Жанр: Политика
Наши люди. Выбранные места из бесед с великими
...то ваша дочь Ирина со своей семьей живет за границей. Она
эмигрировала?
- Нет, это не эмиграция. Мой зять Игорь Ковалев работает по контракту на
студии в Лос-Анджелесе, что называется, в Голливуде. Он -
художник-мультипликатор, автор "Пластилиновой вороны", "Его жена - курица",
"Следствие ведут колобки". Игорь - один из самых выдающихся
мультипликаторов. Он там уже дважды получил золотые медали, международные. А
моя дочь - профессиональная переводчица. С ними и моя внучка Аля.
- Кто ваши друзья?
- Всю жизнь я был богат друзьями. Врач Владимир Гельман, физик Николай
Лотоев, нейрохирург Мурат Саламов - это старые друзья. Но, как это ни
странно, большинство моих друзей - молодежь, это мои ученики: Александр
Гофштейн, Эдик Моргулян, Элеонора Сергеева... Я очень люблю молодых, я себя
с ними хорошо чувствую.
- В прессе сообщалось, что вы начали вести модную ночную жизнь...
- Нет, я так немножко посмотрел, чем живет Москва ночью... Не понравилось
мне. Не заинтересовало меня это. Сходил в пару ночных клубов. Мне было
скучно. Что именно скучно? Все!
Признания
- Вы жалеете о чем-то, что вы по работе сделали не так, как следовало?
- Конечно, конечно! Очень много было сделано не так. Вы знаете, что такое
"философия на лестнице". Это когда острый разговор кончился, уходишь, и на
лестнице приходят самые умные мысли: "Эх, что ж я того-то не сказал! А
другое не так сказал!" Вот так часто кончается процесс - после того как
выступил, идешь домой и думаешь... Редчайшие случаи, редчайшие, когда я
доволен был своими выступлениями. Чаще извожу себя: "Ах, зачем же, как же я
забыл сказать что-то, эх..."
- То есть совершено множество ошибок, но вы это мужественно переживаете?
- У меня было несколько дел, воспоминания о которых заставляют меня
страдать.
- Мы их не сможем назвать?
- Одно из этих дел было связано с обвинением в убийстве. Это еще когда я
работал в Калинине. То дело слушалось много раз - и в областном суде, и в
Верховном суде... Я был убежден - да и теперь убежден, - что мой подзащитный
не убивал. Я много лет бился, боролся, я многого достиг: удалось перейти на
другую статью, вместо первоначальных двенадцати осталось пять лет, - но я не
успокаивался. Я считал, что они должны быть оправданы, и боролся за это.
Дело интересное, о нем надо долго рассказывать, оно заслуживает отдельного
описания... В те годы безумно трудно было добиться оправдания... Мне не
удалось. Это дело до сих пор доставляет мне страдания.
- Страдания в тюрьмах, судах - можно ли к этому привыкнуть, как привыкают
врачи?
- Профессиональная холодность? В большей или меньшей степени, к
сожалению, это у многих бывает. Должен честно признаться, в первые годы я
страдал вместе со своими подзащитными несколько больше, чем сейчас. Нет,
чувство сопереживания у меня не атрофировалось полностью, просто я стал
чуть-чуть меньше подвержен этим мучениям. Чуть-чуть.
- Вы никак не могли - за все эти годы работы - не вникать в природу
человека, не думать о природе зла, о том, может ли человек чем-то искупить
свои проступки и преступления... Вам глубоко удалось проникнуть в
человеческую душу?
- Вы знаете, самый главный мой вывод вас едва ли устроит. Вот он: человек
- это сплошная загадка. Мы, к сожалению, часто судим о явлениях, о людях по
их внешнему виду. По-моему, у Ницше есть блестящее выражение: хам оскорбляет
иногда, когда хамит, а тот, у кого хамская физиономия, оскорбляет всегда.
