Михаил Горбачев - путь наверх

В.Соловьев, Е. Клепикова
МИХАИЛ ГОРБАЧЕВ: ПУТЬ НАВЕРХ
( из книги "КРЕМЛЕВСКИЕ ЗАГОВОРЫ" )
Вечером 19 сентября 1978 г. на железнодорожной станции Минеральные
Воды на Северном Кавказе остановку сделал поезд специального назначения. В
нем из Москвы в столицу Азербайджана Баку следовал генеральный секретарь
ЦК КПСС Брежнев в сопровождении своего помощника Черненко. На перроне
курортного городка их встречали председатель КГБ Юрий Владимирович
Андропов, проходивший курс лечения в соседнем Кисловодске, и партийный
хозяин Ставропольского края, в который административно входили Минеральные
Воды, - Михаил Сергеевич Горбачев.
К слову сказать, Андропов и Горбачев были уроженцами здешних мест,
земляками и это послужило пусть не единственной, но одной из причин их
дружбы, хотя между ними было почти 17 лет разницы. А укрепили эту дружбу
регулярные наезды в Ставропольский санаторий "Красные камни" -
таинственный шеф тайной полиции предпочитал лечиться в родных местах. По
долгу службы, дружбы и на правах хозяина, Горбачев обхаживал своего
высокого гостя, но делал это деликатно, ненавязчиво со свойственным ему
тактом и с учетом отличия Андропова от других кремлевских олимпийцев:
Андропов не пил и не охотился, шумным компаниям предпочитал уединение и
даже отдыхая и лечась, продолжал работать, поддерживая круглосуточную
связь с Москвой.
Вот и сейчас он вынужден был прервать свой отдых, чтобы встретиться с
Брежневым и его ближайшим другом и доверенным лицом Черненко. По протоколу
и в силу субординации ни Андропов, ни тем более Горбачев не могли
манкировать этой встречей. Да и не в их интересах было ее пропускать.
Брежнев мог проехать в Баку и не останавливаясь на станции Минеральные
Воды. Вопрос об остановке был решен в самую последнюю минуту перед
отъездом из Москвы. Организатором этой встречи был Андропов, выигрывал от
нее Горбачев. За время этой краткой остановки решалась его судьба - к
концу года он уже был переведен в Москву.
Таким образом, эту встречу следует считать исторической - 19 сентября
1978 г. на перроне маленькой кавказской железнодорожной станции сошлись 4
человека, которым суждено было в дальнейшем сменять друг друга в качестве
руководителей государства.
Политическое вознесение Михаила Горбачева явилось результатом, а
точнее - побочным продуктом "больших кремлевских игр", которые в 1978 г.
вступили в решающую стадию.
Для того, чтобы Горбачев попал в Москву, судьбе пришлось столкнуть в
жестоком поединке двух его главных покровителей - Юрия Владимировича
Андропова и Федора Давыдовича Кулакова, который закончился победой первого
и гибелью последнего.
В_о_т_ к_а_к_ э_т_о_ б_ы_л_о.
Если личность Андропова читателю хорошо знакома по многочисленным
советским и зарубежным публикациям, то Кулакова, одно время наиболее
вероятного претендента на кремлевский престол, необходимо за давностью лет
представить заново. Тем более, что именно он сыграл ключевую роль в раннем
восхождении Горбачева, пока шефство над провинциальным аппаратчиком не
перешло к Андропову.
Неожиданный рывок в карьере Горбачева - правда, в пределах его
Ставропольских пенатов, где он сидел в общей сложности более 20 лет после
окончания Москоского университета, - произошел, когда руководителем
Ставропольского края был прислан Кулаков. Лицо независимое, с собственными
идеями преобразования Pоссии, он оказался в Ставрополе по капризу Хрущева,
который использовал здешние места для "ссылки" своих опальных
приспешников. (До Кулакова сюда был сослан маршал Булганин, член
Политбюро, премьер и одно время постоянный спутник Хрущева в его поездках
за границу).
Какова бы ни была причина высылки Кулакова из Москвы в Ставрополь,
она явно не была вызвана идейными разногласиями с Хрущевым - скорее
личными. Ведь Кулаков сам был человеком хрущевского склада - не бюрократ,
а работник, чувствующий личную ответственность за бедственное положение
экономики страны и, как Хрущев, осознающий острую необходимость
радикальных перемен. Волевой, реформаторский, c большей долей
импровизации, стиль кулаковского руководства оказал глубокое воздействие
на молодого Горбачева, и позднее тот не раз пытается имитировать Кулакова
на разных постах, включая высший пост в советской империи.
Именно под началом Кулакова Горбачев проделал значительную эволюцию -
от идеологического ортодокса-сталиниста, каким он был в Московском
университете, до реформатора-хрущевца. Откуда было знать Горбачеву, что
неожиданно для мира страны и для самого себя Хрущев, этот
реформатор-самоучка и потрясатель советской системы, уйдет на пенсию
"ввиду преклонного возраста и по состоянию здоровья" (такова была
официальная формулировка причин отставки Хрущева). Любопытно, однако, что
именно в Ставропольском крае, когда там секретарствовал Кулаков,
окончательно вызрел приведший к падению Хрущева заговор бывших его
соратников во главе с Брежневым.

Осенью 1964 г. Кулаков принимал кремлевских заговорщиков "у себя" на
юге, в Тебердинском заповеднике. Во время прогулок и за вечерним застольем
план переворота был выверен до последних деталей. Кремлевские гости
полностью доверяли Кулакову, поскольку он числился среди жертв хрущевского
произвола, и его поддержка заговора считалась само собой разумеющейся. И в
самом деле, поддерживая практические реформы Хрущева и его примитивный
грубый демократизм, Кулаков все более приходил в отчаяние от
непоследовательности и необузданной импульсивности Хрущева. К тому же,
загнав Кулакова в Ставропольскую глушь, Хрущев лишил этого энергичного
деятеля какой-либо политической перспективы, и, в случае снятия Хрущева,
для Кулакова брезжил луч надежды оказаться опять в Москве, в центре
власти.
Итак, кремлевские конспираторы могли полностью положиться на своего
гостеприимного хозяина.
Горбачев в это время ведал в Ставропольском крайкоме кадрами и к
заговору по "малолетству" и по номенклатурной незначительности не
примыкал. Однако вообще не знать о заговоре он не мог, будучи доверенным
лицом Кулакова и наблюдая небывалое скопление кремлевских тузов в их
глубокой провинции. Видимо, это был первый усвоенный Горбачевым урок
борьбы за верховную власть, хотя настоящая школа интриг у него впереди,
когда его непревзойденным учителем станет Андропов.
Уже через месяц с небольшим после падения Хрущева Федор Кулаков,
участвовавший в заговоре на вторых ролях, был тем не менее возвращен в
столицу, в Центральный Комитет, где возглавил Отдел сельского хозяйства
ЦК, - путь, аналогичный тому, который 14 лет спустя проделает его протеже
Горбачев. Так Кулакову удалось выправить тяжелый вывих, причиненный его
государственной карьере четырьмя годами ставропольской ссылки, и
возобновить свою реформаторскую деятельность, где его ждали крупные удачи,
неуклонное приближение к власти и трагическая смерть.
