Жанр: Политика
Европейский фашизм в сравнении 1922-1982
...онал-социалисты наряду с евреями
безжалостно преследовали и другие национальные меньшинства (особенно цыган и
поляков). Надо заметить, что национал-социалисты не обязательно отличались
от других фашистов интенсивностью и грубостью своей воли к уничтожению -
достаточно вспомнить террористические меры хорватских усташей и румынской
"Железной гвардии" против евреев и других меньшинств. Но бюрократическое
совершенство практического осуществления идеологических целей, проявившееся
в создании индустрии массового уничтожения евреев, безусловно представляет
особый отличительный признак немецкого "радикального фашизма". Если
национал-социализм способен был осуществлять свою утопически-реакционную
цель расового отбора и расового уничтожения столь бескомпромиссно и с таким
безразличием к экономическим, военным и политическим расчетам, то это было
связано также с развитием и структурой национал-социализма, которыми он
отличался от итальянского фашизма.
Когда ФПИ пришла к власти в 1922 году, у нее было в итальянском
парламенте всего 35 мест из 535. Она была обязана своей властью
беспримерному террористическому походу, в котором систематически - от
деревни к деревне, затем от города к городу и, наконец, от провинции к
провинции - запугивали, избивали, истязали и убивали политических
противников и разрушали помещения враждебных партий. Напротив, НСДАП после
ее неудачного "похода на Берлин" 1923 года хотя и совершала некоторые
террористические акты, в основном преследовала цель захватить власть как
сильнейшая парламентская партия, а затем уже разгромить с этой позиции
изнутри парламентскую систему. На июльских выборах 1932 года она получила
37,2% голосов и 230 из 608 мест в рейхстаге. Несмотря на свои потери на
выборах в ноябре 1932 года, НСДАП была еще 30 января 1933 года заведомо
сильнейшей политической партией в Германии. Поэтому ей удалось в
какие-нибудь четыре месяца устранить своих политических противников и в
значительной степени избавиться от своих консервативных союзников. Между тем
Муссолини для этого понадобилось почти шесть лет, но и после этого он все
еще нуждался в поддержке своих союзников - бюрократии, армии, промышленности
и церкви. И хотя поликратическую систему нельзя не заметить и в "третьем
рейхе", все же национал-социалистская Германия была намного более
тоталитарной, чем итальянское "stato totalitario".
Из других фашистских движений только австрийскому хеймверу, румынской
"Железной гвардии" и очень слабой испанской фаланге удалось прийти к власти
без иностранной помощи. В отличие от Германии и Италии, в этих случаях
удалось реализовать концепцию единой консервативной партии. Испанская
фаланга, насчитывавшая в 1936 году только 35 600 членов, составила лишь
часть основанной в 1937 году франкистской единой партии, управляемой с
самого начала самим Франко, но и в дальнейшем этой партии не удалось
избавиться от преобладающего влияния армии, промышленности и церкви.
Австрийские хеймверовцы, которых было в 1930 году 150 000, но которые на
выборах получили лишь 6% голосов, под властью авторитарных правительств
Дольфуса и фон Шушнига шаг за шагом теряли свое влияние и, наконец,
полностью лишились независимости. Румынская "Железная гвардия", получившая
на выборах 1937 года 16% голосов и 66 из 390 мест в парламенте, хотя и была
сначала допущена в правительство Антонеску, но затем была уничтожена
кровавыми преследованиями.
Венгерские "Скрещенные стрелы", получившие на выборах 1935 года 25%
голосов, как и хорватские усташи и численно незначительное норвежское
"Национальное единение" (всего 2,8% на выборах 1933 года), пришли к власти
лишь при поддержке иностранных фашистских держав, в особенности "третьего
рейха"; и в своей деятельности более или менее зависели от немецкой зашиты и
от оккупационных властей.
Из остальных фашистских движений лишь фашистские движения во Франции
имели массовую базу. Далее, заслуживают упоминания фашистские партии в
Англии, Финляндии, Бельгии и Голландии, добившиеся определенного, хотя и
временного политического влияния, тогда как фашистские партии в Дании и
Швеции остались незначительными сектами всего из нескольких тысяч членов.
