Жанр: Политика
Наши люди. Выбранные места из бесед с великими
...го нет, того не счесть. Вот так я отношусь к упущенным
возможностям.
"Древо жизни": 7 метров, 700 деталей
Эту свою самую знаменитую работу Неизвестный делает не в городской
студии, но вдали от манхэттенской суеты, на острове Шелтер.
От нью-йоркского Сохо туда добираться часа два или три, - это смотря
какие пробки. Проезжаешь насквозь весь Лонг-Айленд, а дальше паромом.
Груженный машинами кораблик тарахтит по чистой морской воде, летят свежие
соленые брызги, до близкого ухоженного островка всего десяток коротких минут
плавания. Шелтер - приют тихих снобов, ушедших на покой миллионеров, важных
молодых людей с дорогими манерами - и знаменитого русского скульптора.
К дому Неизвестного пристроена студия - высокий цилиндрический зал с
галереей поверху. К балкам галереи привязаны канаты, они поддерживают "Древо
жизни", которое пока гипсовое и потому хрупко. Если смотреть на "Древо"
издалека, с лужайки, через открытые ворота, невнимательным глазом - так оно
такое же, что и четыре года назад, когда я его видел в прошлый раз. А как
подойдешь поближе, видишь новое: фигура Христа, например, вставлена, еще
женские фигуры, из которых одна просто вылитая Венера Милосская, и еще
головы, и маски. А в углу кишиневский беженец Коля Мельников, помощник
Неизвестного, шлифует здоровенную розу, высеченную из метровой гипсовой
глыбы. Похоже, что на эту деталь скульптора вдохновила его известная любовь
к "Розе мира" Андреева.
У двери из дома в студию стоят запачканные мелом стоптанные кроссовки и
изношенные туфли, пар пять; Эрнст совершенно по-советски заставляет всех
переобуваться, чтоб не таскали гипсовую пыль в дом.
- Тут уж тысяча фигур! - хвастает Неизвестный. И уточняет: - Я не считал,
но, думаю, семьсот точно уже есть.
- Это искусствоведы будут считать.
- Это не искусствоведы будут считать, это литейщики будут считать. А
искусствоведам надо будет изучать это. Всерьез.
Эрнст, в перепачканной мелом рабочей куртке, присел на деревянный
раскладной стульчик под сенью "Древа". Наверху, на лесах, под его надзором
трудится зубилом американский студент, он учится на скульптора и тут
подрабатывает. Внизу, у не нанизанного пока на свой стебель бутона
ослепительной гипсовой розы, старается Коля - в шляпе, сложенной из старой
газеты. В высокие окна, которые по всей окружности студии, льется мощный
южный свет: Шелтер вместе с Нью-Йорком, вот ведь повезло, разместился на
теплой широте Баку (наравне с Мадридом, Неаполем и Пекином).
- Коля, можно у тебя стрельнуть сигареточку? - кричит маэстро.
Коля приносит тонкую слабенькую "Мальборо лайт".
- Когда я даю интервью - а я этого не люблю, - мне трудно не курить и не
пить. Пить я не пью, сдерживаюсь, так хоть закурю, - оправдывается он и
начинает свой рассказ:
- Я начал эту работу еще во время венгерских событий. Тогда она мне как
бы... действительно приснилась. Когда я говорю "приснилась", не нужно это
воспринимать прямо. Я вообще работаю вот так вот... я лежу, допустим, и
где-то между явью и сном вижу какую-то картинку. Это не сон - это мой метод
работы.
Как сын утопизма, как студент Татлина, я мечтал о строительстве голубых
городов. Грандиозные утопические идеи меня захватывали. Я мечтал, что
поставлю свое "Древо жизни" к двухтысячному году человеческой цивилизации.
Это, думал я, будет огромное сооружение, в котором разместится ООН... Жизнь
делает поправки, - видимо, не стоит строить вавилонские башни. И теперь
будет наоборот - не ООН в нем, а оно в ООН; я для UN сделал вариант. И в
этом, может, есть какая-то истина.
Эта скульптура делается необычайно тяжело... Здесь мной была задана идея
- семь мебиусов в виде сердца, высотой семь метров. Этот сквозной архетип не
менялся. Но внутри этого архетипа все менялось в зависимости от моего
состояния и фантазии. Одно дело - стереть с холста, а другое дело - вылепить
скульптуру и потом менять куски (у меня полный гараж убранных деталей).