А пока что у Михаила Горбачева появился в столице влиятельый патрон,
который поспособствовал ускоренному взлету его провинциальной карьеры - в
1970 году, в возрасте 39 лет, Горбачев становится полновластным хозяином
Ставропольского края, по размеру равному Австрии. Однако в масштабе СССP
это было не так уж здорово - один из 181 провинциальных партийных
секретарей, по числу территориальных единиц Советского Союза. Шансы
подняться когда-нибудь до руководящей должности в Москве у Горбачева
практически мало отличались от нуля, особенно если учесть, что всего
несколькими годами ранее из Ставрополя в Москву был вызван Кулаков, и там
уже работал другой ставропольчанин по происхождению - Андропов. Поставляя
к кремлевскому столу бутылки нарзана из местных минеральных источников,
Горбачев и думать не мог, что сам когда-нибудь будет сидеть за этим
столом, а в конце концов и председательствовать за ним. Кстати, именно
минеральные источники Ставрополья были главной причиной политических
дивидентов партийного руководителя этого края, а вовсе не богатые
черноземные земли и собираемые с них урожаи.
В Ставрополье находится главная курортная зона страны - район
Кавказских минеральных вод, и на их основе построены курорты всесоюзного
значения, где применяются прогрессивные методы грязевого и ванного
лечения. В этом благодатном крае с теплым, но нежарким летом и мягкой
сухой зимой сосредоточены правителственные лечебницы и дачи, куда нет ходу
рядовому советскому гражданину. Здесь отдыхают, лечатся, принимают
целебные ванны, то есть по старинному обычаю русской аристократии
приезжают на "воды" со своими супругами и детьми кремлевские руководители,
министры, партийные боссы крупных городов, редакторы центральных газет и
генералы.
Горбачев, партийный губернатор края, встречает самых важных гостей,
сопровождает до места отдыха, навещает время от времени, осведомляясь, все
ли в порядке, нет ли жалоб, - ведет себя, как и положено гостеприимному
хозяину, и постепенно завязывает более близкие отношения с главными
руководителями страны. Это совсем не то, что встречаться с ними в Москве
на заседаниях ЦК, где собирается около 200 таких же, как он областных
секретарей и где невозможно выделиться из их безликой провинциальной массы
- разве только своей молодостью.
В одну из лечебниц для высшей партийной элиты, в "Красные камни" под
Кисловодском, зачастил Юрий Владимирович Андропов, чтобы подлечить почки,
а отчасти из ностальгических чувств: санаторий находится в нескольких
километрах южнее станции Нагутская, где будущий шеф и генеральный
секретарь родился 15 июня 1914 г.
Андропов жил в "Красных Камнях" в уединенном коттедже, ни с кем не
общался, если не считать регулярно приезжающих к нему из Москвы
сотрудников КГБ. Единственным из местных, для кого Андропов делал
исключение, был Горбачев, - его машину андроповская охрана пропускала
беспрепятсвенно.

Вскоре, однако, укромная дача в "Красных камнях" превращается в
плацдарм, с которого Андропов начинает свой крестовый поход против
коррупции, приведший его в конце концов к верховной власти в стране. И
происходит это с подсказки его молодого друга и земляка Михаила Горбачева.
Как известно, соседние провинции в Советском Союзе вступают между
собой в соревнование по всем видам экономических, бытовых и культурных
показателей, и называется это соревнование социалистическим, дабы
исключить из него "буржуазный" дух стяжательства, наживы, зависти и
обмана. На самом деле, именно этими качествами и определяется
"социалистическое соревнование", ибо от его исхода зависят премии, награды
и продвижения по службе местных руководителей. Соревнование между
Ставропольским краем Михаила Горбачева и Краснодарским краем Сергея
Медунова исключением из этого правила не являлось.
Однако Горбачеву в этом соревновании была заранее уготована роль
побежденного - не только потому, что земли Краснодарского края
плодороднее, чем на Ставрополье, но прежде всего потому, что Медунов был
старым приятелем Брежнева, а потому никому, кроме него самого, не
подотчетен и мог фальсифицировать свои показатели как хотел, не опасаясь
проверки. Брежнев, как известно, старался своих друзей в обиду не давать,
считая это нарушением кодекса дружбы. Эта система покровительства,
выручки, протекционизма и продвижения приятелей вообще была основным
механизмом его власти, который досконально изучил на посту председателя
КГБ Андропов перед тем, как начать подкоп под Брежнева через Медунова.
Именно на него у Андропова имелось компрометирующее досье, составленное на
него не без помощи Горбачева, который не только выслуживался таким образом
перед своим могущественным гостем, но и одновременно сводил давние счеты с
соседом.
Как установил с помощью Горбачева Андропов, в Краснодарском крае, а
особенно в Черноморском курортном городе Сочи, коррупция и взяточничество
в партийном и государственном аппарате получили официальный статус. Чтобы
купить машину, приобрести квартиру, добиться повышения по службе и даже
получить на ночь номер в гостинице, требовалось дать взятку. Ничто иное не
срабатывало. Более того, именно Краснодарский край оказался транзитной
зоной валютной операции на много миллионов долларов по продаже за границу
черной икры в банках из-под тихоокеанской селедки.
Понимая, что просто положить на стол Брежнева "дело Медунова" значило
бы вызвать у генерального секретаря обратную реакцию, Андропов организует
поток "писем трудящихся" из Краснодарского края в ЦК, КГБ и "Правду" с
жалобами на местное руководство и отчаянными призывами о помощи; с помощью
своей всесильной организации и при активном содействии Горбачева, собирает
компрометирующие факты против сочинского мэра; дабы возбудить против него
судебное преследование, разгоняет министерство рыбной промышленности за
операцию с черной икрой в селедочной упаковке. Заместитель министра был
приговорен к смертной казни, чем снимался номенклатурный иммунитет с
брежневских выдвиженцев.
Цель Андропова - прорвав первую, провинциальную фортификационную
линию Брежнева, приступить к штурму второй - Кремлевской.
В самом Кремле в это время происходит событие из ряда вон выходящее,
а именно - убийство. Вот почему нам придется, следуя законам детективного
жанра, прервать данную сюжетную линию и возвратиться к предыдущей.
Ставропольский покровитель Горбачева Федор Давыдович Кулаков проявил
себя самым решительным, энергичным и принципиальным человеком в
брежневском Политбюро. Бывший председатель одного из колхозов Петр
Абовин-Егидес рассказывает, как Кулаков, тогда еще работавший в
провинциальном руководстве, спас его от крутой расправы за критику
местного партийного начальства. Однако еще больше, чем этот,
Абовина-Егидеса поразили откровенные высказывания и тайные амбиции
Кулакова: "Это был неожиданный для меня сюрприз, и я не мог, да и не хотел
скрыть своего волнения".
- Думаете ли вы, что если бы оказались в Политбюро, то смогли бы
повернуть дело?
Кулаков криво усмехнулся:
- О, это почти невозможно.
- Что?
- Оказаться в Политбюро. Степень вероятности бесконечна мала.
- Ну, а повернуть дело?
- Если оказаться там, такая вероятность несколько большая, но и риск
бесконечно большой. Но тогда бы я уж на него пошел, правда, не сраз у...
Иначе ведь жизнь потеряла бы смысл: если человеку выпала бесконечно редкая
судьба, то надо оказаться достойным ее. Не попытаться использовать ее -
это уже преступление.
