Жанр: Политика
Русофобия
...ьшинством населения - законно. (Этот дух уловили и разбираемые нами авторы:
например, во введении к сборнику "Демократические альтернативы" прокламируется
"демократия в правовой области", т.е. подчинение права решению большинства.) В
этом многие либеральные критики современной демократии видят признак ее упадка,
неудачу предпринятой 200 лет тому назад попытки построить свободное общество на
принципах народовластия. Сейчас, по их оценке, свободы в западном обществе
существуют в силу инерции, а не как следствие принципов, на которых это общество
построено.
3. Авторы рекомендуют демократию западного типа в качестве альтернативы
однопартийному коммунистическому государству. Но способна ли она быть такой
альтернативой? Ведь не по волшебству же будет один уклад заменен другим,
очевидно, предполагается какая-то конкуренция. А способен ли демократический
строй в современной его форме на такую конкуренцию? Все больше западная
демократия уступает и уступает своему антагонисту. Если часть человечества,
населяющая страны с однопартийной коммунистической государственной системой,
составляла 7,5% в 1920 г. и 8,5% в 1940 г., то в 1960 она составила более 45%, а
сейчас составляет не меньше половины. И ведь процесс шел только в одном
направлении! Давно прошло время, когда западные демократии были динамичной
силой, когда число стран, следовавших по этому пути, росло, да и другим они
навязывали свои принципы. Теперь все наоборот! Из вновь возникающих государств
почти ни одно не избрало государственный строй западного типа. А в самих
западных демократиях все растет число противников их государственной системы.
Сторонники же ее обычно прибегают к тому аргументу, что, как она ни плоха,
остальные - еще хуже. Такой аргумент вряд ли может вдохновить кого-либо на
защиту этого строя. 200 лет назад так не говорили! Если же привлечь к сравнению
античную демократию, то мы увидим, что она - недолговечная форма. 200 лет - это
предельный срок ее жизни. Но как раз столько и существует многопартийная
демократия в Западной Европе и США. По всем признакам, многопартийная западная
система - уходящий общественный строй. Ее роль в Истории можно оценить очень
высоко: она принесла с собой гарантию внутреннего мира, защиту от
правительственного террора (но не от "красных бригад"), рост материального
благосостояния (и угрозу экологического кризиса). Но вернуть к ней все
человечество так же безнадежно, как мечтать о возврате к Православному Царству
или Киевской Руси. История явно перерабатывает этот строй во что-то новое. Можно
попытаться повлиять на то, во что и какими путями он будет перерабатываться, но
повернуть этот процесс вспять - безнадежно.
А между тем есть ли у самих-то разбираемых нами авторов определенное
представление о той "западной демократии", которую нам предлагают взять или
отклонить в готовом виде, не разрешая обсуждать возможные ее варианты и
альтернативы? Из их произведений как будто следует, что у них это представление
весьма расплывчато. Часто кажется, что они имеют в виду классическую форму
многопартийной демократии, вроде существующей сейчас в США (например, Шрагин или
Янов). Но вот, например, Краснов - Левитин[10 - А.Краснов (А.А.Левитин) -
церковный деятель, принимавший в 20-х годах активное участие в движении
"обновленцев", направленном на раскол Православной Церкви: был секретарем
руководителя этого движения А.Введенского. После того, как движение
"обновленцев" сошло на нет, вернулся в Православную Церковь. В связи с его
церковной деятельностью был арестован. В 1960-е гг. протестовал против массового
закрытия церквей при Хрущеве. Был вновь арестован и осужден на 3 года. Отбыв
срок, эмигрировал. В нескольких работах развивает идеи объединения христианства
с социализмом.] желает внести "полное имущественное равенство", а Л.Плющ[11 -
Л.Плющ - марксист, но критически относящийся к некоторым сторонам советской
жизни. Написал несколько работ в этом духе, был членом "Инициативной группы по
охране прав человека". Был арестован, признан невменяемым и помещен в
психиатрическую больницу. Его арест вызвал широкое движение на Западе:
протестовал даже вождь Французской компартии. Плющ был освобожден, эмигрировал и
продолжает развивать на Западе свои марксистские взгляды.] утверждает, что
государственное планирование должно сохраниться вплоть до достижения коммунизма:
но ведь таких целей современная западная демократия себе отнюдь не ставит! Более
того, Плющ пишет:
Я не понимаю Вас, если Вы не сочувствуете террористам, уничтожающим палачей
своего народа. Индивидуальный террор аморален, если он направлен против невинных
людей.
