Они отменили поступок, объявив недопустимым
убийство заместителя отца тотема, и отказались от его плодов, отказавшись от
освободившихся женщин. Таким образом, из сознания вины сына они создали два
основных табу тотемизма, которые должны были поэтому совпасть с обоими
вытесненными желаниями Эдиповского комплекса. Кто поступал наоборот, тот
обвинялся в единственных двух преступлениях, составляющих предмет заботы
примитивного общества[* - Убийство и инцест или другое какое-нибудь преступление
против священных законов крови были единственными злодеяниями в примитивном
обществе, которые община признавала подсудными.].
Оба табу тотемизма, с которых начинается нравственность людей, психологически
неравноценны. Только одно из них: необходимость щадить животное-тотем покоится
всецело на мотивах чувства; отец был устранен, в реальности нечего было
исправлять. Но другое - запрещение инцеста имело также сильное практическое
основание. Половая потребность не объединяет мужчин, а, разъединяет их. Если
братья заключили союз для того, чтобы одолеть отца, то по отношению к женщинам
каждый оставался соперником другого. Каждый, как отец, хотел овладеть ими для
себя, и в борьбе всех против всех погибла бы новая организация. Но самых
сильных, кто могли бы с успехом взять на себя роль отца - было несколько. Таким
образом, братьям, если они хотели жить вместе, не оставалось ничего другого,
как, быть может, преодолеть сильные непорядки, установить инцестуозный запрет,
благодаря которому все они одновременно отказались от желанных женщин, ради
которых они прежде всего и устранили отца. Они спасли таким образом организацию,
сделавшую их сильными и основанную на гомосексуальных чувствах и проявлениях,
которые могли развиться у них за время изгнания. Может быть, это и было
положение, составлявшее зародыш открытого Васhоfen'ом матриархального права,
пока оно не сменилось патриархальным семейным укладом.
С другим табу, защищающим жизнь животного-тотема, связывается право тотемизма
считаться первой попыткой создания религии. Если ощущению сыновей животное-тотем
казалось естественной и ближайшей заменой отца, то в навязанном им обращении с
этим животным, проявлялось нечто большее, чем потребность дать выражение своему
раскаянию. С суррогатом отца можно было сделать попытку успокоить жгучее чувство
вины, осуществить своего рода примирение с отцом. Тотемистическая система была
как бы договором с отцом, в котором последний обещал все, чего только детская
фантазия могла ждать от отца: защиту, заботу и снисходительность, взамен чего
сыновья брали на себя обязанность печься о его жизни, т. e. не повторять над ним
деяния, сведшего в могилу настоящего отца. В тотемизме заключалась также и
попытка оправдаться: "Если бы отец поступал с нами так, как тотем, то у нас
никогда бы не явилось искушение его убить". Таким образом, тотемизм
способствовал тому, чтобы представить обстоятельства в ином свете и
содействовать забвению события, которому он обязан своим возникновением.
При этом создались черты, определявшие впоследствии характер религии.
Тотемистическая религия произошла из сознания вины сыновей, как попытка
успокоить это чувство и умилостивить оскорбленного отца поздним послушанием. Все
последующие религии были попытками разрешить ту же проблему, - различными - в
зависимости от культурного состояния, в котором они предпринимались, и от путей,
которыми шли, но все они преследовали одну и ту же цель - реакцию на великое
событие, с которого началась культура и которое с тех пор не дает покоя
человечеству.
Но и другой признак, точно сохраненный религией, проявился уже тогда в
тотемизме. Амбивалентное напряжение было, вероятно, слишком велико, чтобы прийти
в равновесие от какого-нибудь установления, или же психологические условия,
вообще, не благоприятствуют изживанию этих противоположных чувств. Во всяком
случае заметно, что связанная с отцовским комплексом амбивалентность переносится
также и в религию. Религия тотемизма обнимает не только выражение раскаяния и
попытки искупления, но служит так же воспоминанием о триумфе над отцом.
Удовлетворение по этому поводу обусловливает празднование поминок в виде
тотемистической трапезы, при которой отпадают ограничения "позднего послушания",
вменяется в обязанность всякий раз заново воспроизводить преступление убийства
отца в виде жертвоприношения тотемистического животного, когда, вследствие
изменившихся влияний жизни, грозила опасность исчезнуть сохранившемуся
результату того деяния, усвоению особенностей отца. Нас не удивит, если мы
найдем, что и сыновье сопротивление также снова возникает отчасти в позднейших
религиозных образованиях, часто в самых замечательных превращениях и
перевоплощениях.
Если мы проследим в религии и в нравственном прогрессе, еще не строго
разделенных в тотемизме, последствия превратившейся в раскаяние нежности к отцу,
то для нас не остается незамеченным, что в сущности победу одержали тенденции,
диктовавшие убийство отца. Социальные чувства братства, на которых зиждется
великий переворот, приобретают с этого момента глубочайшее влияние на развитие
общества. Они находят себе выражение в святости общей крови, в подчеркивании
солидарности жизни всех, принадлежащих к тому же клану. Обеспечивая себе таким
образом жизнь, братья этим хотят сказать, что никто из них не должен поступать с
другими так, как они все вместе поступили с отцом. Они исключают возможность
повторения судьбы отца. К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем
присоединяется еще социально обоснованное запрещение убивать брата. Еще много
пройдет времени, пока заповедь освободится от ограничения только кругом
соплеменников и будет гласить просто: не убий. Сначала место патриархальной орды
занял братский клан, обеспечивший себя кровной связью. Общество покоится теперь
на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия - на сознании вины и
раскаянии, нравственность - отчасти на потребностях этого общества, отчасти на
раскаянии, требуемом сознанием вины.