"Невозможное" случилось : Кулаков стал секретарем ЦК и членом
Политбюро. Все, кто был во второй половине 70-х годов так или иначе связан
с кремлевским истеблишментом и с кем нам тогда приходилось в Москве
встречаться, рассказывали о независимости и принципиальности Кулакова -
качествах, крайне редких на Кремлевском Олимпе. Один из журналистов
"Правды" назвал его даже "вторым Хрущевым", - и тут же добавил: "...но без
его закидонов".

В это время Брежнев был уже тяжело болен, в январе 1976 г.
кремлевским врачам с трудом удалось вывести его из состяния клинической
смерти, и с тех пор он находился в сенсильном состоянии.
"Наверху" решено было с почетом спровадить Брежнева на пенсию, а на
его место назначить Кулакова. По другому, более позднему варианту
московских слухов, за Брежневым должны были сохранить только что
обретенный им номинальный пост председателя Президиума Верховного Совета
СССР, а пост генерального секретаря партии передать Кулакову. О том, что
эти слухи имели под собой основу, говорит хотя бы следующий факт: в одном
из московских научно-исследовательских институтов наш приятель лично
присутствовал на "закрытой" лекции инструктора ЦК, который официально
подтвердил вторую версию и добавил, что это вопрос времени: утечка
информации в данном случае имела намеренный характер. Впоследствии,
оказавшись за границей, мы смогли убедиться, что эти слухи успели пересечь
океан и проникнуть в американскую прессу. Увы, всему этому не суждено было
сбыться. В ночь с 16 на 17 июня 1978 года Федор Кулаков, как сообщил ТАСС,
"скончался от острой сердечной недостаточности с внезапной остановкой
сердца". Одновременно КГБ распространял слухи, что крестьянский сын Федор
Кулаков после неудачной попытки захватить власть перерезал себе на
античный манер вены.
Люди, близко знавшие Кулаков, опровергали оба сообщения, утверждая,
что он был здоров, как бык, не знал, что такое головная боль или простуда,
был неисправимым оптимистом. Детальный и одновременно путанный отчет
специальной медицинской комисси во главе с главным кремлевским врачом
Евгением Чазовым вызвал еще большие подозрения, которые были косвенно
подкреплены тем, что ни Брежнев, ни Косыгин, ни Суслов, ни Черненко не
явились на похороны своего коллеги из Политбюро - случай беспрецедентный в
разработанном до мелочей церемониале похорон на Красной площади. По Москве
поползли слухи о том, что в Кремле появился убийца, который сам метит на
место больного Брежнева.
Выражая скорее общее мнение, чем собственное, Петр Абовин-Егидес
замечает: "И вдруг Кулаков внезапно скончался, умер, исчез, а ведь был
здоровяк, крепкий мужчина. И меня, конечно, не покидает чувство, что он
оказался кремлевской мафии не ко двору, и его "испарили" - по Оруэлл
у...".
Именно с Кулакова начинается кампания Андропова по устранению тем или
иным способом соперников и врагов. Это - время загадочных опал и не менее
загадочных смертей. Реестр жертв кремлевской борьбы за власть показывает,
как много подлежащих устранению соперников стояло на пути Андропова. Из
них следует особо выделить четверых членов Политбюро, наиболее вероятных
кандидатов на кремлевский престол : удаленных из руководства без видимых
на то причин Кирилла Мазурова и Андрея Кирилленко и погибших Петра
Машерова, кандидата в члены Политбюро (в автомобильной катастрофе) и
Федора Кулакова.
20 июля 1973 года на похоронах Кулакова на Красной площади, где
демонстративно отсутствовали кремлевские лидеры, с надгробным словом по
умершему выступил его ставропольский, а вскоре и московский преемник
Михаил Горбачев. Это было его первое выступление с трибуны мавзолея,
прошедшее незамеченным. Следующему, через семь лет, на похоронах другого
его предшественника, Константина Черненко, будет внимать весь мир. Смерть
Кулакова помогла Горбачеву больше, чем его покровительство: в Кремле
освободилось то единственное место, на которое Горбачев с его узкой
специализацией мог претендовать: пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству.
В тесный, замкнутый круг кремлевской элиты, редко доходящий до дюжины (а
ко времени "воцарения" Горбачева весной 1986 года он и вовсе поредел до
восьми человек), Михаил Горбачев попал благодаря не собственным интригам,
а чужим (точнее, пересечению интриг его нового патрона Андропова): на
место трагически выбывшего Кулакова и в награду за услугу, оказанную
Горбачевым Андропову в деле Медунова. Именно Андропов устроил Горбачеву
встречу с Брежневым на железнодорожной станции Минеральные воды. Здесь в
келейном порядке все было решено.
Что же до сельского хозяйства, то именно со следующего года после
переезда в Москву Горбачева в России начинается и продолжается по сию пору
беспрерывная полоса катастрофических неурожаев, сравнимая разве что с
предсказанными Иосифом семью неурожайными годами в земле фараоновой.
Однако на его политической репутации это не отразилось и нисколько не
помешало его дальнейшей карьере. Еще одно свидетельство, насколько тайные
интриги в Кремле важнее явных успехов либо провалов в политике и
экономике.
Горбачев попал в самый эпицентр кремлевских интриг и контринтриг,
которые к концу семидесятых - началу восьмидесятых годов достигли своего
апогея в связи с недееспособностью номинального руководителя страны
Брежнева. Так что Горбачеву было не до сельского хозяйства, которым
занимайся - не занимайся - один прок.

Андропову важно было иметь под рукой главного, хотя и тайного
свидетеля против Медунова. Борьба вокруг Медунова была напряженной,
Брежнев и К' цеплялись за него, как утопающий за соломинку, - и уже не
только по долгу дружбы. Ведь залогом власти является не только возможность
выдвигать своих людей на ответственные и доходные посты, но также защищать
их в случае необходимости. Брежневцы защищают теперь Медунова уже из
чистого инстинкта самосохранения.
Но к 1982 году Брежнев уже не смог больше защищать от политических
козней Андропова своего старого друга и ближайшего помощника Андрея
Кирилленко (Андропов просто перестал пускать его на заседание Политбюро),
а своего свояка Семена Цвигуна не защитил даже от физической расправы
(первый заместитель Андропова, Цвигун пытался остановить расследование
дела брежневского зятя, но был найден у себя в кабинете на Лубянке с
простреленной головой), и Медунов тоже пал окончательно и бесповоротно. За
пять месяцев до смерти Брежнева в "Правде" появилось краткое сообщение:
Медунов "осбовожден от занимаемой должности в связи с переходом на другую
работу" - канцелярская формула опалы высокопоставленного чиновника. На
самом деле, вместо "другой работы", Медунов был исключен из партии, а на
его место назначен срочно вызванный из Гаваны "дипломат поневоле" -
Виталий Воротников (тот был направлен на Кубу брежневской мафией в
почетную ссылку - за то, что слишком уж активно помогал Андропову в его
борьбе с коррупцией). Спустя еще год, в награду за верность и в возмещение
морального ущерба, Андропов, уже будучи генсеком, назначает Воротникова
премьером Российской республики, вводит кандидатом в Политбюро, а еще
через полгода уже со смертного одра, делает полноправным членом Политбюро
- самая фантастическая по своим перепадам, элементам акробатики, и самая
стремительная по скорости кремлевская карьера за всю советскую историю.
Что же касается коррупции, то ни Медунов, ни зять Брежнева Юрий
Чурбанов не являлись исключениями, а наоборот, подтверждали правило -
власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Особенно в
Советском Союзе, где общественно-экономические отношения определяются не
свободным товарно-денежным обменом, не обменом идей и информации, но почти
исключительно сословно-бюрократической иерархией.