Насколько же обманчива внешность! А в суть влезать мы не хотим, это безумно
трудно. Бывают такие лица... Сфинксы! Помню одного убийцу, это был один из
самых странных и жестоких убийц, которых я за свою жизнь встретил.
Поразительно, но у него была просто ангельская внешность! Это был молодой
ангелок: голубые глаза, ясные, чистые, веселый, такой плакатный мальчик...
Что я могу сказать? В душу человеческую проникнуть безумно трудно.
- То есть опыт, образование, чтение, каждодневные усилия - все
бесполезно?..
- Дело в том, что я имею один огромный недостаток. То есть по-человечески
это, может, достоинство, но профессионально это недостаток: я очень
доверчив. Я изначально иду к человеку с доверием. Я открыто иду к человеку.
Я ему верю первоначально. Конечно, могу заподозрить, перестать ему верить,
но для этого нужен факт...
- У вас комплекс презумпции невиновности?
- Да, да, да! Вы очень точно поймали мою мысль. Это присущее мне
качество.
- Как у вас со здоровьем?
- Гневить Бога не будем, пока ничего, живой.
- Вы часто поминаете Бога. У вас с ним какие отношения?
- Я вспоминаю поездку в Иерусалим - меня все это в трепет приводило.
Мысль о Христе, о Боге... Это безумно волнует. Но я неверующий. Прийти к
вере, к Богу - это очень ответственно и трудно.
- Какой вы человек? Как бы вы себя сами описали?
- Я добрый. Очень добрый. Не хитрый - к сожалению, бесхитростный.
Доверчивый, я уже говорил. Но в чем-то я, конечно, хитрый, в моей работе у
меня есть тактика, которая невозможна без некоторой хитрости. Мне кажется, у
меня легкий характер, но когда я об этом говорю при дочери, она начинает
громко хохотать. Темпераментный - да.
Я мягкий слишком иногда. Вот мы договорились, что интервью закончится в
четырнадцать сорок пять, но уже четвертый час, а я все продолжаю отвечать на
ваши вопросы...
1995
???? ЕЛЕНА ОБРАЗЦОВА ????
"Мечтаю спеть в раю"
У нее редчайший диапазон голоса: две с половиной октавы, от
контральтового "соль" до сопранового "до". Герберт фон Караян утверждал, что
голос ее "прекрасный и дикий". Этот дар она шлифовала и демонстрировала так
успешно, что незамеченным он не остался: звание народной артистки СССР,
Ленинская премия, приз "Золотой Верди", невероятно почетный титул "Лучшая в
мире Кармен" - это далеко не полный список ее регалий.
Она рано стала известной - еще студенткой второго курса Ленинградской
консерватории; тогда на фестивале в Хельсинки она взяла свою первую золотую
медаль. Все еще студенткой она победила на Конкурсе вокалистов им. Глинки -
и была принята в Большой.
Она привыкла петь на лучших оперных сценах мира, рядом с самыми
знаменитыми певцами планеты, - но очень любит гастролировать в маленьких
русских городках и исполнять старинные романсы.
Внешний мир
- Какой бы ни была, ни становилась наша страна, волей-неволей вам
приходилось быть ее представителем за рубежом. Как, тяжкая это ноша?
- Что такое представлять страну? Помню, я пошла в "Карнеги-холл" на
выступление Володи Спивакова - решила посмотреть, как там проходят концерты.
И вот когда он играл "Чакону" Баха, вижу, что-то полетело из публики - и
вдруг у Спивакова вся манишка красная. Он побелел лицом, но не остановился,
продолжал играть. И что-то красное - я была уверена, это кровь! - стекало на
эстраду, а он все продолжал играть. Потом, когда он закончил, ушел за
кулисы. Я прибежала туда к нему... Оказалось, в него бросили банку с
краской! Это какие-то кретины таким способом выражали протест против
Советского Союза...
Володя мне тогда рассказывал: "Я ощутил дикую боль, у меня дыхание
сорвалось, в поддых же попали! Было ясно, что меня застрелили - но я решил
играть, пока не умру". Потом он много лет не играл "Чакону", потому что она
ассоциировалась с болью, со страхом.