В противоположность новому и совпадая со старым пониманием тотемистической
системы, психоанализ обязывает нас таким образом придерживаться взгляда о
глубокой связи и одновременности происхождения тотемизма и эксогамии.
Под влиянием большого числа мотивов, я удерживаюсь от попытки описать дальнейшее
развитие религий с самого их начала в тотемизме до теперешнего их состояния. Я
хочу проследить только две нити, появление которых в общей ткани я вижу особенно
ясно: мотив тотемистической жертвы и отношение между сыном и отцом.
Robertson Smith учил нас, что древняя тотемистическая трапеза вновь возвращается
к первоначальной форме жертвы. Смысл действия тот же: освящение благодаря
участию в общей трапезе; и сознание вины осталось при этом умаленное только
благодаря солидарности всех участников. Новым добавлением является божество
племени, в воображаемом присутствии которого имеет место жертвоприношение;
божество принимает участие в трапезе как член племени и с ним отождествляют
себя, принимая в пищу жертвенное мясо. Каким образом бог попадает в
первоначально чуждое ему положение?
Ответ мог бы быть таким, за это время - неизвестно откуда - возникла идея
божества, подчинила, себе всю религиозную жизнь и, подобно всему другому, что
хотело сохраниться, так же и тотемистическая трапеза должна была найти связь с
новой системой. Но психоаналитическое исследование показывает с особенной
ясностью, что каждый создает бога по образу своего отца, что личное отношение к
богу зависит от отношения к телесному отцу и вместе с ним претерпевает колебания
и превращения и что бог в сущности является не чем иным, как превознесенным
отцом. Психоанализ рекомендует и здесь, как и в случае тотемизма, поверить
верующим, называющим бога отцом, подобно тому, как они тотема называли предком.
Если психоанализ заслуживает какого-нибудь внимания, то, независимо от всех
других источников происхождения и значений бога, на которые психоанализ не может
пролить света, доля отца в идее божества должна быть очень значительной. В таком
случае в положении примитивного жертвоприношения отец замещается два раза:
однажды, как бог, и другой раз как тотемистическое жертвенное животное; и при
всей скромности и разнообразии психоаналитических толкований, мы должны
спросить: возможно ли это и какой это имеет смысл?
Нам известно, что между богом и священным животным (жертвенным животным)
существуют различные взаимоотношения: 1) каждому богу обыкновенно посвящается
какое-нибудь животное, нередко даже несколько; 2) при известных особенно
священных жертвоприношениях ("мистических") богу приносили в жертву именно
посвященное ему животное; 3) бога часто почитали, или обожали в образе животного
или, иначе говоря, животные пользовались божеским почитанием еще долгое время
спустя после эпохи тотемизма; 4) в мифах бог часто превращается в животное,
нередко в посвященное ему животное. Таким образом напрашивается предположение,
что бог сам является животным-тотемом; он развился из животного-тотема на более
поздней ступени религиозного чувствования. Но все дальнейшие дискуссии излишни
при том соображении, что сам тотем не что иное, как замена отца. Таким образом,
он является первой формой замены отца, а бог - позднейшей, в которой отец снова
приобрел свой человеческий образ. Такое новообразование, происшедшее из корня
всякого религиозного развития из тоски по отцу, стало возможным с того времени,
когда многое по существу изменилось в отношениях к отцу и, может быть, и к
животному.
О таких изменениях нетрудно догадаться даже если и не принимать во внимание
начала психического отчуждения от животного и разложения тотемизма, благодаря
приручению домашних животных. В положении, создавшемся благодаря устранению
отца, скрывался момент, который с течением времени должен был невероятно усилить
тоску по отцу. Братья, соединившиеся для убийства отца, были каждый в
отдельности одушевлены желанием стать равными отцу и выражали это желание
принятием в пищу частей заменяющего его тотема на трапезе. Это желание должно
было оставаться неосуществленным, вследствие давления, которое оказывали узы
братского клана на каждого участника. Никто не мог и не должен был достигнуть
совершенного всемогущества отца, к которому они все стремились. Таким образом в
течение долгого времени озлобление против отца, толкавшее на деяние, ослабело,
тоска по нем возросла и мог развиться идеал, имевший содержанием всю полноту
власти и неограниченности праотца, против которого велась борьба, и готовность
ему подчиниться. Первоначальное демократическое равенство всех соплеменников
нельзя было уже больше сохранить, вследствие противоречащих культурных
изменений; таким образом, появилась склонность, в связи с почитанием отдельных
людей, отличившихся среди других, вновь оживить старый отцовский идеал созданием
богов. То, что нам в настоящее время кажется возмутительным допущением, а
именно, что человек становится богом и что бог умирает, не вызывало протеста
даже в представлениях классической древности[* - "Нам, современным людям, у
которых расстояние, отделяющее людей от божества, увеличилось до непроходимой
бездны, такая пантомима может показаться одиозной, но у древних народов это было
совсем по-другому. Воображаемые боги и человек казались единокровными, некотор
...Закладка в соц.сетях