Естественно, что и Горбачев отнюдь не был воплощением неподкупности у
себя в Ставрополе, дополнительное обьяснение чему - почти патологическая
тяга его жены к предметам роскоши и прочим излишествам. Но, видимо,
коррупция затронула его в меньшей мере, чем его западного соседа Медунова,
хотя, несомненно, в большей, чем его южного соседа Эдуарда Шеварднадзе,
который руководил тогда Грузией. Сейчас они мирно уживаются под
кремлевской крышей, а в середине 70-х годов между этими двумя протеже
Андропова произошло резкое столкновение. Ни Горбачев, ни Шеварднадзе,
правда, не знали, что у них в Москве один и тот же покровитель. Андропов
не поощрял даже самые преданные ему союзы и группировки, все нити
сходились лично к нему, между собой не соприкасаясь. Он был кукловод, они
- марионетки.
В 1972 году генералу Шеварднадзе, тогда еще начальнику грузинской
милиции, удалось с помощью Андропова свергнуть с поста партийного лидера
Грузии давнего приятеля Брежнева Василия Мжаванадзе и занять его место.
Это был вариант полицейского переворота, впервые испробованный генералом
КГБ Гейдаром Алиевым в другой кавказской республике - Азербайджане (при
содействии все того же Андропова, - который, как видим, дважды
отрепетировал на Кавказе, а потом совершил в Москве аналогичный путь
против брежневской камарильи).
Надо сказать, что в Грузии, как и в Азербайджане, кумовство,
взяточничество, подкуп, "покупка" высоких должностей (включая
министерские), наконец, подпольная промышленность, успешно конкурирующая с
государственной, достигли фантастического размаха. Шеварднадзе, будучи,
как и Алиев, человеком неукротимой энергии и замечательной
изобретательности, вел борьбу за возвращение своей республики под
командование Кремля с переменным успехом, и грузинская одиссея носила
более сложный, разветвленный и запутанный характер, чем прямолинейная и
жестокая - с расстрелами за экономические преступления - борьба с
коррупцией в Азербайджане. Да и сам Шеварднадзе был всегда более живым,
интеллигентным и предприимчивым человеком, чем его коллега из Азербайджана
- человек-компьютер Алиев.
Их дальнейшая (уже "кремлевская") судьба - еще одно свидетельство их
индивидуальных различий: оба вызваны в Москву, вошли в Политбюро, Алиев
стал первым замом премьера, а Шеварнадзе министром иностранных дел, но в
то время, как последний по сей день удерживается на своем посту, первого
давно заставили уйти на пенсию.

На посту руководителя коммунистов Грузии Шеварднадзе повел борьбу с
коррупцией еще с большим размахом и бескомпромиссностью. Он сменил снизу
доверху чуть ли не всех должностных лиц и заполнил грузинские тюрьмы
бывшими сановниками и подпольными капиталистами. Его борьба, однако,
вызвала сопротивление в самых разных кругах грузинского общества. Ведь
именно экономическая помощь государства способствовала расцвету частной
инициативы и подпольного капитализма, по сути восполняя здесь пробелы
централизованной экономики.
Сопротивление его полицейско-бюрократическим мерам обрело
национальную окраску, когда Шеварднадзе, будучи принципиальным
интернационалистом, попытался заменить грузинский язык - в качестве
государственного в республике - русским. Мотивировал он это тем, что
русский язык для народов СССР - все равно, что английский для остального
человечества. И еще больнее уязвил он национальное самолюбие, когда в
Москве с трибуны партийного съезда заявил, что для Грузии солнце всходит
не на Востоке, как для всего мира, а на Севере - из России.
Уязвленные всем этим грузины решили расправиться с Шеварнадзе
физически. Однако его личный шофер, которому грузинская мафия поручила
"спасти Грузию" от предателя, в последний момент пустил пулю не в
Шеварднадзе, а в себя. В другой раз не сработала самодельная бомба в
здании грузинского ЦК, третий раз - Тбилиский театр оперы и балета имени
Палиашвили загорелся за несколько часов до приезда туда партийной элиты во
главе с Шеварднадзе на празднование годовщины победы над Германией - и
полыхал целые сутки. Когда мы, несколько месяцев спустя, приехали в
Тбилиси нам показали обгорелый остов этого театра как символ национальной
ненависти к отступнику.
Из попыток Шеварднадзе "прочистить капиталистический свинарник
республики" (его собственное выражение) отметим одно пустяковое дело,
которое, однако, накрепко застопорилось, несмотря на все усилия
Шеварднадзе. Это было тем более странно, что с помощью Андропова ему
удавалось уличить преступников, которым покровительствовал лично Брежнев,
вылавливая их прямо из кремлевских приемных, где они дожидались своих
влиятельных патронов.
В данном же случае речь шла не о Москве, а о ничтожном, с точки
зрения Шеварднадзе, Ставрополе.
Напуганные размахом борьбы Шеварднадзе с коррупцией, несколько
частных предприятий, изготовляющие ювелирные украшения, кольца, цепочки,
изделия из мельхиора, а также несколько ресторанов-шашлычных, цехов по
производству фруктовых соков в срочном порядке перебазировалась в соседний
Ставропольский край, где под государственными вывесками продолжали успешно
развивать "теневую экономику". Однако их процветание по другую сторону
Кавказского хребта оказалось под угрозой, когда Шеварднадзе, с помощью
московского КГБ и его ставропольского филиала, настиг грузинских дельцов
на "месте преступления". Оставалось только затребовать от ставропольской
прокуратуры экстрадиции преступников, то есть выдачи их обратно в Грузию.
Шеварднадзе считал дело решенным и потому был ошарашен, получив твердый
отказ Горбачева.
Непохоже, чтобы причина этого горбачевского упорства крылась в
желании уже тогда ввести, хотя бы в пределах Ставропольского края,
капиталистические элементы в социалистическую структуру.
"Доброта" и одновременно неуступчивость Горбачева могла иметь только
одно объяснение. Насколько известно, Шеварднадзе позвонил из Тбилиси
Горбачеву в Ставрополь и пригрозил ему, что в случае дальнейшего
сопротивления пожалуется в Москву. Со свойственной ему грубоватой
деликатностью Шеварднадзе сказал Горбачеву: "Слушай, я навожу у себя в
доме порядок, а ты мешаешь мне. Подумай кто ты и кто я. Не стой у меня на
дороге. Предупреждаю последний раз - у меня в Москве рука. Ты выиграешь их
этого пару тысяч, а потеряешь все.". Однако, к великому изумлению
Шеварнадзе, Горбачев отстоял грузинских дельцов. Крайкомовский секретарь,
которого Шеварднадзе склонен был считать по рангу ниже руководителя любой
из 15 советских республик, оказался на самом деле могущественнее и
влиятельнее его, даже там где речь шла о нарушении закона.
Московская "рука" Горбачева была сильнее московской "руки"
Шеварднадзе, хотя в обоих случаях это была одна и та же рука -
председатель КГБ Юрий Андропов. Просто из двух протеже он более всего
ценил своего земляка, у которого к тому же, в отличие от грузина
Шеварднадзе, была реальная и близкая перспектива попасть в Кремль.
