Жанр: Политика
Мой карфаген обязан быть разрушен
...бы понадобились законы и правовые гарантии. Столыпин начал строить наш Запад
снизу. Но ему мешали и снизу, и сверху. Снизу был вулкан. Сверху были идиоты,
которые в Столыпине видели чуть ли не революционера, которым он отнюдь не был.
Он был типичным классическим эволюционером. Если бы они встретились с Егором
Гайдаром, они бы прекрасно друг друга поняли. Фактически это те же идеи, только
высказанные на несколько разных языках. Все-таки с тех пор прошло восемьдесят
лет. Столыпин взял себе за образец английское общественное развитие. Собственно,
он хотел написать нашу Великую Хартию вольностей. Но он хотел, чтобы эта Великая
Хартия была дарована не сверху, а была выношена и рождена снизу. Естественно,
глупые надутые министры, звенящие медалями, которые не выносили интеллектуалов,
его терпеть не могли и всячески против него интриговали. То есть отношение к
Столыпину было очень похоже на отношение к молодым реформаторам, хотя он молод
не был. Но он был интеллектуалом, а значит, в глазах номенклатуры двора он был
младшим научным сотрудником в розовых штанишках. Хотя у него были вполне
солидные чины и вполне солидные ордена, его всячески вытесняли. Он был
либералом, он не был черносотенцем, он очень прохладно относился к охотнорядцам.
Он вообще к идиотам относился прохладно, а в России в этот момент были только
крайне левые и крайне правые. Средний класс или не осознавал себя, или пытался
прижаться к этим левым и правым. Он не имел собственных политических
выразителей. Кадеты, которые могли бы стать его выразителями, в то время
прижимались к левым, а октябристы или уходили в правый галс, или начинали
извиняться за то, что у них есть деньги, как будто они эти деньги украли, хотя
они их честно зарабатывали.
Словом, ситуация была абсолютно безвыходная, но Столыпин боролся до конца.
Реформы не пошли по совершенно трагической причине. Крестьяне, которым дали,
наконец, выйти из общины, из общины, в сущности, не вышли. Вышло меньшинство,
большинство осталось. То есть Столыпин открыл клетку, а из клетки никто не
пошел, из клетки надо было уже вытаскивать силой. Но у Столыпина не хватило на
это времени. Его убили слишком рано. Тем более, что ему все время угрожала
традиционалистско-консервативная реакция, полицейская реакция сверху.
Это была трагическая жизнь. Он не нашел признания у современников.
Интеллигенция, которая к этому моменту совершенно обезумела, которая ненавидела
все правое и даже ходила с левой, как потом напишет Маяковский, не только не
прислала никаких венков и адресов на его могилу, но даже мнение, изложенное в
леволиберальных газетах (да и просто в либеральных), если его сформулировать на
современном языке, звучало примерно так: собаке собачья смерть. Сочувствовать
ему считалось неприличным. И даже когда эсеры-максималисты взорвали его дачу,
искалечили его дочь, убили сто человек гостей, причем сам Столыпин остался жив,
никто этим не возмутился; это все было в порядке вещей. До какого
параноидального безумия все это дошло, можно судить хотя бы по спору
Достоевского с его издателем, где они создают опытную ситуацию, ситуацию некоего
теста. "Что, если вы сейчас узнаете, что кто-то собирается взорвать Зимний
дворец? Пойдете ли вы доносить, расскажете ли вы кому-нибудь или ничего не
сделаете? И получилось, что даже Достоевский, который к тому моменту уже был
монархистом (или, по крайней мере, себя так называл), который оставил
социалистические заблуждения на каторге, в "Мертвом доме", и который пытался
быть традиционалистом, не пойдет доносить и никому ничего не скажет. Потому что
общественные настроения этого не допускали. Потому что это неприлично, потому
что это не принято. Сочувствовать левым было принято настолько повсеместно, что
поступать иначе казалось слишком страшно. Слишком велико было давление левых.
Столыпину пришлось не только терпеть плевки и оскорбления от интеллигенции, но
переносить ненависть того самого народа, который он освобождал от векового
рабства, и презрение правых черносотенцев, и оскорбления и пренебрежение от
царя, которому он, может быть, сохранил жизнь на лишнее десятилетие.