А на следующий день была моя очередь петь! Вышла на сцену... В тот вечер
я была необычайно хороша: на мне потрясающее платье из синего шифона с
шелком, у меня красивейшая прическа, каждая волосинка уложена! Я подумала:
"Неужели у кого-то поднимется рука в меня кинуть что-то?" Меня охватил такой
страх!
- Вы, наверное, больше всего боялись за платье?
- Ну конечно, конечно, без сомнения даже. Но никто в меня ничего не
кинул. Мой концерт прошел спокойно и с громадным успехом.
- И часто вы так подвергались опасности?
- Помню, был случай в Майами. Я на сцене, пою - и вдруг вижу: по залу
идет какая-то волна возмущения, с задних рядов - на меня. Думаю: "Боже мой,
что же это катится? Может быть, бомбу кинули? Да нет, если бомба,
разбежались бы все, а то только поднимают руки". Продолжаю петь... В зале
сидели один испанский критик, очень строгий, и Пласидо Доминго, - так что
мне для них хотелось спеть получше. И вот в этот момент на сцену взбирается
туча белых мышей. Я их увидела и говорю: "А, бьютифул майс..." А сама
думала, что умру: мыши бегали по сцене, сновали по моим ногам. Оказалось,
это все устроили куклуксклановцы. Мне тогда сказали: "Вы можете прекратить
выступление, гонорар все равно будет выплачен". Я не согласилась: ведь люди
собрались! И допела до конца. Благодаря этим "бьютифул майс" я получила
колоссальный успех! Публика аплодировала!
С того концерта я выходила сквозь строй полицейских, они стояли плотными
рядами. В машине меня ждал Пласидо Доминго. Мы поехали в ресторан и там
напились белого вина. Такие были страсти в то время! Но - да, конечно,
выходя на сцену, я чувствую большую гордость за русский народ, за то, что я
русская.
Наш мир
- Ну, да это все в прошлом. Ведь сейчас вы отгорожены от всех этих
волнений...
- Конечно, невозможно все время заниматься приятным, но я стараюсь по
мере возможности абстрагироваться от современной жизни. Хотя совсем
абстрагироваться не удается... Я вижу, как живут наши артисты - очень
трудно, мало зарабатывают. Мне жалко людей, и низкий мой поклон им за
терпеливость. Я вот только удивляюсь, что народ такой терпеливый. Да, тяжело
слышать разговоры о деньгах, видеть нищих. В церкви у Никитских ворот, куда
я хожу, сейчас делают большой ремонт, на который тоже не хватает денег.
Возможно, я дам концерт в фонд восстановления храма.
- У вас есть какие-то политические пристрастия?
- Нет, вся политическая жизнь меня раздражает, я устала от вранья
бесконечного. Я уж несколько лет назад от этого устала - и перестала
смотреть телевизор, читать газеты. Я первое время даже была счастлива,
оттого что не вижу ни одной газеты. Хотя, надо сказать, вранье было всегда.
Вот, помню, в детстве я мечтала выйти замуж за негра, чтобы его спасти от
рабства. А когда я приехала в Америку и увидела, как негры разъезжают на
лимузинах, то это была для меня какая-то страшная психологическая травма.
Что ж меня так обманывали?
Личное
- Моя творческая музыкальная жизнь сложилась счастливо: я пела с
Паваротти, с Доминго, с Каррерасом, с Краусом, с Френи, я работала с Клаудио
Аббадо и Дзеффирелли. Все они - мои друзья...
- А в Москве есть друзья?
- Я вообще не очень общительная. Да и работа забирает почти все время.
Даже со своей подругой Маквалой Касрашвили (она, кстати, прекрасная певица)
редко вижусь.
- Вы ведь особенно нигде и не бываете?