Так состоялось первое близкое знакомство двух подопечных Андропова -
оно началось с конфликта, который однако, не помешал Шеварднадзе, уже в
горбачевскую эпоху, оказаться в Кремле, где он, несмотря на полное
отсутствие дипломатического опыта, сменил на посту министра иностранных
дел престарелого Андрея Громыко - первый в русской истории полицейский
генерал на этой должности.

Такую "объективность" генсека Горбачева в подборе ближайших кадров
можно объяснить только тем, что отнюдь не только из его людей создается
высшая советская элита, что действуют там и другие силы.
Отметим одну характерную черту всей карьеры Горбачева - он был всегда
самым молодым среди своих коллег. Про таких говорят - из молодых да
ранних. В Московском университете Горбачев был одним их самых молодых
студентов, ибо большинство его сокурсников оказались бывшими фронтовиками.
Он был среди них самым молодым коммунистом, вступил в партию на втором
курсе, когда ему было всего 21 год. И самым молодым членом
университетского профкома, куда входили главным образом убеленными
сединами профессора, администраторы и всего несколько студентов, да и те,
в отличие от Горбачева, с последних курсов. Он был одним из самых молодых
аппаратчиков в Ставропольском крайкоме партии, а когда в 1970 году стал
его первым секретарем - самым молодым из почти двух сотен партийных
руководителей областей и республик.
Спустя год, минуя положенный стаж в кандидатском предбаннике ЦК,
Горбачев попадает на 24 съезде партии прямиком в ЦК КПСС и оказывается
(ему бы ло тогда 40 лет) самым молодым аппаратчиком в его составе. В 1978
году, когда Горбачев был вызван в столицу и назначен одним из 11
секретарей ЦК, он снова оказывается среди них самых молодым, также как
спустя еще год - самым молодым кандидатом в члены Политбюро. И наконец в
1980 году, став членом Политбюро, Горбачев годился в сыновья чуть ли не
каждому своему коллеге за единственным исключением ленинградского
партийного босса - Григория Романова. Сравним Горбачева еще с его
предшественником на посту Генерального Секретаря Константином Черненко.
Оба избраны в ЦК в 1971 году, а дальше Черненко идет с опрежением всего в
два года: становится секретарем ЦК в 1976 году, кандидатом в члены
Политбюро - в 1977, полноправным его членом - в 1978 году. Но какая между
ними возрастная разница - Горбачев родился в том году, когда Черненко
вступил в партию! Конечно, молодость Горбачева относительна: Ленин умер в
том возрасте, в каком Горбачев "стал у руля". Он выигрывал благодаря фону,
на котором разворачивалась его карьера.
При смертельно больном Андропове Горбачев и Романов были
единственными претендентами на пост руководителя партии, а значит и
страны. Оба - секретари ЦК, оба - сравнительно молоды (хотя и с разницей в
8 лет), оба - русские (непременное условие для занятия должности генсека).
Судьба свела их в совершенно искусственную, фальшивую пару, по сугубо
внешним анкетным признакам - ведомственным, возрастным, социальным и
национальным. И политическая жизнь в Кремле - сначала тайно, при умирающем
Андропове, а потом все более открыто, при умирающем Черненко - приняла
постепенно характер отчаянной борьбы между Романовым и Горбачевым. В
разные периоды этой борьбы в нее вовлекались и другие члены кремлевской
элиты - кто на стороне Романова, а кто на стороне Горбачева, иногда она
выходила на поверхность, и мир уведомлялся об очередных жертвах. Но
впервые эта политическая дуэль разыгралась у гроба Андропова.
О чем думал Андропов, давая им параллельные, равные посты и уже тем
самым невольно натравливая их. У него было такое ограниченное число своих
людей в Кремле, когда он захватил власть, и он так остро нуждался в
сторонниках своего курса, что в срочном порядке вызывал в столицу тех, кто
успел доказать свою эффективность на местах: Виталия Воротникова после
того, как тот железной метлой прошелся по остаткам медуновской команды в
Краснодарском крае; Гейдара Алиева, который провел в своем проворовавшемся
Азербайджане такую жестокую борьбу с коррупцией, что смертный приговор за
экономические преступления стал там обыденным явлением; Егора Лигачева из
Томска и, наконец Григория Романова из Ленинграда.
За 13 лет партийного наместничества Романов ухитрился превратить этот
город в бастион глухой реакции, в главный оплот шовинистов и
неосталинистов. Но нельзя не отметить и такую сторону полицейского режима
в ленинграде при Романове: он стал образцовым городом по промышленным
показателям, порядку и чистоте. Так что идеологически Романов больше, чем
кто бы то ни был, подходил Андропову, когда тот стал генеральным
секретарем. А при ограниченности выбора и ограниченности времени бывший
шеф тайной полиции, вообще не очень чуткий к психологическим нюансам,
мыслящий скорее грандиозными схемами, вынужден был смотреть сквозь пальцы
на индивидуальные отличия и постоянные трения между Горбачевым и
Романовым. Более того, именно Горбачева послал Андропов в Ленинград, чтобы
забрать в столицу Романова, который хотя и был членом Политбюро, но
постоянно пребывал на растоянии в 650 км. от эпицентра власти, и который
должен "привести к присяге" его преемника Льва Зайкова, который через
несколько лет сам будет вызван в Москву: взамен сначала побежденного и
изгнанного из Политбюро Романова, а вскоре - ослушника Ельцина. Пользуясь
спортивной терминологией, Льва Зайкова, нынешнего партийного босса
столицы, можно назвать вечным "запасным игроком". Не исключено, что он еще
понадобится в случае падения Горбачева.

Возвратимся, однако, к андроповским временам, когда борьба между
Романовым и Горбачевым была еще в самом разгаре, а ее исход неизвестен.
Если Горбачев, благодаря его покладистому характеру и искуссному
приспособленчеству, был всеобщим любимцем в Политбюро (хотя некоторые
члены последнего и догадывались о его подстрекательской роли в
"медуновском балете"), то Романов, напротив, многих смущал своей резкостью
и жесткостью. Даже тех, кто признавал за ним его деловые качества и
организационные способности, работоспособность, одинаковую
требовательность к себе и к другим, верность сталинским принципам
управления империей, который в период полицейского правления Андропова
приобрел особую популярность в верхах.
Романова, которому все доставалось его собственными, иногда тяжкими
трудами, с досадными порою срывами, не мог не раздражать такой баловень
судьбы, как Горбачев. Пребывав в Политбюро на четыре года дольше
Горбачева, Романов попал в столицу на пять лет позже соперника, что не
мешало ему, однако, смотреть на того свысока.
Романов был как-никак ленинградцем, а Ленинград если и относился к
провинции, но был все-таки (его так и называли) "столицей русской
провинции" - в отличие от такой глуши, как Ставрополь.
Уклончивость и покладистость Горбачева только вызывали глухое
раздражение у крутого и прямолинейного Романова.
Как секретарь ЦК, Романов руководил тяжелой промышленностью и
вооруженными силами, что было, несомненно, важнее дачного сельского
хозяйства, которым ведал Горбачев. Однако, незадолго до смерти, Андропов
возложил на своего земляка дополнительные обязонности: взвалил на него
партийные кадры. Среди сторонников Горбачева числился министр иностранных
дел Андрей Громыко, а среди сторонников Романова - начальник генштаба
Огарков. Оба требовали больших капиталовложений в армию. Хотя казалось бы
- куда больше?