Ему еще пришлось взять на свою совесть эти военные трибуналы. Я не думаю, что
человеку из общества, воспитанному, религиозному, это было очень легко. Тем не
менее, ему пришлось проливать кровь, ему пришлось подавить это все своими
руками, и он это сделал. Он зажмурился - и это сделал. Это надо было сделать.
Другого выхода не было. Общественное безумие было настолько велико, что его
нельзя было погасить водой, его можно было погасить только кровью. Без этих
столыпинских трибуналов, без галстуков, о которых пели во всех кафешантанах: "У
нашего премьера ужасная манера на шею людям галстуки цеплять", - без того, чтобы
позволить премьеру полностью погубить свое доброе имя, Россия закончила бы свою
предоктябрьскую историю не в 1917 году, а на одиннадцать лет раньше. И лишние
11-12 лет жизни стране подарил Столыпин. Правда, они не пошли ей впрок. Первый
приступ прошел, вторую волну удалось сбить; кому-то даже показалось, что
навсегда, но обмануть историю было нельзя.
Потому что Думы - это не индикаторы. Думы - это анкеты. По этим анкетам, по
первым четырем Думам, было ясно, что происходит в стране. Когда в первой Думе
оказалось большинство левых экстремистов, и она была очень похожа на то, что мы
видим в Охотном ряду, когда в первую Думу попадали делегаты, которые
выворачивали унитазы из импортной сантехники, хотя им платили вполне приличное
жалованье, и продавали их, уже все было ясно. Когда одного из депутатов, который
был вполне обеспечен правительством, поймали с краденым поросенком на базаре,
можно было бы сделать вывод, что имущественный ценз недостаточен. Нужна была
система тестирования, которой тогда не знали. Применялся имущественный ценз, а
сейчас и он не применяется. Сейчас, пожалуй, поздно его применять, а тогда было
в самый раз. Милюков несколько раз не мог попасть в Думу, потому что он не был
домовладельцем, он не мог преодолеть ценз. Конечно, эти ячейки сита были
рассчитаны не на Милюкова, сделаны не для того, чтобы не допустить в Думу
Милюкова. Все это было придумано, чтобы не допустить в Думу обезумевших левых,
этот охлократический элемент. Первую Думу пришлось просто разогнать, потому что
она превратилась в штаб заговора.
ГКЧП следовало за ГКЧП, только было кому их подавлять. Пока был жив Столыпин,
все это довольно быстро убиралось. Возникала следующая Дума.
Вторая Дума была еще хуже. Если вы хотите представить себе, что это было, купите
себе билет (если они продаются), в нашу замечательную Думу, и посмотрите, какие
там картиночки висят на стенах, чем там депутаты занимаются. Но тогда страна
была в большей степени раскалена. Тогда за стенами Думы была очень горючая
среда. Достаточно было бросить спичку - и все бы вспыхнуло опять. А Дума не
спичку, а просто пачки свечей бросала в эту горячую среду. Пришлось и ее
разогнать. Третья Дума была лучше, чем вторая, но не потому, что народ
опомнился, не потому, что по выборам не прошли экстремисты. Просто экстремистов
поубавилось. Столыпин очень многих успел повесить, остальные разбежались. Он
жестко подавил охлократический бунт.
Поэтому третья и четвертая Думы были уже на что-то похожи. Худо-бедно они могли
работать. Правда, у них не было ответственного министерства. Что такое
ответственное министерство? Ответственное министерство - это для Англии
прекрасно, для Соединенных Штатов необходимо, для Франции временами опасно, так
же, как и сейчас, потому что там Национальное собрание левое. Министерство,
которое отвечает перед социалистами, соответственно работает не на страну, а на
социалистическую партию. То же самое было и тогда. Ответственное министерство -
это министерство, которое подчиняется не двору, а подчиняется этому самому
Конвенту, этому самому будущему Совнаркому. Кадеты всю дорогу боролись за
ответственное министерство. Если бы ответственное министерство было дано Думе
тогда, охлократический октябрьский бунт произошел бы раньше, потому что всякое
экономическое развитие было бы остановлено этими левыми затеями. Ведь экономике
они не учились. Ни одного экономиста из левых не было в Государственной Думе. То
есть там даже и Задорнова не было. Там были в лучшем случае юристы, но абсолютно
не знавшие экономики. Если бы им досталось в руки управление экономикой России,
экономика была бы развалена в несколько месяцев.