Между тем режимы в Словакии, Польше, балтийских государствах, Болгарии и
Португалии скорее относятся к группе авторитарных, а не фашистских диктатур.
Если попытаться подразделить отдельные фашистские движения по
географическим признакам, то трудно прийти к отчетливым корреляциям. В
Северной и Западной Европе наряду с относительно сильными фашистскими
движениями - во Франции, затем, с некоторым интервалом, в Англии, Бельгии и
Финляндии - были и крайне слабые - в Швеции, Дании и Голландии. Подобным же
образом обстояло дело в Центральной и Южной Европе. В отличие от Германии,
Италии и Австрии, в Швейцарии, а также в Чехословакии были только очень
слабые фашистские партии. В Восточной и Юго-Восточной Европе были сильные
фашистские движения в Хорватии, Венгрии и Румынии, в то время как в Польше,
балтийских государствах, Болгарии и Греции они были крайне малы или вовсе
отсутствовали. В Испании и особенно в Португалии ранее существовавшие,
относительно слабые фашистские партии были включены в единую государственную
партию страны и тем самым лишены самостоятельного значения.
Разделение по социально-экономическому принципу приводит к еще большим,
почти неразрешимым трудностям. И в высоко развитых промышленных, и в
аграрных обществах существовали как сильные, так и слабые фашистские
движения. Общие теории, связывающие фашизм с определенной стадией развития
капитализма или процесса модернизации, не выдерживают критики.
Поскольку фашистские партии возникли в межвоенное время в странах,
сильно различавшихся в социально-экономическом отношении, в их социальной
базе также видны отчетливые различия. Впрочем, надо заметить, что в этом
направлении сравнительное исследование продвинулось еще недостаточно. Для
отдельных фашистских партий часто отсутствуют надежные и сравнимые данные о
социальном происхождении лидеров, активистов, членов и избирателей,
поддерживавших эти партии. Сверх того, социальный состав фашистских партий
менялся в зависимости от региона и времени. Примером может служить НСДАП,
первоначально рекрутировавшая своих членов почти исключительно из старой
мелкой буржуазии, но затем, в отдельных регионах, также из новой мелкой
буржуазии и из рабочих. Фашистские секты, подобно фашистским партиям,
рекрутировали своих членов в начальной стадии преимущественно из студентов,
офицеров, служащих, а также отдельных рабочих и крестьян - причем конкретное
социальное распределение не удается выяснить из-за их малочисленности. Если
отвлечься от этих сект, то из остальных фашистских движений преимущественно
мелкобуржуазный характер имели австрийские хеймверовцы, некоторые
французские группы, бельгийские рексисты и финское Движение Лапуа, а также
меньшее голландское НСД. Но и здесь заметно сильное различие между старой
мелкой буржуазией, состоявшей из крестьян, ремесленников и мелких
предпринимателей, и новой мелкой буржуазией, из служащих и чиновников.
Преимущественно аграрный тип имели, наряду с Движением Лапуа, австрийские
хеймверовцы, тогда как голландское НСД находило опору в городах. Напротив,
относительно высокую долю рабочих имели венгерские "Скрещенные стрелы" (по
оценкам, 41%), французская ФНП и, с некоторым интервалом, также "Британский
фашистский союз", австрийские национал-социалисты и фаланга (на ее начальной
стадии). Венгерские "Скрещенные стрелы", румынскую "Железную гвардию", а
также хорватских усташей, несомненно, можно рассматривать как партии нижних
слоев населения. Однако при нынешнем состоянии сравнительного исследования
фашизма нельзя еще прийти к выводу, надо ли рассматривать фашизм вообще как
мелкобуржуазную или как народную партию.