Пока Андропов был еще способен стоять у кормила власти, Горбачев и
Романов взаимно дополняли друг друга, а когда он заболел и окончательно
слег, заменяли его вдвоем, несмотря на взаимную вражду. Увы, невозможно
было поделить между ними пост генерального секретаря, когда умер Андропов.
В те четыре дня, которые прошли с его смерти до "избрания" его преемника,
они дали тем большую волю своим политическим страстям, чем усерднее
вынуждены были их удерживать при жизни Андропова, но не знаем - и, скорее
всего, никогда не узнаем - всех подробностей дуэли Романова и Горбачева у
гроба их общего патрона. Достоверно известно, что те из "младотурок", кому
все-равно в этой борьбе "не светило" призовое место - Гейдар Алиев,
Виталий Воротников, Николай Рыжков, Егор Лигачев и шеф КГБ Виктор Чебриков
- пытались урезонить дуэлянтов, призвать их к взаимной уступчивости. Но не
тут-то было! Оба оправдывали свои бескомпромиссные позиции но не личным
честолюбием, а высокими идеалами: Романов под популярными знаменами
неосталинизма, национал-шовинизма и имперской идеи, в то время как
Горбачев, будучи идеологически скорее нейтрален (идеологические страсти
отбушевали в нем еще в сталинские годы, на студенческой скамье), предлагал
укрепить империю - анахронизм с помощью скромных, паллиативных
экономических реформ, частично памятных ему с бурных Хрущевских времен, а
частично заимствованных им у своих учителей - Федора Кулакова и Юрия
Андропова.
Оба выступали как спасители Отечества, и ни один не собирался
уступать. Потому, что каждый понимал, что уступив сейчас, он уступит
навсегда. Не в силах одолеть один другого, кажлый их них предпочел
"голосовать" за Черненко, надеясь ко времени ухода этого брежневского
денщика с политической сцены успеть перегруппировать свои силы и захватить
власть. Таков был неожиданный исход этого политического поединка, из-за
которого империя после смерти Андропова целых четыре дня оставалась без
официального руководителя, если бы не почтенный возраст Черненко и не
многочисленные его болезни, и кабы не уверенность кремлевских дуэлянтов,
что дни его сочтены, не видать бы ему высшего кремлевского поста как
собственных ушей.
Поживи Андропов еще год-другой, его наследником стал бы кто угодно,
но только не 72-летний серый аппаратчик, одолеваемый предсмертными хворами
и не очень даже соображающий что к чему.
За 15 месяцев своего правления, большую часть которого он провел в
больнице, Андропов успел ввести в ограниченный состав кремлевской элиты
достаточное количество верных ему людей, чтобы обеспечить себе безусловное
большинство в Политбюро и Секретариате, двух высших органах партийной
власти. Однако Андропов не взял в расчет, что не только большинство в
кремлевском руководстве, но и единство его группы обеспечивалось только им
самим, и никак более: он был как бы замковым камнем структуры,
составленной из проверенных людей. Без него она должна была распасться, и
немедленно распалась. Верные своему хозяину, его люди не были связаны
между собой никакими обязательствами. Именно между ними разгорелась борьба
за власть, а не не между "молодыми" и "стариками", как наивно полагало
большинство западных наблюдателей. К слову сказать, "старики" оказались
между собой более сговорчивыми, чем "молодые".

Смерть Андропова вызвала у них вздох облегчения, а ввиду раздора в
стане его учеников в "стариках" мгновенно сработал инстинкт
самосохранения, развитый у них еще со сталинских времен, когда борьба за
политическое выживание означала борьбу за жизнь. Никто из них лично скорее
всего не мечтал о власти и не надеялся на нее (менее всего - Черненко) -
честолюбие к этим годам уже перегорает. Власть, а точнее ее внешние
атрибуты достались Черненко, но могли достаться Гришину, Устинову или
Тихонову, кому именно из этих 70-летних - большого значения не имело, ибо
любое из этих имен было псевдонимом обеспеченной старости, покоя,
стабильности и почета, включая посмертный: торжественные похороны на
Красной площади и захоронение в Кремлевской стене или возле нее. Верховная
власть в руках любого из них была бы безличной властью, посмертным
переизданием эры Брежнева, что и случилось при Черненко. Наперекор всем
законам, история потекла в обратном направлении. Это был ностальгический
контрпереворот стариков, а возможен он оказался только благодаря
неприкрытому никакими партийными приличиями антагонизму между Романовым и
Горбачевым.
С назначением Черненко борьба между этими двумя не прекратилась, а
разгорелась с еще большей силой. Весь вопрос состоял в том, получил ли
Горбачев в этой борьбе преимущество благодаря тому, что именно ему пришла
в последний момент в голову спасительная идея передать власть во временное
пользование больному и недалекому старику, самому случайному человеку на
Кремлевском престоле за всю советскую историю.
Горбачев вел заседание ЦК, на котором официально утвердили
кандидатуру Черненко на пост генерального секретаря, а спустя еще 2 месяца
Горбачев выступил с номинационной речью на сессии советского "парламента",
который "избрал" Черненко председателем Президиума Верховного Совета СССР.
А получилось так, что Горбачев сам отказался от предназначенного ему
политического наследства в пользу Черненко, обойденного Андроповым за 15
месяцев до этого. Происходило как бы восстановление нарушенной Андроповым
справедливости, и это, несомненно, засчитывалось Горбачеву благодарными
геронтократами, которые получили последнюю передышку. Что касается
реальных обязанностей политического импотента Черненко, то их Горбачев и
Романов, два секретаря ЦК и Политбюро, поделили между собой.
Горбачев, не любивший углов и конфликтов, пытался заключить с
Романовым перемирие, что выражалось даже внешне: он демонстративно
заговаривал с ним на разного рода церемониях, встречах и провожал на
Шереметьевском аэродроме во время его поездок за границу, всячески пытаясь
снять напряжение, хотя и не собираясь уступать.
Осенью 1984 года борьба вступила в решающую стадию. Главное действие
Кремлевского спектакля, как обычно, происходило за кулисами, но на этот
раз чуть ли не впервые в советской истории появилась редчайшая возможность
(которой, увы, тогда не воспользовались) заглянуть в святая святых
советской империи не тайком, не с помощью секретных источников, слухов и
гаданий, а сквозь призму официальной прессы. Вот как, судя по ней,
развивался осенний акт Кремлевской драмы.
В начале сентября Григорий Романов отправился в Эфиопию, однако не
для того, чтобы спасти ее несчастный народ от голодной смерти, но чтобы
присутствовать в Аддис-Абебе на съезде только что учрежденной там
коммунистической партии. Это - официально. А неофициально - чтобы с
помощью оружия и советников укрепить тамошний просоветский режим. На этот
раз Горбачев уже не провожал и не встречал Романова - как позже не
провожал и не встречал Романов Горбачева во время его поездок в Венгрию и
Англию. Дипломатическое перемирие между ними кончилось. Напомним, что
многие радикальные сдвиги в советском руководстве происходят именно в
отсутствие в Кремле некоторых его обитателей: заговор против Берии возник,
когда тот был в Восточной Германии; Хрущев снял маршала Жукова с поста
министра обороны, пока тот охотился с маршалом Тито на югославском острове
Врионе; а самого Хрущева сняли, пока тот отдыхал в Пицунде. Так произошло
и на этот раз. Пока Романов находился в Эфиопии, был снят его сторонник
маршал Огарков, начальник генштаба, де-факто министр обороны при старом и
больном Устинове.