Свободный поток сознания продолжается! Это необычно для скульптуры, ведь
скульптура - дорогостоящее дело... Сейчас я подсчитал, что вложил восемьсот
тысяч в эту работу - своих денег. Да, в скульптуре так не работают. Я один
так работаю!
Роден сказал одну забавную вещь. Его спросили: "Когда скульптура
считается оконченной?" Он ответил: "Когда приходит форматолог, человек,
который будет отливать".
Сейчас эта моя модель приближается к концу! Вот-вот должен прийти
форматолог. Как только придет, я объявлю работу законченной. Это будет
скульптура, остановленная на бегу.
"Не собираюсь занимать
в России ничьего места"
- Эрнст Иосифович! Было объявлено, что ваше "Древо" высотой семь метров
будет установлено в Москве, напротив здания мэрии на Арбате. А как дело-то
было, как это решение принималось?
- Я нашел понимание у Лужкова. Я с ним на дне рождения Зураба Церетели
познакомился. Когда я был гостем мэрии на восьмисот пятидесятилетии Москвы,
я с ним говорил об этой работе. Она была показана некоему очень
представительному совету, и там этот проект был утвержден единогласно. На
этом же совете было решено ставить монументы Булгакову и Окуджаве, будет
конкурс. И одновременно была утверждена моя работа. Я попал в хорошую
компанию!
- Церетели знает об этом решении? Он не возражал?
- Кажется, знает, но мы об этом не говорили с ним. Абсолютно исключено,
чтоб он был против. Зачем, почему?
- У него ведь свой подход к установке памятников! Вы, наверно, слышали,
как его в Москве ругают?
- Вы знаете, я в это вмешиваться не хочу. Во-первых, я не видел, а
во-вторых, не люблю оценивать коллег. Я сам настрадался от нападок коллег и
потому всегда уклонялся от оценок чужих работ. Не хочу высказываться ни в
положительном, ни в отрицательном смыслах.
- Не видели? Как, неужели вы не видели "Царя на стрелке"?
- Видел... Но это очень серьезная проблема. Ее нельзя так с ходу решить,
на уровне противостояния... Надо разобраться.
Он задумался и продолжил мысль, - только не мою частную, про Церетели, а
свою общую о месте художника на родине:
- Ежу понятно, что я не собираюсь занимать в России ничьего место. Чтоб в
России занять чье-то место, надо находиться там. В среде, в ситуации -
художественной, социальной... Мне все-таки за семьдесят... И мне есть что
делать здесь, в Америке.
"Лужков заслужил памятник при жизни"
- Вот вы говорите - "здесь"; вы и отливать хотите в Америке?
- Да, я собирался отливать здесь, а потом везти в Россию по частям. Я
думал, что российская технология недостаточно созрела для того, чтоб
отливать такие сложные вещи. Но ведь Церетели для Храма Христа Спасителя
сделал же двери в России! Они, конечно, менее сложные, но отлиты
замечательно.
- А расходы прикидывали?
- Нет... Смету, деньги - это должно дать правительство России.
- А что со сроками?
- Здесь отливать собираются два года. А Юрий Михалыч сказал: "Мы отольем
в год". Он очень компетентный человек в этом плане. Храм построил...
- Вы, кстати, что про Храм Христа Спасителя думаете?
- Да за одно это Лужкову надо поставить памятник! Достаточно построить
этот Храм, чтоб войти в русскую историю.
Я не сравниваю свою работу с Храмом Христа Спасителя, пускай история даст
оценку. Но если "Древо" встанет, это будет еще одним свидетельством того,
что невидимое гораздо важнее видимого. Ломайте, сволочи, не ломайте, - а мы
все восстановим, построим заново, все равно будет по-нашему! Моя скульптура
будет стоять в Москве, где были разрушены все мои работы, где я столько
претерпел. Это будет очередным доказательством того, что никогда не надо
подчиняться логике карьеры...
Ресин - сердечный брат Неизвестного
- Как ваше самочувствие сейчас, Эрнст Иосифович?
- Да я за последние годы пережил две операции на сердце. Bypass surgery,
как у Ельцина, - как это по-русски? Один раз я даже умирал на столе,
клиническая смерть.
- Это даже на обыкновенных людей сильно действует, а уж на
художников-то...
- Конечно, это влияет на всю жизнь, на отношение к жизни. Но я уже не
один раз в жизни подходил к этому, так что... ничего нового для меня в этот
раз не было.