Как бы ни было важно, впрочем, дальнейшее изучение социальной базы
фашизма в целом, не следует упускать из виду, что эта проблема не только
дополняется вопросом о социальной функции фашизма, но и приобретает в свете
этого вопроса относительный характер. В конце концов, фашизму удалось
развиться не только собственной силой: он опирался на поддержку
промышленников, аграриев и буржуазных партий. Впрочем,
вульгарно-марксистский вопрос cui bono {"Кому выгодно" (лат.
поговорка).Прим. перев.} здесь тоже не очень помогает. Картине фашизма,
каким его представляют в общем виде коммунистические теоретики, пожалуй,
соответствует лишь "Французская солидарность" ("Solidarite Francaise"),
которую основал и финансировал французский парфюмерный фабрикант Коти. Их
повторяющиеся утверждения, что фашистские партии с самого начала
финансировались и направлялись влиятельными промышленными кругами, не
подтвердились, а скорее опровергнуты проведенными до сих пор исследованиями.
Впрочем, как раз в этом случае в исследованиях остаются еще большие пробелы.
Наряду с НФП, получившей в начальной фазе значительную финансовую и
политическую поддержку аграриев, можно выявить ассигнования в пользу
австрийских хеймверовцев, финского Движения Лапуа и бельгийских рексистов.
НСДАП также получала материальные пожертвования от промышленников и
аграриев. Однако более крупные суммы ей начали выплачивать лишь после того,
как она стала массовой партией. В конечном счете политическая поддержка НФП
и НСДАП со стороны промышленной и аграрной элиты, а также консервативных
политических сил была важнее финансовой. Но если в Италии и Германии возник
"союз" фашистской партии с промышленными, аграрными и консервативными
политическими силами, то в других странах, где были фашистские партии с
массовой базой, этого не произошло.
Предыдущие исследования были посвящены прежде всего проблеме, какие
социальные и экономические факторы лежали в основе развития фашизма; между
тем то обстоятельство, что фашистские партии представляли особую
притягательную силу для относительно молодых людей, хотя и было отмечено, но
до сих пор не было сколько-нибудь удовлетворительно объяснено. Сравнительное
исследование фашизма с позиций социальной психологии едва началось. Мы еще
не знаем, верно ли и в какой степени верно, что преимущественно молодые люди
и почти исключительно мужчины, ставшие в Европе сторонниками фашизма,
отличались определенными психическими признаками, такими, как страх,
агрессивность и другие авторитарные черты характера.
Напротив, поддерживаемый почти всеми теоретиками фашизма тезис, по
которому фашистские партии возникают и растут в ситуации кризиса, был
подтвержден. Однако дело здесь не только в масштабе экономического кризиса,
но главным образом в том, вызывал ли экономический кризис также кризис в
социальной и политической области. Здесь действуют различные тормозящие и
стимулирующие факторы. Но при нынешнем состоянии исследований еще не удается
установить надежные корреляции между тяжестью и масштабом хозяйственного
кризиса и другими политическими и социальными факторами.
Оказалось, что для сохранения демократии и защиты от фашизма важнее
всего готовность к компромиссу буржуазных, аграрных и социал-демократических
партий. Швеция и Норвегия показывают пример того, как союз
социал-демократической и соответствующей крестьянской партии при пассивной
поддержке консерваторов и либералов привел к тому, что фашистские партии
остались в положении незначительных сект. Пример Голландии показывает, что
существование прочно сложившихся сред или "лагерей" - католического,
социал-демократического и протестантского - точно так же могло преградить
путь развитию фашизма. Подобную же способность к сопротивлению проявили
также католический и - в меньшей степени - социал-демократический электорат
во время Веймарской республики. Но существование национальных и религиозных
меньшинств, как правило, способствовало поляризации демократической системы
и тем самым росту фашизма. В этом смысле Швейцария представляет исключение,
поскольку в этой стране вопросы о языках и о правах меньшинств были
образцовым способом решены, так что фашистские партии не могли
воспользоваться ими для своей агитации. Наконец, в некоторых странах (Дания,
Швеция, Норвегия) государственный интервенционизм и принцип дефицитных
затрат позволили быстрее справиться с проблемой безработицы, что опять-таки
помешало фашистским партиям использовать в своей агитации экономическое
положение. В целом надо сказать, что мы еще не знаем, какие формы
экономического кризиса, поразившего почти все страны Европы, способствовали
в этих странах развитию фашизма.