Помимо ведомственной субординации - Романов как секретарь ЦК
курировал вооруженные силы страны - его связывало с Огарковым
идеологическая близость. В журнале "Коммунист" и газете "Красная звезда"
Огарков - вразрез с официальной партийной линией - выступил сторонником
первого ядерного удара. Напомним и его знаменитую пресс-конференцию осенью
1983 года, когда он безоговорочно оправдывал уничтожение советским
истребителем южнокорейского пассажирского самолета и предупреждал, что так
будет и впредь с любым нарушителем советской границы. Во всем поддерживая
Огаркова, Романов требовал от Политбюро официального согласия на уход на
пенсию номинального министра обороны Устинова и назначения Огаркова на его
место.

В начале сентября в высших военных кругах Москвы это событие считали
неизбежным и ждали со дня на день. Поэтому смещение маршала Огаркова было
для всех неожиданным и произвело шоковый эффект среди Кремлевской
партийно-военной элиты. Неожиданностью оно было и для самого Огаркова:
вечерний выпуск газеты "Известия" с сообщением о том, что он - все еще в
должности начальника генштаба - провожал финскую военную делегацию,
поступил в московские киоски в то самое время, когда по радио объявили о
снятии его с этого поста, без какого-либо объяснения причин.
Сентябрьская опала Огаркова была направлена не лично против него -
его задело рикошетом. Она явилась результатом закулисных интриг Горбачева
против Романова, который и сам по приезду из Эфиопии внезапно изчез из
поля зрения и не появлялся ни на одном из совершенно обязательных для него
Кремлевских церемониях - типа вручения наград Черненко 27 сентября или
московскому партийному боссу Гришину 4 октября. Обе церемонии, как
водится, подробно освещались средствами массовой информации. Рядом с
Черненко, по левую руку от него, победно улыбаясь, стоял Михаил Горбачев;
через неделю, при вручении награды Гришину, Горбачев снова стоял рядом с
Черненко, хотя на этот раз по другую сторону.
Поразителен был и сам факт "внеочередного" присуждения наград
Черненко - обычно кремлевские лидеры получают их по случаю того или иного
круглого юбилея, а Черненко они достались на этот раз в 73 года: редчайший
случай в кремлевском быту. И в ответной речи Черненко обмолвился в высшей
степени странной фразой, которую можно понять только в контексте
разгоревшейся кремлевской борьбы: "Я принимаю эту награду в самый
ответственный и, честно говоря, очень нелегкий период моей вот уже более
50-летней работы в рядах КПСС". Вряд ли Черненко говорил о состоянии
своего здоровья - это вовсе не в кремлевских нравах. Это также не могло
относиться к состоянию дел в стране - за 50-летний партийный стаж Черненко
в ней происходили несравненно более драматические события:
коллективизация, голод, "великий террор", война с финнами, война с
немцами, смерть Сталина, антисталинский съезд, снятие Хрущева, переворот
Андропова... Но как раз в это время - в империи наступало вроде бы некое
затишье. В империи - да, но не в Кремле!
Вот почему эту странную и отнюдь не случайную фразу Черненко отнести
больше не к чему: она имеет отношение только к кремлевской борьбе, в
которой Черненко взял сторону Горбачева, за что и получил от "победителей"
внеочередную награду - золотую звезду Героя Социалистического Труда и
орден Ленина.
В Москве в это время распространялись (скорее всего сторонниками
Горбачева) слухи, что смещение Огаркова и ожидаемое вскоре снятие Романова
являются вынужденной ответной мерой на предпринятую теми попытку
переворота. Исход кремлевской борьбы казался уже предрешенным - и
незавидная судьба обоих "заговорщиков". На октябрь был назначен экстренный
пленум ЦК, на котором, как откровенно сообщали западным журналистам
представители Кремля, должны были произойти важные персональные перемены.
Иначе говоря, победа Горбачева будет закреплена официально, а Романов -
выведен из состава Политбюро и Секретариата. Главный редактор "Правды"
Виктор Афанасьев, опережая события и выражая свои верноподданические
чувства победителю, в беседе с японскими журналистами даже назвал
Горбачева "вторым генеральным секретарем" - должность отсутствующую, как в
партийном уставе, так и в советской политической реальности. Через
несколько дней, однако, редактор вынужден был взять свои слова обратно,
дезавуировать их, ибо в середине октября события приняли совершенно
неожиданный оборот. За десять дней до открытия внеочередного Пленума
опальный маршал Огарков ко всеобщему удивлению прибыл во главе советской
военной делегации в Восточный Берлин, где был принят с почетом
восточногерманским руководителем Эриком Хонеккером. Об этом было сообщено
сначала без указания должности советского маршала. Она была указана на
следующий день, и была необычна тем, что учреждалась прежде только во
время войны: главнокомандующий европейским контингентом советских войск -
от Урала до Берлина.
Возвращение из опалы маршала Огаркова было обставлено достаточно
деликатно, чтобы не посеять раздоры в высших военных кругах, а на пост
начальника Генштаба уже был назначен бывший заместитель Огаркова маршал
Сергей Ахромеев. Самое интересное, однако, заключалось в том, что о новой
должности Огаркова было объявлено не в Берлине, не в Москве, а в
Хельсинки, объявил об этом не кто иной, как Романов, прибывший в Финляндию
с официальным визитом: возвращение Огаркова означало и его, Романова,
возвращение к политической жизни. В это же время заболел и больше уже не
показывался на публике министр обороны Устинов, который вместе с Черненко
дал санкцию на снятие Огаркова и принял сторону Горбачева против Романова.

Пленум ЦК состоялся в точно назначенный срок, однако вместо того,
чтобы стать политическим триумфом Михаила Горбачева, Пленум ограничился
рассмотрением рутинного вопроса о сельском хозяйстве, кризис которого стал
уже перманентным в СССР и созыва чрезвычайного Пленума отнюдь не требовал.
Ответственный за сельское хозяйство Горбачев на Пленуме не выступал, его
имя даже не упоминалось в отчетах. На очередной кремлевской церемонии,
показанной к вечеру по телевидению и на фотографиях во всех советских
газетах, Горбачев хотя и присутствовал, но был отодвинут к самому краю, а
центре, внутри поредевшей группы кремлевских летаргических старцев
находился Романов. Он же вместе с премьером Тихоновым отправился на
Шереметьевский аэродром встречать монгольскую делегацию во главе с
генсеком и премьером МНР, т.е. заменял Черненко, которому до аэродрома
было уже не добраться по состоянию здоровья. А во время переговоров
Романов сидел рядом с Черненко и за неспособностью последнего фактически
руководил им. Еще через несколько дней советская печать, радио и
телевидение, как по команде, стали подавать в качестве пропагандистского
образца опыт романовского руководства промышленностью Ленинграда.
Напротив, поезка Горбачева накануне Рождества в Великобританию была
освещена советскими средствами массовой информации - в пример западным -
на редкость скромно, причем телекамера показывала английских хозяев, а не
русского гостя, а в газетах не появилось ни одной фотографии Горбачева.