Нельзя же предположить у автора такой степени интеллектуальной недоразвитости,
чтобы он не задался вопросом: КТО будет разделять на "невинных" и "виновных"? До
сих пор террористы никогда не прибегали к третейскому суду, а вершили его сами.
Вероятно, баскские террористы (пример которых с сочувствием приводит Плющ),
стреляя в полицеского, считают, что он виновен если не лично, то как
представитель виновного государства. Но ведь и любой классовый или расовый
террор основывается на таких взглядах. Очевидно, здесь мы имеем, правда еще
робкую, апологию политического террора, а тогда как это связать с идеалами
западной демократии? Да и большинство авторов сборника "Демократические
альтернативы" высказывают свою приверженность социализму, и заканчивает сборник
документ "Российские демократические социалисты за рубежом". Перед нами,
очевидно, какие-то другие демократы: социалистические. Но это уже не современная
западная демократия, а некая АЛЬТЕРНАТИВА ей, то есть как раз то, против чего
так страстно борется Янов. Как же тогда понять его участие в этом сборнике? Если
он считает таким решающим аргументом, что "никакой особой русской альтернативы
демократии в истории до сих пор не было известно", то не должен ли он был прежде
всего обратиться с этим аргументом к своим единомышленникам и соавторам по
сборнику, ибо ведь уж синтез-то демократии западного типа с социализмом
(например, с "полным имущественным равенством") в истории, безусловно, до сих
пор не был известен?
Так что, по-видимому, не тяготение к демократии, понимаемой ими весьма
неоднозначно, объединяет этих авторов. А действительно общее у всех у них -
раздражение, возникающее при мысли, что Россия может ИСКАТЬ какой-то СВОЙ ПУТЬ в
истории, стремление всеми средствами воспрепятствовать тому, что народ пойдет по
пути, который он сам выработает и выберет (конечно, не при помощи тайного
голосования, а через свой исторический опыт). Это мечта о превращении России в
механизм, робота, лишенного всех элементов жизни (исторических традиций, какихлибо
целей в будущем) и управляемого изготовленной за тридевять земель и
вложенной в него программой... Демократия же играет роль такой "программы",
"управляющего устройства", никак органически со страной не связанного. Так что
если сделать фантастическое предположение, что авторы обратились со своими
идеями к американцам, то от них они должны были бы требовать безоговорочного
принятия абсолютной монархии.
Та же схема, то же представление о призрачности нашей жизни, являющейся лишь
бледным ОТРАЖЕНИЕМ реальной западной жизни, принимает уже несколько гротескный
характер в статье Померанца в сборнике "Самосознание". Трактуя развитие культуры
ВСЕХ стран мира, кроме Англии, Голландии, Скандинавии и Франции, лишь как СКОЛОК
с культуры этих последних, автор подчеркивает, какие искажения, выпадения целых
этапов и слияние нескольких в один при этом происходят. Но не пытается обсудить
свою аксиому. А ведь если бы он взял за аксиому, что европейская поэзия -
искаженное копирование персидской, то, вероятно, должен был бы прибегнуть к еще
более остроумным конструкциям, чтобы объяснить, почему Фирдоуси, Омар Хаям и
Гафиз так искаженно отражаются в виде Данте, Гете и Пушкина.[12 - Любопытно, что
при этом автор как раз сам отстает от развития западной мысли.
"Европоцентристская" точка зрения Померанца на Западе в основном преодолена,
рассматривается как отражение империализма XIX века и, вероятно, была бы с
возмущением отвергнута, если бы ее пытались применить к какой-нибудь африканской
стране.]
В несколько упрощенной, но зато очень яркой форме все эти вопросы - и планы для
будущего России, и их национальный аспект - предстают в теории, которую выдвинул
Янов и изложил в ряде статей и в двух книгах. В классическом духе "анализа
расстановки классовых сил" он делит наше общество на два слоя: "эстаблишмент" и
"диссидентов". Каждый из них порождает как "левое", так и "правое" течение. Все
свои надежды автор возлагает на "левых". "Эстаблишментарная левая" (термин
автора) состоит из партийной "аристократии", или "элиты", и "космополитических
менеджеров". Она нуждается в реконструкции и "модернизации их архаической
идеологии", а для этого - в союзе с "самыми блестящими умами России, которые
сейчас концентрируются в диссидентском движении", т.е. с "диссидентской левой".