- У меня накопилась такая жажда побыть дома, что, если я в Москве, из
квартиры почти никуда не выхожу. Свой дом я очень люблю. Наверное, потому,
что у меня долго-долго не было дома! В войну наша семья уехала из
Ленинграда. Когда мы вернулись, оказалось, наша квартира заселена чужими
людьми, а нам оставили только три комнаты. Потом мы жили в Таганроге, после
в Ростове, оттуда я уехала в Ленинградскую консерваторию. Все эти переезды,
поездки, гастроли... Такое ощущение, что я никогда не была дома.
- Расскажите что-нибудь о своих близких.
- У меня взрослая дочь - Елена Макарова. Я ее обожаю! Она поет, поет
очень прилично. Правда, оперного голоса у нее нет, но она будет хорошей
камерной певицей. Недавно я разрешила себе такую вольность: взяла ее в свой
концерт. Она имела свой первый успех.
- У вас ведь сложные отношения с дочкой?
- Лена очень тяжело переживала мой развод - мы с мужем развелись, когда
она только окончила школу. Со мной она не захотела остаться, уехала с отцом.
Страдала она очень сильно, а я - еще больше. Разрыв продолжался три года. Ну
а теперь она меня поняла и мы с ней дружим.
Развод... У меня остались самые хорошие воспоминания о жизни с первым
мужем, за многое я ему очень благодарна. Развод - это тяжелое мучительное
испытание. Я выходила на сцену, надо было петь, а сердце разрывалось. Я
очень много плакала. Но что делать? Я просто полюбила другого - Альгиса
Жюрайтиса. И вышла замуж второй раз.
- Вы свободное время как проводите?
- Слушаю музыку, много. Читаю, но это в основном по работе. Первое, что я
стала покупать, когда, как говорится, еще штанов не было, - это пластинки. А
потом книги. Мне нужно было знать историю костюма, разные стили, эпохи. Вот
книги - это все мои дружочки, с которыми прошла моя жизнь, - показывает она
на полки.
- Сейчас, правда, трагедия с чтением. Несколько лет назад я упала с
велосипеда, повредила глаз. Пришлось делать операцию. Так что сегодня я
одноглазая почти. (Смеется.) Читаю с лупой.
Еще я очень много пишу. Вот сейчас - книгу о технике пения. Я пишу,
только когда пишется, а сидеть и выдавливать из себя не могу. Потом, у меня
есть всякие смешные рассказы о животных. У меня жили и черепаха, и заяц, и
еж, и птицы, и собаки, и коты, и у каждого был свой характер. Я думаю, что,
когда перестану петь, работа над книгами будет моим основным занятием. Хочу
написать книгу о своей жизни. У меня очень много записей для нее уже
заготовлено...
- А когда не пишется, вы что делаете?
- Гуляю по лесу. Люблю лес, в нем брожу одна, ничего и никого не боюсь. А
когда поют соловьи, я могу не спать ночами - слушаю их.
Языки
- Вы поете на разных языках. Сколько вы их знаете?
- Свободно - французский, итальянский. Фразы на уровне "поесть-попить"
могу сказать на множестве разных языков. Пою на девяти. Я знаю много певцов,
которые легко поют на языке, которого не знают. А у меня так не получается:
я должна знать, о чем пою. И сама перевожу, чтоб знать.
Вы помните собаку, описанную Ильфом и Петровым, - ту, которая умела петь
по-немецки? Жаль, что я на нее не похожа: не могу петь на немецком языке. Не
могу петь Вагнера. Это моя музыка - Вагнер, но я не могу ее петь!
Диета
- Елена Васильевна, вы можете рассказать о своей диете или это секрет?
- Вы знаете, я расположена к полноте. Мой папа был высокий, стройный,
красивый и породистый дядька, а мамочка - маленькая и полная. Они очень
смешно смотрелись, как Пат и Паташон. И у меня вот все конечности папины, а
вся середина - мамина. Поэтому дважды в год сажусь на диету. Вот сейчас я
толстая, но это не типично. И то уже сбросила двенадцать килограммов. В
последние годы я себя запустила, потому что у меня мама болела и мне было не
до того. А потом мама умерла, и тоже было не до того. Сейчас двенадцать
килограммов спустила, и осталось еще десять.