Еще одна показательная деталь - если в первые дни его поездки заголовки в
газетах гласили - "Визит Горбачева в Великобританию", то в последние три
дня они неожиданно деперсонализировались - "Визит советской делегации в
Великобританию". Это было очевидной реакцией Кремля на объявление
Горбачева в мировой прессе, прежде всего в британской, "кремлевским
принцем", вторым секретарем, "вторым в Политбюро" - Кремль всегда с
большим подозрением  относился к предсказаниям (а тем более к похвалам)
врагов. Поэтому  западные комплименты Горбачеву играли на руку не ему, а
его сопернику - Романову. Последнему удалось еще больше усилить свои
позиции  благодаря отсутствию Горбачева в решающий момент борьбы за
власть,  когда в связи со смертью министра обороны Устинова и ухудшением
 здоровья Черненко политический баланс в Кремле был нарушен. Узнав о
последних событиях в Москве, Горбачев прервал свой визит в Англию и
 немедленно вылетел в Москву.
Председателем траурной комиссии был объявлен Григорий Романов, в
 отсутствие тяжело больного Черненко, он стоял на мавзолее в центре
 трибуны. Все советские радио- и телестанции больше часа вели прямую
 трансляцию с Красной площади, а газеты отвели этой церемонии первые
 страницы, подчеркивая ведущую роль Григория Романова, словно все  это
было устроено специально в честь его политического бенифиса.  Что касается
Горбачева, то он держался в стороне и даже не выступил  над могилой своего
"старого друга", как назвал Устинова на  пресс-конференции в Эдинбурге
перед отлетом из Великобритании.
Единственное, что ему оставалось - это наблюдать за политическим
 триумфом своего соперника.
Однако до смерти Черненко, на чей пост они оба претендовали,
оставалось еще целых два месяца - время вполне достаточное для новой
 кремлевской интриги. Если англичане поторопились с "инаугурацией"
 Горбачева, то Романов поспешил, репетируя на похоронах Устинова на
 Красной площади роль нового Советского руководителя.
Ни у того, ни у другого претендента не оказалось решающего перевеса.
Если бы Черненко умер в сентябре, его место наверняка занял  бы Горбачев,
а если бы в декабре, во время поездки Горбачева в Англию - тогда Романов.
Ни один из них не обладал достаточным авторитетом и властью, чтобы взять
верх над соперником.
Политические акции Горбачева на западной бирже были не только  выше,
но и устойчивее, чем кремлевской. Однако именно выдержанный  Горбачевым
экзамен в Великобритании окончательно склонил в его  пользу Андрея
Громыко, для которого, ввиду его иностранной профессионализации,
дипломатическое мастерство и умение расположить к себе иноземцев были
важнейшим критерием оценки политического лидера. Увы,  одной поддержки
Громыко было недостаточно ввиду того, что на  сторону Романова подались
такие старые волки, как премьер Тихонов и хозяин советской столицы Гришин.
Сам же Романов, чувствуя, что у  него недостаточно сил, чтобы одолеть
Горбачева, и не желая рисковать, решил повторить хитроумный ход своего
соперника после смерти  Андропова, когда тот выдвинул кандидатуру
Черненко. Так и сейчас,  весной 1985 года, когда Черненко осталось жить
совсем немного, Романов "снял свою кандидатуру" и поставил на Гришина. И
вот несколько дней подряд, во время предвыборной кампании в советский
"парламент", Гришин регулярно появляется на телеэкране, на пару с уже
 невменяемым Черненко, зачитывает от имени последнего обращение к
 "избирателям". Это выглядело настолько демонстративно, что как в СССР,
так и за границей решили, что вопрос о кремлевском престолонаследовании
уже решен и следующий промежуточно-компромиссной фигурой  на вершине
кремлевского Олимпа станет Гришин.

Тем временем, ввиду обострившейся ситуации, Горбачев решил больше не
рисковать и отменил свой визит в Париж на съезд французских  коммунистов,
хотя и он, и Раиса Максимовна были падки на такого рода заграничные турне,
когда можно и мир посмотреть и себя показать.
Вопрос о новом генеральном секретаре был перерешен заново и
 окончательно, когда вмешался КГБ в лице его председателя Виктора
 Чебрикова. Хотя Чебриков был только кандидатом в члены Политбюро,  без
права голоса, однако именно его голос решил дело в пользу Горбачева.
Произошло это еще при живом, хотя и умирающем Черненко. То,  что в конце
концов шеф КГБ поддержал Горбачева, было основано, с  одной стороны, на
трезвом расчете - Горбачевым, скорее суетливым,  чем энергичным, легче
управлять, нежели самоуверенным и спесивым  Романовым, с другой стороны -
это результат торговой сделки - КГБ  получил взамен два дополнительных
места в Политбюро - для самого  Чебрикова и для Шеварднадзе, который
одновременно стал министром  иностранных дел, несмотря на давнее
"кавказское" столкновение между  ним и Горбачевым. Напомним, что все трое
- Горбачев, Шеварднадзе и  Чебриков - были выдвиженцами Андропова.
Ошибка Романова заключалась в том, что он поставил на армию и не
 учел извечный антогонизм между армией и органами госбезопасности,  этими
двумя опорами советской власти. К тому же, согласно достоверным сведениям,
Романов оказался менее сговорчивым и, опасаясь ослабления своей в
перспективе единоличной власти (поначалу за спиной  Гришина), не хотел
идти на уступки КГБ, что обошлось ему в конечном  счете значительно
дороже. Боясь уступить часть, он потерял все: не только проиграл
Горбачеву, но и лишился даже тех постов, которые у  него были - члена
Политбюро и секретаря ЦК. Официально он был освобожден от обеих должностей
по собственной просьбе, которую объяснил  плохим состоянием здоровья -
очевидный нонсенс, особенно на фоне  того катастрофического состояния
здоровья Брежнева, Андропова и  Черненко, которое не мешало им занимать
высшие имперские посты до дня ухода в мир иной.
Естественно, проигрыш Романова сказался на судьбе маршала Огаркова, а
заодно и на Гришине - оба были вскоре отстранены от власти.
Горбачев был объявлен генеральным секретарем с беспрецедентной
 скоростью - через четыре часа после сообщения о смерти Черненко, и
 впервые советские газеты напечатали портрет умершего вождя на второй
странице, ибо первая была занята портретом, биографией и инаугурационной
речью его преемника. Все это свидетельствует, конечно,  вовсе не о том,
что избрание Горбачева было решено заранее. Совсем  напротив - решение
было провернуто так быстро, чтобы поставить соперников Горбачева перед
свершившимся фактом и чтобы повернуть назад было невозможно - разве, что с
помощью контрпереворота. Потому что само назначение Горбачева было
результатом пусть небольшого и бескровного, но все-таки дворцового
переворота. И это - в давних традициях Кремля.
Накануне смерти Черненко там созрело по крайне мере три заговора:
 горбачевский, романовский и запасной - гришинский. Просто сторонникам
Горбачева, с помощью КГБ, удалось опередить его противников.  Как и всю
жизнь до этого, сам Горбачев в "заговоре Горбачева" играл  скорее
подсобную роль, а главную, решающую, на этот раз - министр  иностранных
дел Громыко и председатель КГБ Чебриков. Однако борьба  за власть в Кремле
не кончается смертью одного вождя и приходом нового. Вот почему при всем
желании выдвинуть прогноз, мы бы не решились сказать, что Горбачев
достаточно молод, чтобы ввести Россию  в следующее столетие, а заодно и в
новое тысячелетие (оба не за горами). Ибо дело тут не только в возрасте, а
часто и вовсе не в возрасте. Поэтому и на близкие времена мы бы загадывать
не стали.  Тем более, что трон, полученный Горбачевым во владение - старый
и непрочный, расшатать его легко, а удержаться на нем трудно.

Закладка в соц.сетях