В некоторых странах росту фашистских партий способствовало
существование антипарламентских массовых движений, уже в 19 веке выдвигавших
националистические, антисоциалистические, антикапиталистические и
антисемитские цели. Сюда относятся "Общенемецкая партия" в Австрии,
итальянская "Националистическая ассоциация" и, прежде всего, французская
"Аксьон Франсэз". Однако можно ли считать эти движения "раннефашистскими",
не очевидно. Это понятие, как и понятие "филофашизма", представляет просто
некоторую вспомогательную конструкцию. Что же касается выражения
"неофашизм", то оно проблематично, и, пожалуй, от него лучше отказаться, так
как все фашистские партии, возникшие после 1945 года, в идеологическом и
организационном отношении однозначно отражали "классические" фашистские
образцы. Если бы в них действительно развились новые элементы, то для них
следовало бы ввести другое название.
В целом европейские фашистские движения отличаются некоторым
разнообразием, в котором прежде всего выделяются, отличаясь от других,
немецкий "радикальный фашизм" и итальянский "нормальный фашизм". Однако
можно, по крайней мере эвристически, придерживаться общего, хотя и весьма
дифференцированного понятия фашизма. При этом сохраняет свою силу
принципиально правильное напоминание Анджело Таска: "Определить фашизм -
значит прежде всего написать историю фашизма". Как показывает превосходный
собственный труд Таска об истории итальянского фашизма, это вовсе не значит,
что при сравнительном изучении фашистских движений надо отказаться от
теорий, тезисов и даже гипотез, высказанных в течение уже 60-летней
международной дискуссии о фашизме. Они должны быть соединены в "теории
среднего радиуса действия", поскольку "разнообразие" фашистских движений и
перемены в ходе развития каждого из них не позволяют объяснить этот предмет
из единого принципа или построить его глобальную теорию. Поиск такой все
исчерпывающей и все объясняющей глобальной теории в настоящее время вряд ли
нужен и ведет лишь к бесплодным спорам об определении понятий. Важнее и
полезнее продолжить эмпирическое, плюралистическое в своих методах
сравнительное исследование фашизма.
Послесловие к русскому изданию
{Это послесловие написано автором в начале 2000 года специально к
выходу русского издания книги и публикуется здесь впервые.}
Каждая книга имеет свою судьбу. Некоторые из них устаревают,
вытесняются другими изданиями, и, в конечном счете, их забывают. Но есть и
такие книги, которые остаются востребованными, несмотря на время, и хотя они
требуют отдельных поправок, их главные тезисы сохраняют актуальность.
Предлагаемая книга, немецкий оригинал которой был опубликован еще в 1983
году (в 1992 году вышел китайский перевод), принадлежит ко второй категории,
поскольку содержит неоспоримый основной тезис. Он заключен уже в названии -
"Европейский фашизм в сравнении" - и состоит в том, что были и все еще есть
режимы, которые следует рассматривать как фашистские, поскольку сравнение
обнаруживает в них значительные общие черты1. Это касается уже внешнего
облика таких фашистских партий - их мундиров и иерархического устройства;
далее, их псевдорелигиозного политического стиля, прославляющего насилие; и,
наконец, их идеологии (антисоциалистической или антикапиталистической,
модернистской или антимодернистской, националистической и главным образом
расистской), имеющей программный, а не просто пропагандистский характер.
Конечно, имеются различия в фашистских движениях, зависящие от их
социально-экономических предпосылок, поскольку эти движения возникли и
развились как в высокоразвитых, так и в слаборазвитых капиталистических
обществах; но эти экономические и социальные структуры мало на них влияли.