Вспоминаю первую операцию. Три межпозвоночных диска выбито, шесть, нет,
семь ушиваний диаграфмы, полное ушивание легких, открытый пневмоторакс и так
далее, не буду всего перечислять. Меня уже в морг выкинули... А спас меня
гениальный русский врач, я не знаю его имени, это было на фронте, в полевом
госпитале. Вот, посмотрите, я сейчас сижу живой! Это удивительно... Думаю, в
России настала пора поставить монумент Безвестному фронтовому врачу.
Теперь вот эта операция... Сделали ее, и через четыре дня я начал
работать.
- Кто оперировал вас? Дебейки?
- Нет. Оперировал меня замечательный доктор Саша Шахнович. Он не хуже
Дебейки, просто молод. Когда я узнал о болезни Бориса Николаевича, я хотел,
чтобы Саша... Но это сложно оказалось здесь. Кстати, Шахнович и Ресину
сделал операцию. То есть теперь мы с Ресиным - сердечные братья. Мы даже
устроили вечер, на котором с Ресиным чествовали этого доктора.
- В Москве?
- Нет, в Нью-Йорке. Саша - он еврей, русский, мальчиком приехавший сюда.
Давно; то есть его надо считать американцем.
Феликс Комаров - друг, а не бандит
- Вы сейчас работаете с Феликсом Комаровым. У него в галерее на Пятой
авеню (с этим бизнесом ему пришлось расстаться, сейчас бывший галерейщик
руководит рестораном "Москва" в Манхэттене. - Прим. авт.) и выставлены на
продажу ваши работы. Что у вас с ним общего?
- Я его ощущаю как своего непродажного парня. Может, это единственный
человек, кому я верю. Он никогда не был по-настоящему бандитом. Я думаю, что
его блатное, бандитское прошлое - это почти что его выдумка... Похоже, это
просто его интеллигентский гимик. Мне очень редко приходилось любить
кого-нибудь. А Феликса люблю, как младшего брата. Он замечательный нежный
полуеврейский мальчик, который по ошибке захотел стать уркой.
Вот такая деталь к характеристике Комарова. Раньше я всегда платил за
стол, не знаю почему, а сейчас Феликс платит, с ним невозможно бороться
просто.
Это самый верный хороший друг, которого я встретил после шестидесяти лет.
(После отношения между Неизвестным и Комаровым испортились. - Прим. авт.)
- Это сильная рекомендация.
- Вот говорят - бандит... Но что такое - бандит? Тут надо определиться.
Один русский человек мне задолжал четыреста семьдесят тыщ долларов. Я не
знаю, как привести в действие русский закон так, чтоб вернуть хоть половину
этих денег. А бандит - он такую услугу оказать может. О чем это говорит? О
том, что русский бандит рожден несовершенством российских законов! Да и сам
я, по правде сказать, по темпераменту - настоящий бандит... Мне гораздо
понятней и ближе человек, который идет на риск, чтоб получить свою прибыль.
И вообще, пока нет закона, то анархия - мать порядка.
- Вы говорите про Россию сейчас?
- Не только. Я говорю о Венеции пятнадцатого века, об Америке периода
становления капитализма. От жизни не убежишь. Бляди рождаются, когда есть
потребность в блядях, - точно так же и бандиты рождаются тогда, когда есть
потребность в бандитах. Общество всегда борется с этим... Но оно само должно
обладать бандитским темпераментом. Когда у него такой темперамент будет,
общество официально доверит бандитам сбор налогов.
Успехи в труде
- За те три года, что у вас не был, у вас не только "Древо жизни"
продвинулось. У вас много чего случилось!
- Да... За это время я поставил "Магадан". Сделал "Элисту". Поставил
"Золотого ребенка" в Одессе. Закончил монумент для Тбилиси - памятник моему
ближайшему другу Мерабу Мамардашвили. Он скоро уедет в Грузию. Хотите,
кстати, коньячку?
- Хорошая у вас ассоциация со словом "Грузия" - коньяк. Неужели
грузинский?
- Нет, французский...
Я хотел было отклонить коньяк под предлогом нездоровья и возраста, но
вовремя спохватился и молча выпил; а то хорош бы я был со своими жалобами в
глазах инвалида Второй мировой...
Счастье в личной жизни
- И еще вы ведь женились!
- Да! Мы с Аней поженились в 95-м.
Когда я уезжал из России, жену и дочь со мной не пустили... С Аней я
познакомился в Америке, мы вместе с восемьдесят девятого. Она русская, давно
эмигрировала. По профессии - испанистка.
Я очень признателен Ане, за то что она мне открыла другую сторону жизни,
которую я практически не знал: быть мужем, нести ответственность за семью.