- Какая у вас, интересно, диета?
- Очень простая: мясо, рыба, яйца, цитрусовые. И все это - сколько
хочешь, до потери сознания. Но! Все нужно есть отдельно. Не мешать ни с
картошкой, ни с чем. Знаете, это хорошо и быстро помогает.
- И пению это тоже помогает?
- Мне очень важно выглядеть красиво, чтобы выйти на сцену. Когда я
толстая - я страдаю. Считаю неприличным выходить на сцену такой.
- А разные физические упражнения?
- Нет, этого я не делаю. Хотя раньше любила ходить на лыжах. И в школе,
помню, выступала на соревнованиях.
Платья
- На вас смотрит весь мир, и вы, наверное, переживаете из-за туалетов?
- Одежда... О, как мне хотелось хорошо одеться! Конечно, не всегда
получалось. Помню, в Москве появились английские платья из джерси. В одном
таком я пришла петь в "Метрополитен", чувствуя себя в нем чуть ли не
английской королевой. Но Соломон Юрок - он тогда только начал работать со
мной - отверг мое джерси и принес другое платье. Я была страшно оскорблена.
"Это только для "Метрополитен", - только так ему удалось меня немножко
успокоить.
- Это было ваше первое настоящее концертное платье?
- Нет, первое мне сшил Жорж Ставропулос. Перед моим сольным выступлением
в "Метрополитен". Ставропулос был большим мастером и одевал всех
знаменитостей. К ним он причислил и меня. Жорж сшил мне самое прекрасное
платье на свете - из синего шифона.
Вообще же мне нравится одежда фирмы "Escada". По-моему, она хороша для
больших женщин: скрывает всякие недостатки фигуры.
Япония
- Где за границей вам уютней всего?
- В Японии! Я туда езжу каждый год, мне нравится там жить. Я там очень
хорошо себя чувствую: у меня ничего не болит, даже давление не поднимается.
Мне очень нравится японская кухня, я с удовольствием ем там всякие морские
травки.
Я там преподаю, веду там мастер-класс. И все, что нужно сказать
студентам, я перевела на японский, на котором я уже начала говорить. Сначала
читала по тетради, а сейчас выучила свой текст наизусть. Студенты в
восторге! Кажется, мой японский нравится им больше, чем мое пение.
Каллас
- Вы всегда очень высоко отзываетесь о Каллас. Вы ее называете mon
Dieu...
- С Каллас у меня было две встречи. Впервые я ее увидела на конкурсе
Чайковского. Она сидела где-то далеко в жюри, и у меня поджилки тряслись. Не
знай я, что Каллас в жюри, думаю, лучше бы пела (куда ж лучше, в тот раз
Образцова и так получила золотую медаль. - Прим. авт). А настоящая встреча
была в Гранд-опера. Когда я вошла в зал, представление уже началось. Меня
посадили в ложу и сказали: "С вами рядом Мария Каллас". Я смотрела на нее с
восхищением. Помню, она была в курточке такой, из ободранного зайца. И я еще
удивилась: "Каллас - и в ободранном зайце?" После, правда, оказалось, что
это шиншилла... Сидим, сидим мы так рядом и вдруг... нечаянно стукнулись
коленками, - и меня будто током ударило! Мария сразу начала быстро-быстро
говорить: "Все думают, я с ним встречаюсь из-за его богатства. Нет! Я его
очень люблю, по-настоящему люблю. Это единственный мужчина, который
доставлял мне удовлетворение как женщине..." Я была шокирована! Не сразу и
поняла, о чем она говорит. А это она про Онассиса, который тогда как раз
только оставил Каллас, женился на Жаклин Кеннеди... После оперы мы пошли в
"Максим". Я вернулась домой в четыре часа утра и все рассказывала Маквале,
своей подруге, про Каллас - какая она, как говорит, как поворачивается...