Таким образом, между влиянием фашистской партии и уровнем развития
капиталистического общества нет определенной и постоянной зависимости. Это
ставит под сомнение как марксистские классовые теории, так и буржуазные
теории модернизации2.
Не опровергнут, однако, неизменно повторяемый марксистами тезис о
прокапиталистической основной функции фашизма. Впрочем, он не объясняет,
почему все фашистские партии имели некапиталистическую социальную базу. Их
члены и их избиратели происходили из всех социальных слоев, и
преимущественно из мелкой буржуазии3. И все же было бы ошибкой считать
фашистские партии "мелкобуржуазными" или, тем более, "народными" партиями.
По-видимому, более важное значение имели не социальные, а
социально-психологические факторы4, причем не следует недооценивать роль и
притягательную силу фашистской идеологии.
Фашистские партии пришли к власти в тех странах, где существовало
равновесие социальных классовых сил, вследствие чего там образовался "союз"
между консервативными элитами и партиями, с одной стороны, и фашистскими
движениями, с другой5. В итальянском "нормальном" фашизме6 этот "союз" в
основном сохранился. Но в Германии фашистская исполнительная власть смогла
добиться далеко идущей самостоятельности, что позволило ей осуществить свою
расистскую программу беспримерно радикальным и жестоким образом. Во
внутренней политике в эту программу входила "очистка народного тела" от всех
"асоциальных" и "наследственно больных" элементов, а во внешней -
конструирование иерархического "расового порядка". Поэтому резким немецкого
"радикального" фашизма можно назвать "расовым государством"7.
Некоторые фашистские режимы в Восточной и Южной Европе отличаются как
от итальянского "нормального", так и от немецкого "радикального" фашизма,
так как в этих странах не было вовсе никаких фашистских партий или они были
крайне слабы. Здесь фашизм спускался "сверху", а не поднимался к власти
снизу в виде массовой фашистской партии, причем он больше опирался на
полицию и армию, чем на уже имеющуюся фашистскую партию, если она вообще
была8.
Всего было три варианта фашизма, находившегося у власти: итальянский
"нормальный" фашизм, немецкий "радикальный" фашизм и фашизм "сверху" в
балтийских странах, Польше, Венгрии, Румынии, а также в Испании и
Португалии. Особый случай представляли фашистские режимы-сателлиты в
Хорватии, Словении, а также кратковременное господство "Скрещенных стрел" в
Венгрии в конце войны. С известным основанием можно, наконец, считать
фашистскими некоторые партии и режимы, возникшие после 1945 года9.
Следует отличать фашистские партии от фашизма, стоящего у власти, и
точно так же - итальянский "нормальный" фашизм от немецкого "радикального"
фашизма и оба последних - от фашизма "сверху". Наконец, необходимо учитывать
еще "неофашистские" партии и режимы. Таким образом, фашизм имеет различные
"разновидности"10. Несмотря на это, не возникает сомнения в правомерности
общего понятия фашизма.
Однако именно этот тезис теперь оспаривается еще больше, чем во время
возникновения этой книги. Утверждают, что фашизма не было вообще, во всяком
случае вне Италии. Какие же аргументы выдвигаются против применения общего
понятия фашизма?
В первую очередь это политические аргументы. Указанная направленность
отчетливо видна в высказывании американского историка Генри Эшби Тернера,
который в 1972 году выразил опасение, что "нашу систему вряд ли можно
защитить", если соответствует действительности "широко распространенная
точка зрения, что фашизм есть продукт современного капитализма"11. Впрочем,
Тернер не оспаривает в принципе общее понятие фашизма, а выступает лишь
против основной аксиомы марксистских теоретиков, по которой фашизм возник
исключительно в капиталистических обществах и никоим образом не случайно, а
с целью установить, по заданию или в союзе с определенными
капиталистическими "элементами", "открытую террористическую диктатуру". Еще
более радикально и решительно выступил против использования общего понятия
фашизма немецкий политолог Карл Дитрих Брахер в ряде своих публикаций12.