- Позвольте, но вы были же раньше женаты!
- Да, но... я никогда этого не ощущал. Возможно, просто в силу специфики
моей биографии.
- Анина дочка - как у вас с ней складываются отношения?
- Она меня еще немножко не то что смущается, но... дистанция существует.
А в принципе у нас прекрасные отношения. Девочка - красавица, она невероятно
талантлива, у нее очень высокий IQ, да что там - она гениальна! Занимается
балетом, музыкой.
Я никогда раньше не видел, как растут дети. Хотя у меня выросла дочь...
Это все выпало из моего поля зрения. В России была собачья жизнь, не до
этого было. И вот я впервые в жизни наблюдаю, как растет ребенок. Это очень
интересно! Изменения происходят почти толчковые. Буквально в течение недели
- уже другой человечек. Я в зрелом возрасте познаю то, что люди должны
познавать в тридцать лет...
Либо ты атеист, либо художник
- Не люблю, когда художники оправдывают свое хулиганство тем, что они
творческие люди. Думают, что могут себя вести как угодно. Один мой помощник
говорил, что изменяет жене, поскольку он художник. А что, бухгалтер не
изменяет, что ли? При чем тут - "художник"?
Он продолжает свою мысль афористичным экспромтом (вспомнив, наверное,
противопоставление "художник - толпа"):
- Толпа не умна. Если б толпа была умна, все б имели деньги, и хорошую
семью, и счастье.
- Скажите, а великий художник-атеист бывает?
- Великих художников-атеистов не было. Дело в том, что нужно обладать
некоторой скромностью. Не надо себя считать исключительным, оторванным от
полета уток, от изменения звезд, от приливов и отливов. Что за... твою мать,
даже звери это чувствуют, а единственное существо, которое вдруг о себе
возомнило невесть что, - это человек. Человек думает, что он назначен Богом!
Это глупости, Бог никого не назначает.
- А что он делает?
- Принимает...
Будьте достойны космической победы
- Самое большое творческое чувство, которое может испытать человек -
притом что, наверное, я не испытал творческого чувства Микеланджело или
Бетховена, - это чувство не бунта, но покорности. Дело в том, что самое
высокое человеческое переживание - это чувство иерархии. Не иерархии
социальной, а... Как бы это объяснить? Вот - дерево растет; я родился - я
умру; в этой плоскости иерархия...
Я непростой человек, знай. Все, кто против меня, они или забыты мной, или
подохли. Я попал в Америку с шестьюдесятью долларами - и построил этот дом.
Я скажу так. Я умру, возможно, скоро. Но вы будете распутывать мое "Древо
жизни" еще много-много лет.
Я - человек уровня Толстого, уровня Данте. Я прожил в России жизнь
настолько жестокую, что Солженицын - это просто лепестки роз. Я глубоко верю
в свою интуицию. Представь себе сперму, запущенную в матку. Бегут, бегут
сперматозоиды, каждый наделен своей волей от Бога, от космоса, это
космическое дело! Один прорывается, начинается зачатие. Что он, победитель,
может думать о тех сперматозоидах, которые не добежали?..
- Что вы хотите этим сказать?
- Что мы рождены не просто так, а в результате космической победы. И
можем этой победе соответствовать, а можем и не соответствовать. Я
практически ни одной секунды, даже когда я чищу ногти, не живу
неспиритуально. Мне сказал один академик: "Эрнст, мы вам признательны, вы
дали работу аспирантам на двести лет. Заработок на двести лет".
- Двести лет - хороший срок!
- Нет, ма-аленький...
"В России я бы давно умер"
- А что б было, останься вы тогда в России?
- Если бы остался в России, то было бы следующее, - не задумываясь, с
готовностью начал отвечать он. - Я бы умер или от скуки, или от водки.
Почему? В свое время мне хотелось быть Микеланджело в России. Для этого
нужны были заказы от высшего эшелона власти. Но когда я столкнулся с этим
эшелоном (хорошо сказано. - Прим. авт.), понял, что не смогу работать в этой
среде, с этими куркулями, не смогу принять их правила игры. Надо было ржать
с ними, когда они ржут, пукать с ними, когда они пукают, выпивать с ними и
говорить с ними на их языке! Что ж, я этому научился и делал это вместе с
ними, - но это было такое насилие над собой! Я начал чувствовать, что просто
морально умираю. Вот я бы и умер давно...