Для этого необходимо преодолеть "эгалитарный и моральный максимализм
интеллигенции" и "высокомерную нетерпимость интеллектуально и этически ущербного
нового класса". Но, и тут автор подходит к центральному пункту своей
концепции, - ЭТО ОНИ СДЕЛАТЬ САМИ НЕ В СОСТОЯНИИ:
Однако это противоречие зашло так далеко, что его разрешение невозможно без
арбитра, авторитет которого признан обеими сторонами. Западное интеллектуальное
общество может служить таким арбитром. Оно может выработать точную и детальную
программу, чтобы примирить все позитивные социально-политические силы СССР, -
программу, которая их объединит для нового шага вперед...
Это и есть секрет Янова, его основная концепция. И чтобы выразить ее понятнее,
автор предлагает в качестве модели - ОККУПАЦИЮ:
Это предприятие грандиозной, можно сказать, исторической сложности. Однако оно
по существу аналогично тому, с которым столкнулся "мозговой трест" генерала МакАртура
в конце второй мировой войны.[13 - Генерал Марк-Артур был
главнокомандующим американскими оккупационными силами в Японии]
Было ли правдоподобно, что автократическая Япония может быть преобразована из
опасного потенциального врага в дружелюбного партнера по бизнесу без
фундаментальной реорганизации ее внутренней структуры? Тот же принцип приложим к
России...
Тот слой, на который это "грандиозное предприятие" будет опираться внутри
страны, Янов тоже характеризует очень точно, приводя в качестве примера героя
одной сатирической повести. Речь идет о паразите, не сохранившем почти никаких
человеческих черт (кроме чисто внешних), вся деятельность которого направлена на
то, чтобы реальная жизнь нигде не пробилась через преграду бюрократизма.
Настоящая жизнь для него - это поездки на Запад и покупки, которые он оттуда
привозит. Его мечта - привезти из Америки какой-то необычайный "стереофонический
унитаз". "Предположим, что он хочет стереофонический унитаз, - рассуждает
Янов, - правдоподобно ли, что он хочет мировой войны?"
Этой картине не откажешь в смелости: духовная (пока) оккупация "западным
интеллектуальным обществом", которое становится нашим арбитром и учителем,
опираясь внутри страны на слой "космополитических менеджеров", снабжаемых за это
в изобилии стереофоническими унитазами! Ее можно принять как лаконичное и
образное резюме идеологии рассматриваемого нами течения.
§4. "МАЛЫЙ НАРОД"
Взгляды, рассмотренные в двух предыдущих параграфах, сливаются в единую систему.
Более того в основе лежит целая философия истории - особый взгляд на характер
исторического процесса. Речь идет о том, является ли история органическим
процессом, сходным с ростом живого организма или биологической эволюцией, - или
же она сознательно конструируется людьми, подобно некоторому механизму. Иначе
говоря, вопрос о том, чем считать общество - организмом или механизмом, живым
или мертвым.
Согласно первой точке зрения, человеческое общество сложилось в результате
эволюции "норм поведения" (в самом широком смысле: технологических, социальных,
культурных, моральных, религиозных). Эти "нормы поведения", как правило, никем
сознательно не изобретались, но возникли как следствие очень сложного процесса,
в котором каждый новый шаг совершался на основе всей предшествующей истории.
Будущее рождается прошлым, Историей совсем не по нашим замыслам. Так же, как
новый орган животного возникал не потому, что животное предварительно поняло его
полезность, так и новый социальный институт чаще всего не создавался
сознательно, для достижения определенной цели.