Встречу с Каллас я никогда не забуду. Она была какая-то очень странная,
какая-то космическая, из других измерений...
Вишневская
- Что вы можете сказать о Галине Вишневской?
- Да... Последнее время сильной жажды встречаться нет. Она сделала для
меня... очень много плохого сделала. Может, то была творческая ревность? Это
единственное, что ее могло бы оправдать...
Я же ей никогда ничего плохого не делала. (Все, что говорится об этом в
прессе, - вранье.) Ведь я ее очень любила. А когда я люблю - я люблю
навсегда.
Кармен
- Вы были признаны лучшей в мире Кармен... Это потому, что вам так близка
ее роль?
- Очень близка! Мне понятна любовь до конца! Конкурс этот проходил в
Барселоне. Несколько вечеров подряд шли спектакли с разными исполнителями
главных ролей. Все были большими мастерами: Розалинда Элиас, Джойс Давидсон,
Грейс Бамбри. Моим партнером был Доминго. Я молилась перед образом Мадонны,
пела ей: "Я люблю его, обожаю" - и думала при этом о Хозе. Помню, Доминго
поднял меня на руки и пропел: "Арестуйте меня, я ее убийца" - и очень долго
держал меня на руках на авансцене; тогда я была очень худенькая. Для меня
это был незабываемый спектакль... Тогда-то я и поняла, прочувствовала, что
значит любить до конца.
Я человек очень эмоциональный, я живу в образе, музыка которого меня
"забирает". Мне и режиссера не надо, я сама вхожу, вливаюсь в музыку, а
музыка берет меня к себе. Это не всегда бывает - но... почти всегда. Когда
"берет", "забирает", я растворяюсь в музыке, образе. Когда, например, пою
графиню, то так стараюсь, чувствую себя такой дряхлой, что срочно хочется
омолодиться... Там и петь-то почти нечего, но драматически роль настолько
сильна, что я потом плохо себя чувствую.
Помню, я страшно переживала, когда молоденькой девчонкой, ничего не зная
о любви (я полюбила впервые в двадцать шесть лет, моего первого мужа),
должна была петь "Кармен", все эти страсти-мордасти... Я ничего этого не
знала, еще не понимала этого! Мне приходилось полагаться только на
интуицию...
Помню, был очень смешной случай: в двадцать шесть лет я пела старуху
графиню в "Пиковой даме". А Германном был Зураб Анджапаридзе, дивный тенор и
красавец, в нем чувствовалась порода. Изумительный был человек, очень
мудрый, солнечный, он очень многому меня научил в Большом театре...
Да. Так пою я графиню, ту сцену, где она умирает и ко мне приходит
Германн (обратите внимание - "она", но "ко мне" - Прим. авт.). Он бросается
передо мной на колени и поет: "Если бы вы знали..." - и всю меня... трогает!
А я еще девчонка, со мной первый раз такое делают, я в шоке! Но реагировать
было нельзя, я ведь сидела лицом к публике! Я продолжала играть старуху
графиню... Потом Зураб мне сказал: "Ах, Леночка, как бы я хотел иметь такую
бабушку" (она произносит это с грузинским акцентом. - Прим. авт.).
Смерть
- Однажды в Милане, в церкви Сан-Марко, на празднике двухсотлетия театра
Ла Скала, я пела свой первый "Реквием" Верди. Со мной пели Паваротти,
Гяуров, Френи, хор Ла Скала, дирижировал Аббадо. Все желающие не вмещались в
церковь, на площади собралась толпа... После "Реквиема" должен был начаться
концерт, но начало задерживалось, никто не понимал почему. И только потом мы
узнали причину. Оказалось, еще во время нашего исполнения в церковь вошел
какой-то дедулька, сказал: "Боже, красота какая!" - и тут же на месте умер.
Получилось, что это ему мы пели "Реквием"! Его несли из церкви через толпу,
а мы в это время пели...