Нет, если б я был писателем или поэтом, я, может, с легкостью бы
вернулся. Но вы понимаете, работа скульптора связана с большими
организационными и материальными издержками. Здесь, в Америке, я создал базу
для работы, у меня материалы, помощники, бронзолитейка. И снова все начинать
с нуля в России - невозможно, ведь мне семьдесят. И слушайте, может, пора
заканчивать нашу беседу? Я ведь неисчерпаем... Если вы еще день со мной
проговорите, вам придется писать книгу...
1994, 1997
???? МИХАИЛ ШЕМЯКИН ????
"Все мы - смешные актеры в театре
Господа Бога"
Сын советского офицера-кавалериста - кавалера шести орденов Красного
Знамени - и петербуржской актрисы. Любит подчеркивать, что происходит из
князей. Грузчик Эрмитажа, пациент психушки, алкоголик и дебошир, муж
художницы - все это в сочетании со словом "бывший". Отец художницы же.
Освободитель русских пленных из Афганистана, он же защитник моджахедов.
Житель разных стран - сперва советское детство с военным папой и Красной
Армией в Германии, после скандальное изгнание во Францию (1971), далее тихий
бытовой переезд в США (1981), - он активист Общества американо-российской
дружбы. Почетный доктор трех университетов. Пожизненный член Академии наук
Нью-Йорка. Шевалье изящных искусств (французское звание). Пару лет назад
Шемякин получил еще один титул - он теперь лауреат Государственной премии
России. Лауреатскую медаль вручил ему Ельцин, но - и это странно - в
Америке, куда наш президент заехал как-то по делам.
"Говорить, что Шемякин плохой художник, - все равно что утверждать:
Ростропович не умеет играть на виолончели" - так он о себе. Он мэтр с
международной славой, что не мешает ему искать новые способы самовыражения,
ходить в простеньком военном х/б, заводить новых незнаменитых друзей и вести
аскетический образ жизни в своем американском поместье, раскинувшемся в
горах на шести гектарах. Ему кажется, что история человечества, если нажать
кнопку fast forward, должна рассмешить: люди суетятся, прыгают туда-сюда и
комично размахивают руками. "Все мы смешные актеры..." - этот заголовок для
интервью он сам и придумал.
В Россию по делу
- Михаил Михайлович!..
- Ну зачем так? - Он кривится. - Зовите меня просто Миша. Мне нравится
высказывание Маяковского: "В творчестве нет отчества, ибо творчество -
всегда отрочество". Вообще-то если художник говорит о себе с большим
респектом и считает, что он уже сложившийся мастер, это начало конца его
пути.
- Извините... Миша. Вы в Россию по делу?
- Да. Вот в Петербурге был, вел переговоры об установке нескольких
памятников - архитекторам, которые похоронены в Санкт-Петербурге на бывшем
Свято-Самсоньевском кладбище для иноземцев. Это громкие имена: Леблон,
который построил Версаль и создал план Петербурга, Растрелли, Карло и
Бартоломео Трезини, Шлютер и другие. Есть договоренность о памятнике
политзаключенным: это два сфинкса, которые будут стоять на набережной
Робеспьера напротив "Крестов". В Аничковом саду будет двенадцать
двухметровых карнавальных скульптур.
- Известны ваши скульптуры из золота и серебра. Ювелирное искусство - это
вам близко, или вы им занимаетесь для денег?
- Если работаешь с душой, всюду можно найти что-то любопытное и приятное
для выхода творческой фантазии. А ювелиркой занимались многие мастера, Дали
например. Я к этому пришел так: как члену Общества американо-русской дружбы,
мне дали заказ - сделать медаль к юбилею Вана Клиберна, к его
шестидесятилетию. Я сделал. Это довольно большая медаль, сантиметров десять
в диаметре. Из золота, платины, декорирована изумрудами и рубинами. Медаль
Клиберну вручали жены президентов двух великих держав - госпожа Ельцина и
госпожа Клинтон. Интересно, что, передав им эту медаль, я тут же поехал
получать другую медаль - как лауреат Госпремии России. Ее вручал мне Ельцин,
это было 28 сентября 1994 года. Вот так я начал заниматься ювелиркой. Буду
продолжать: начну делать серию медалей - галантные сцены восемнадцатого века
и петербуржские карнавалы. Надеюсь, что-то интересное получится... Вообще
это увлекательно! Я прочел много книг по средневековой бижутерии, по
древнеегипетским изделиям. Каждый год бываю на ярмарке, на которой индейцы
из резервации, безымянные мастера, продают свои вещи из серебра и камня.
- Как вы себя чувствуете в России после двадцати пяти лет жизни в иных
странах?