Брахер хотел бы вообще видеть в понятии фашизма лишь "продукт"
происходившего в это время на Западе "ренессанса марксизма", прямо
угрожавшего парламентской демократии и свободе. Для боннского коллеги
Брахера Ганса Гельмута Кнеттера фашизм не что иное, как "недопустимо
обобщенное обозначение, применяемое крайними левыми во внутриполитической
борьбе"13.
Политически мотивированная критика общего понятия фашизма особенно
обострилась в воссоединенной Германии. Наряду с политиками некоторые
политологи и даже историки утверждают, что фашизм и особенно антифашизм14 -
"коммунистические лозунги", заимствованные из языка пропаганды ГДР, а также
из словесного арсенала "левых экстремистов", стремящихся не только
дискредитировать своих политических противников "пугалом фашизма"15, но и
подорвать капиталистическую экономическую систему и основы парламентского
строя.
Эта политически мотивированная лингвистическая критика выражается столь
же политически направленной языковой установкой, проявляющей уже почти
оруэлловские черты. В нынешней Германии предпочитают не употреблять слово
"фашизм", а говорить о "национал-социализме", "третьем рейхе" или просто о
"Гитлере", если имеется в виду прошлый немецкий фашизм; а если речь идет о
современных фашистских движениях в Германии и за ее пределами, их называют
"праворадикальными", "правоэкстремистскими" или просто "экстремистскими". Но
такие стражи политической корректности немецкого языка не замечают, что этим
они себя изолируют от окружающего мира, поскольку в соседних с Германией
западных и восточных странах понятие "фашизм" находится в общем
употреблении: им по-прежнему пользуются и в научном, и в повседневном языке.
Немецкие, а также некоторые другие историки и политологи, критикуя
общее понятие "фашизм", защищают вместе с тем понятие "тоталитаризм" и,
сверх того, требуют заменить прокоммунистически окрашенный термин
"антифашизм" так называемым "основным антитоталитарным консенсусом"16. И в
этом случае определяющую роль играют, несомненно, политические мотивы. Это
проявляется в двух отношениях. Политически мотивируется уже далеко идущее
отождествление фашизма и коммунизма, вследствие чего понятие тоталитаризма
часто принимает преимущественно антикоммунистический характер. К этому
прибавляется идеализация парламентской демократии, которая ограждается от
любой критики; она превращается в неоспоримую позитивную противоположность
отрицательному "тоталитаризму" или "экстремизму" коммунистического или
фашистского толка.
К тому же термины "тоталитаризм" и еще больше "экстремизм" наводят на
мысль, что демократии угрожают лишь крайние левые и правые партии
политического спектра. Такая политологическая "модель полукруга", идущая от
известного размещения мест полукругом в некоторых парламентах, имеет два
слабых места. Прежде всего, демократии угрожают, конечно, не одни только
крайние антидемократические партии левой и правой ориентации. Опасность
может исходить также сверху или из середины общества, как это показывает
крушение Веймарской республики, которая была разрушена сверху и из середины
еще до прихода Гитлера к власти. Другая, вероятно, намеренно допускаемая
слабость "модели полукруга" - ее неопределенность. В самом деле, границы
"экстремальных зон" этого полукруга весьма существенным образом зависят от
политической воли наблюдателя, который решает, какие партии надо считать еще
демократическими, а какие уже "левоэкстремистскими" и
"правоэкстремистскими"17.
Поэтому нельзя ограничиться такой политически мотивированной критикой
понятий экстремизма и тоталитаризма, хотя и несущих политическую окраску.
"Тоталитаризм", подобно "фашизму", имеет двойственный характер. Он был и
остается не только термином научной теории, но и политическим лозунгом. Но
теория может быть оправдана лишь сравнением с опытом, а в этом отношении
смешение понятий фашизма и тоталитаризма обнаруживает свои слабости. Так,
все теоретики тоталитаризма недооценивают значение расизма в фашистской
идеологии. Отождествляя фашистскую идеологию с марксистской, они упускают из
виду, что пр
...Закладка в соц.сетях