Будущее
- Елена Васильевна, вы думаете о том времени, когда уйдете со сцены? Вас
это страшит?
- Нет-нет. Думаю, если мы в жизни что-то теряем, страдать нельзя. Если
теряем, значит, имели. Не все люди имели что терять, не всем было о чем
жалеть! Сколько у нас талантливых людей, которые ничего не увидели, ничего
не совершили и даже не сделали карьеру! У меня же жизнь была очень
интересная. Я была счастлива! Да я и сегодня счастлива... Мне кажется,
теперь я знаю, что такое ад и что такое рай. Думаю, после смерти мы будем
совершенно прозрачными. И если ты человек плохой, все будут видеть, что ты
плохой, - это ад. А если ты хороший, все будут видеть, что ты хороший, - это
рай. Надеюсь, я умру прежде, чем перестану петь. Когда я умру, я буду петь -
в раю...
????? ЮРИЙ НИКУЛИН ?????
"Клоунада - это материализация анекдота"
Он был могучий клоун. Кроме того, были также Семен Семеныч Горбунков в
"Бриллиантовой руке", Кузьма Кузьмич в "Когда деревья были большими", Балбес
в "Псе Барбосе и необыкновенном кроссе". Без этих бессмертных персонажей
галерея образов советских людей выглядела бы по меньшей мере обворованной.
Он собирался дожить до ста лет, но последним его прижизненным юбилеем
стало 75-летие.
У него были неимоверные заслуги перед цирком, то есть в деле воспитания
подрастающего поколения, и перед отечественным кинематографом. А также
большие достижения в деле коллекционирования анекдотов. Вот один из них,
рассказанный им мне в ходе интервью (дело было как раз перед зимней
сессией).
Анекдот Никулина
"Бог с двумя ангелами пролетают над Землей. Как раз в институтах
готовятся к сессии. Летят над одним институтом - там студенты зубрят,
шпаргалки делают. Ангелы спрашивают: "Боженька, эти сдадут сессию?" - "Не-е,
не сдадут". Другой институт. Там профессоров слушают, конспектируют, не спят
ночами... "Сдадут?" - "Нет, - отвечает Бог. - Не сдадут". Третий институт. А
там пьянка-гулянка, музыка играет, какие-то бабы пришли... "Ну, эти-то уж
точно не сдадут?" - "Эти? Эти сдадут". - "А почему, Боже?" - "Они ж только
на меня надеются!"
В 1926 году, в пятилетнем возрасте, Никулин впервые попал в цирк и
захотел стать клоуном. В тот первый раз - и после всю жизнь - "пахло
опилками и, конечно, конюшней. Этот стойкий запах цирка ничем невозможно
перебить". А привел его в цирк отец - веселый и юморной человек, любитель,
ценитель и собиратель анекдотов, сочинитель цирковых реприз и эстрадных
миниатюр. Потом, правда, Никулин повзрослел и какое-то время сомневался
насчет цирка: "Уже в первом классе я стал понимать, что есть профессии более
интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер".
Хотя нет; не положено конному милиционеру иметь впечатлительности,
воображения и уж тем более доверчивости. А именно эти качества проявил
школьник младших классов Юра Никулин, когда в Смоленской крепости, вокруг
площадки, где якобы обедал Наполеон, он ползал и искал остатки исторического
обеда - особенно почему-то рыбью кость. Как бы совершенно всерьез. Хотя,
конечно, это была чистейшей воды клоунская реприза.
Жизнь потом всеми средствами пыталась отвлечь Никулина от этого плана -
сделаться клоуном. Например, двумя войнами - финской и Отечественной.
Армейская служба растянулась у него на семь лет; сама война, да два года до
войны, да еще год после. Что такое армия, война для великого артиста,
разумеется, кроме тягот, различного героизма, боевых наград и возможности
каждую минуту быть убитым? Это работа над собой, наблюдение за жизнью и
кре
...Закладка в соц.сетях