Вторая точка зрения утверждает, что общество строится людьми логически, из
соображений целесообразности, на основании заранее принятого решения. Здесь
вполне можно, а часто и нужно, игнорировать исторические тенденции, народный
характер, выработанную веками систему ценностей. (Типично высказывание Вольтера:
"Хотите иметь хорошие законы? Сожгите свои и напишите новые".) Зато решающую
роль играют те, кто обладает нужными познаниями и навыками: это истинные творцы
Истории. Они и должны сначала выработать планы, а потом подгонять жизнь под эти
планы. Весь народ оказывается лишь материалом в их руках. Как плотник из дерева
или инженер из железобетона, возводят они из этого материала новую конструкцию,
схему которой предварительно разрабатывают. Очевидно, что при таком взгляде
между "материалом" и "творцами" лежит пропасть, "творцы" не могут воспринимать
"материал" как таких же людей (это помешало бы его обработке), но вполне
способны испытывать к нему антипатию и раздражение, если он отказывается
правильно понимать свою роль. Выбор той или другой из этих концепций формирует
людей двух разных психологических типов. Приняв первую точку зрения, человек
чувствует себя помощником и сотрудником далеко превосходящих его сил. Приняв
вторую - независимым творцом истории, демиургом, маленьким богом, а в конце
концов - насильником. Вот на этом-то пути и возникает общество, лишенное
свободы, какими бы демократическими атрибутами такая идеология ни обставлялась.
Взгляды, которые мы рассмотрели в двух предшествующих параграфах, представляют
собой последовательное применение второй точки зрения (общество как механизм) к
истории нашей страны. Вспомним, сколько сил потрачено, чтобы очернить историю и
весь облик нашего народа. Видно, какое раздражение у авторов вызывает опасение,
что наше будущее будет опираться на исторические традиции этой страны. Чуть ли
не с пеной у рта доказывают они нам, что демократия западного типа абсолютно
чужда духу и истории нашего народа - и столь же темпераментно настаивают, чтобы
мы приняли именно эту государственную форму. Проект духовной оккупации "западным
интеллектуальным сообществом", разработанный Яновым, так и воплощается зрительно
в образ России - машины, на сиденье которой весело вскакивает ловкий водитель,
включает зажигание - и машина помчалась. Типично и то, что для нашего будущего
предлагается выбор только из двух возможностей: "демократия западного типа" и
"тоталитаризм". Ни рост организма, ни поведение животного никогда не
основывается на выборе между двумя возможностями, но всегда среди бесконечного
числа непрерывно друг в друга переходящих вариантов. Зато элемент вычислительной
машины должен быть сконструирован именно так, чтобы он мог находиться лишь в
двух состояниях: включенном и выключенном.
И необходимый вывод из этой концепции: выделение "творческой элиты" и взгляд на
весь народ как на материал для творчества - очень ярко отразился у наших
авторов. Приведем несколько примеров того, как они характеризуют отношение
своего круга к остальному населению. При этом мы встретимся с такой трудностью:
эти авторы характеризуют тот круг, с которым они себя явно отождествляют,
различными терминами: интеллигенция (чаще), диссиденты (реже), элита, "избраный
народ"... Я предлагаю временно совершенно игнорировать эту терминологию, а
исходить из того, что мы имеем пока нам не известный слой, некоторые черты
которого хотим восстановить. К вопросу же о том, в каком отношении этот слой
находится к интеллигенции, диссидентам и т.д., мы вернемся позднее, когда
представим его себе конкретнее.
Итак, вот как понимает ситуацию "Горский":
...старое противоречие между "беспочвенной интеллигенцией" и народом предстает
сегодня как противоречие между творческой элитой и оболваненными и развращенными
массами, агрессивными по отношению к свободе и высшим культурным ценностям.
Причем в то же время:
Необходимо отметить также, что новая оппозиционная интеллигенция при всем ее
отрыве от народных масс представляет тем не менее именно породившие ее массы,
является как бы органом их самосознания.
Точка зрения Шрагина такова:
Помимо тонкого слоя европейски образованной и демократически настроенной
интеллигенции, корни диссидентского движения натолкнулись на толщу вечной
мерзлоты.
И более того:
Интеллигент в России - это зрячий среди слепых, ответственный среди
безответственных, вменяемый среди невменяемых.
Итак, "европейски образованная и демократически настроенная интеллигенция"
созрела для того, чтобы большинство народа объявить НЕВМЕНЯЕМЫМ! А где же место
невменяемому, как не в психушке?