- Я знаю, что в стране много перемен, но что я могу увидеть из окошка
автомобиля? Разве то, что публика вроде от голода не падает. Слышу, конечно,
много страшных историй про то, что всюду стреляют, взрывают. Ситуация в
России немножко тревожная, но я с большой долей иронии отношусь к паникерам,
которые кричат, что хуже никогда не было: бывало и хуже.
- Вам, наверное, трудно привыкнуть к тому, что сейчас здесь художнику все
можно. При вас было нельзя, а теперь - пожалуйста...
- Да, сегодня выставляют что хотят. А нас за простые натюрморты бросали в
психушки или отправляли в места... Забыл, как это? В "отдаленные места"?
Помню, в шестьдесят четвертом мои работы были на выставке в Эрмитаже. Так ее
на второй день закрыли, а нас с Артамоновым выгнали с работы. Притом что он
был директором Эрмитажа, а я всего лишь грузчиком - помои там грузил, колол
лед, мыл плевательницы. Нас, участников выставки, объявили идеологическими
диверсантами, а наши картины арестовал КГБ. Меня еще и в психушку посадили.
И судимость у меня была...
Пьянству - бой!
- Вы, Миша, выглядите моложе своих лет. Это оттого, что перестали водку
пить?
- В свое время я глушил со страшной силой, поражая немощных французов.
Это не секрет, не хочу себя обелять. Как говорил мой друг Володя Поляков,
"хватит, напили с тобой на легенду; море-то не выпили, но Байкальское озеро
осилили". Володя Поляков (он родной брат знаменитого
художника-абстракциониста, ныне очень ценимого, - Сержа Полякова) и Алеша
Дмитриевич - мои любимые цыганские певцы. Они пели тогда в знаменитом
русском кабаке "Царевич". Когда я приехал в Париж, то решил запечатлеть их
талант для России - и начал записывать их на пластинки. Я долго с ними
работал. А работа с цыганами - это вещь специфическая. Общались мы чаще
всего в кабаках, и общение всегда выливалось в выпивку. Это описано в песнях
у Володи Высоцкого, с которым мы были друзьями.
- Но вы ведь давно уже бросили пить.
- Да, потом... Много моих друзей, которые пили и с которыми я пил,
умерли. Володя Высоцкий, которого я пытался удерживать... Я уже лет
пятнадцать не употребляю "тяжелую артиллерию" - коньяки, виски, джины и тем
более водку. Так, только пиво иногда. У меня столько работы, что я уже
просто не могу себе позволить такую роскошь - расслабиться, как бывало. Моя
работа - я много занимаюсь графикой - требует очень четкой руки.
Впрочем, бывало и бывает еще иногда то, что называется "срывами"...
- Все обращают внимание на ваши шрамы. Есть всякие версии их
происхождения. Я могу вас спросить, эти шрамы откуда?
- Ну, что... Не хочется много об этом говорить, есть они и есть. Я
начинал свою жизнь в Нью-Йорке на Бликер-стрит, ближе к Сохо, а этот район в
начале восьмидесятых славился своими баталиями; это сейчас там все чинно и
благородно! А в те времена "ангелы ада" устраивали там настоящую "чернуху"!
Я никогда не выходил на улицу без ножа за голенищем и без дубины под мышкой.
Было много драк, стычек, столкновений с тамошней публикой. Лимонов написал
про один бой с "ангелами ада", что я с честью вышел из него, -
действительно, мне одному пришлось сражаться с целой компанией, они дрались
цепями, а я бутылкой. Да, было много стычек. Да и травм я немало получил в
литейной мастерской, где я свои скульптуры отливаю. Шрамов у меня гораздо
больше, чем видно. Многие художники, которые связаны и с алкоголем, и со
скульптурой, меченые. Поскольку это для русского читателя, можно добавить,
что и господин Бахус где-то сыграл большую роль. Поймут.
В американском поместье
- Расскажите про ваше американское поместье.
- Это шесть гектаров земли к северу от Нью-Йорка, в двух часах езды, в
горах - рядом с городом Хадсон. Я купил здание бывшей консерватории и в
концертных залах устроил мастерские. Я там теперь живу - устал от Нью-Йорка,
от шума.
- Вы могли б там жить как в башне из слоновой кости. Но вам дома не
сидится, вы в разъездах. Вам так нужны встряски?
- Зачем я везде летаю? Приходится! Несмотря на кризис последних лет в
искусстве, у меня много ко
...Закладка в соц.сетях