Наконец, взгляд Померанца:
"Религия перестала быть приметой народа. Она стала приметой элиты". "Любовь к
народу гораздо опаснее (чем любовь к животным): никакого порога, мешающего стать
на четвереньки, здесь нет". "Новое что-то заменит народ". "Здесь... складывается
хребет нового народа". "Масса может заново кристаллизоваться в нечто
народоподобное только вокруг новой интеллигенции".
Концепция элиты, "избранного народа" для автора является необсуждаемым догматом,
обсуждается только, где элиту найти:
Рассчитываю на интеллигенцию вовсе не потому, что она хороша... Умственное
развитие само по себе только увеличивает способность ко злу... Мой избранный народ
плох, я это знаю... но остальные еще хуже.
На этом пути наши авторы неизбежно должны встретиться с очевидной логической
трудностью, так что с нетерпением ожидаешь, когда же они на нее натолкнутся.
Ведь если русское сознание так проникнуто раболепием, обожанием жестокой власти,
мечтой о Хозяине, если правовые традиции нам абсолютно чужды, то как же такому
народу можно привить демократический строй демократическими методами, да еще в
ближайшем будущем? Но оказывается, что для авторов и здесь затруднения нет.
Просто тогда русских надо сделать демократичными, хотя бы и недемократичными
методами. (Руссо называл это: заставить быть свободным.)
Как пишет Шрагин:
При деспотиях не большинство решает. Конечно, это противоречит идеалам
демократии. Но и наилучший из идеалов вырождается в утопию, когда он тесен для
вмещения реальности.
И это заявление, столь поразительное своей откровенностью, не вызвало, кажется,
никакой реакции в эмигрантской прессе, так подчеркивающей в других случаях свою
демократичность!
Перед нами какой-то слой, очень ярко сознающий свое единство, особенно рельефно
подчеркнутое резким противопоставлением себя всему остальному народу. Типичным
для него является мышление антитезами:
творческая элита - оболваненная и развращенная масса,
избранный народ - мещанство,
европейски образованная и демократически настроенная интеллигенция - вечная
мерзлота,
вменяемые - невменяемые,
племя гигантов - человеческий свинарник.
(Последнее - из самиздатской статьи Семена Телегина "Как быть?".) Слой этот
объединен сознанием своей элитарности, уверенностью в своем праве и способности
определять судьбы страны. По-видимому, в существовании такого социального слоя и
находится ключ к пониманию той идеалогии, которую мы рассматриваем.
Этот социальный феномен стал бы, вероятно, понятнее, если бы его можно было
включить в более широкие исторические рамки. И действительно, по крайней мере в
одной исторической ситуации подобное явление было подробно и ярко описано - в
эпоху Великой французской революции.
Один из самых интересных исследователей французской революции (как по свежести
его идей, так и по его удивительной эрудиции), Огюстен Кошен, в своих работах
обратил особое внимание на некий социальный или духовный слой, который он назвал
"Малым Народом". По его мнению, решающую роль во французской революции играл
круг людей, сложившийся в философских обществах и академиях, масонских ложах,
клубах и секциях. Специфика этого круга заключалась в том, что он жил в своем
собственном интеллектуальном и духовном мире: "Малый Народ" среди "Большого
Народа". Можно было бы сказать - антинарод среди народа, так как мировоззрение
первого строилось по принципу ОБРАЩЕНИЯ мировоззрения второго. Именно здесь
вырабатывался необходимый для переворота тип человека, которому было враждебно и
отвратительно то, что составляло корни нации, ее духовный костяк: католическая
вера, дворянская честь, верность королю, гордость своей историей, привязанность
к особенностям и привелегиям родной провинции, своего сословия или гильдии.
Общества, объединяющие представителей "Малого Народа", создали для своих членов
как бы искусственный мир, в котором полностью протекала их жизнь. Если в обычном
мире все проверяется опытом (например, историческим), то здесь решает общее
мнение. Реально то, что считают другие, истинно то, что они говорят, хорошо то,
что они одобряют. Обычный порядок обращается: доктрина становится причиной, а не
следствием жизни.
Механизм образования "Малого Народа" - это то, что тогда называли "освобождением
от мертвого груза", от людей, слишком подчиненных законам "Старого мира": людей
чести, дела, веры. Для этого в обществах непрерывно производят "очищения"
(соответствующие "чисткам" нашей эпохи). В результате создается все более чистый
"Малый Народ", движущийся к "свободе" в смысле все большего освобождения от
представлений "Большого Народа": от таких предрассудков, как религиозные или
монархические чувства, которые можно понять только опытом духовного общения с
ним. Этот процесс Кошен иллюстрирует красивым примером - образом "дикаря", столь
распространенным в литературе эпохи Просвещения: "персидский принц" Монтескье,
"гурон" Вольтера, "таитянин" Дидро и т. д. Обычно это человек, обладающий всеми
материальными аксессуарами и формальными знаниями, предоставляемыми
цивилизацией, но абсолютно лишенный понимания духа, который все это оживляет,
поэтому все в жизни его шокирует, кажется глупым и нелогичным. По мнению Кошена,
этот образ - не выдумка, он взят из жизни, но водились эти "дикари" не в лесах
Огайо, а в философских академиях и масонских ложах: это образ того человека,
которого они хотели создать, парадоксальное существо, для которого средой его
обитания является пустота так же, как для других - реальный мир. Он видит все и
не понимает ничего, и именно по глубине непонимания и измерялись способности
среди этих "дикарей".
Представителя "Малого Народа", если он прошел весь путь воспитания, ожидает
поистине чудесное сушествование: все трудности, противоречия реальной жизни для
него исчезают, а он как бы освобождается от цепей жизни, все представляется ему
простым и понятным. Но это имеет свою обратную сторону: он уже не может жить вне
"Малого Народа", в мире "Большого Народа" он задыхается, как рыба, вытащеннная
из воды. Так "Большой Народ" становится угрозой существованию "Малого Народа", и
начинается их борьба: лилипуты пытаются связать Гулливера. Эта борьба, по мнению
Кошена, занимает годы, предшествовавшие французской революции, и революционный
период. Годы революции 1789-1794 - это пятилетие власти "Малого Народа" над
"Большим Народом". Только себя "Малый Народ" называл народом, только свои права
формулировал в "Декларациях". Этим объясняется парадоксальная ситуация, когда
"победивший народ" оказался в меньшинстве, а "враги народа" - в большинстве (это
утверждениепостоянно было на языке у революционных деятелей.)
Мы сталкиваемся с мировоззрением, удивительно близким тому, которое было
предметом нашего анализа в этой работе. Сюда относится взгляд на собственную
историю как на сплошную дикость, грубость, неудачу - все эти "Генриады" и
"Орлеанские девственницы". И стремление порвать все свои связи, даже внешние,
связующие с исторической традицией: переименование городов, изменение календаря.
И убежение в том, что все разумное следует заимствовать извне, тогда - из
Англии; им проникнуты, например, "Философские письма" Вольтера (называемые
иногда "Письмами из Англии"). И в частности, копирование чужой политической
системы - английского парламентаризма.
Мне кажется, что эта замечательная концепция применима не только к эпохе
французской революции, она проливает свет на гораздо более широкий круг
исторических явлений. По-видимому, в каждый кризисный, переломный период жизни
народа возникает такой же "Малый Народ", все жизненные установки которого
ПРОТИВОПОЛОЖНЫ мировоззрению остального народа, для которого все то, что
органически выросло в течение веков, все корни духовной жизни нации, ее религия,
традиционное государственное устройство, нравственные принципы, уклад жизни -
все это враждебно, представляется смешными и грязными предрассудками, требующими
бескомпромиссного искоренения. Будучи отрезан начисто от духовной связи с
народом, он смотрит на него лишь как на материал, а на его обработку - как на
чисто ТЕХНИЧЕСКУЮ проблему, так что решение ее не ограничено никакими
нравственными нормами, состраданием или жалостью. Это мировоззрение, как
замечает Кошен, ярко выражено в фундаментальном символе масонского движения,
игравшего такую роль в подготовке революции - в образе построения Храма, где
отдельные люди выступают в роли камней, механически прикладываемых друг к другу
по чертежам "архитекторов".
Сейчас мы приведем несколько примеров, чтобы подтвердить нашу догадку, что здесь
мы действительно имеем дело с общеисторическим явлением.
1. Обращаясь к эпохе, предшествующей той, которую изучал Кошен, мы сталкиваемся
с КАЛЬВИНИЗМО
...Закладка в соц.сетях