Так что то, что ответственного министерства не давали, было величайшее благо. Та
четырехвостка, о которой все время мечтали левые, да и интеллигенция мечтала,
тоже была большое зло. Что такое четырехвостка? Это то, что мы с вами имеем
сейчас. Это наша хрустальная мечта, которая оборачивается против нас же.
Всеобщее, равное, тайное, закрытое голосование. Альфа и омега. Все видели это во
сне. Никто не предполагал, что эта четырехвостка поставит во главе страны левые
экстремистские элементы. А предполагать надо было, потому что это было ясно уже
с 1905 года. Что такое система общих выборов (равных, прямых и тайных) во
времена катаклизмов? Во времена катаклизмов избирательное право не является
примиряющим элементом, оно не является заменой гражданской войны, оно, скорее,
становится инициатором гражданской войны, оно спусковой крючок, на который
нажимает палец всеобщего голосования, а дальше начинается сама гражданская
война. Причем начинается с Парламента - и именно в Парламенте. Парламент
становится взрывным устройством. И это взрывное устройство распространяет свои
зажигательные волны по всей стране. И, в конце концов, вся страна превращается в
один сплошной пожар. Вы уже видели это один раз, мы все видели это в 1993 году.
Это классика: две первые Думы и Верховный Совет. И это еще раз повторяется
сейчас.
Парламент служил детонатором взрывному устройству, но после Столыпина никто уже
не знал, что с этим делать. Политические партии были крайне слабыми. Они были
безответственными, потому что никто из них не привык отвечать за страну. Худобедно
за страну отвечала монархия, неповоротливая, косная, традиционалистская,
но все-таки менее безответственная, чем эти политические партии. У нас кадеты,
наиболее разумный элемент общества, дошли до Выборгского Манифеста очень скоро,
буквально за полгода. А что такое Выборгский Манифест? Не платить налогов, то
есть не давать податей, и не давать рекрутов. Это был откровенный вызов
государству, и неудивительно, что потом все, кто подписался под Выборгским
Манифестом, получили кто полгода, кто год в крепости. Милюков был достаточно
мирным профессором, который только и мог читать лекции. Но он все время попадал
в какие-то переплеты. То его на полгода посадят, то на два года вышлют в
Югославию в университете преподавать, то ему временно эмигрировать приходится,
то ему на выбор предоставляют: два года сидеть или два года находиться за
границей.
И вот, наконец, это Выборгский Манифест. Кадеты не понимали, с каким они играют
огнем, не понимали, что они капля в этом левом море, и что они в нем утонут. Они
всячески заигрывали с этим левым морем, они шли к нему навстречу. Они, в конце
концов, в этом левом море искупались - и утонули, как тринадцать негритят.
Это их вина. Они не смогли создать никакого механизма защиты от этого левого
моря. Они защищали страну от монархии. Они не думали, что ее надо защищать от
левого экстремизма. То есть они, по сути дела, сами выковали для себя наручники.
Особенно глупо кадеты вели себя после войны, которая была очень некстати, потому
что даже выигранная война - это способ раздать всем оружие. Люди получили
оружие, люди научились убивать. Цена человеческой жизни крайне упала.
Война не была проиграна. Именно в 1917 году армия была достаточно победоносной,
войну Россия не проигрывала. Голода не было. Земство было как никогда сильным.
Действовал Земгор, то есть Союз Городов и Земельный союз.
Плохо было другое. Плохо было то, что люди в окопах полностью вышли из
социальной структуры и отстроили себе новую. Демократы и либералы не владели
способами агитации среди масс, у них это не получалось, хотя они и газеты
издавали, и клубы имели во всех городах, однако мало кто в эти клубы ходил, а
левые прекрасно находили с народом общий язык, они, по сути дела,
распропагандировали всю армию. Они действовали на очень примитивные комплексы,
на инстинкты безусловного характера. Они действовали на желудочно-кишечные
рефлексы, и у пролетариата, как у павловской собаки, в нужный момент выделялась
слюна, а иногда даже желчь. Они успели доказать народу, что чиновники, дворяне,
интеллектуалы, предприниматели - это их враги. Что все, у кого есть деньги, - их
враги, что они обобраны, что наверху все - взяточники, все - коррумпированные
элементы, что их все время грабят. Не нужно далеко ходить за разъяснениями и за
историческими примерами. У нас сейчас точно такая же ситуация. Иметь деньги
считается преступным. Писать книги, за которые платят девяносто тысяч долларов
каждому автору, - тоже считается преступным. Народ якобы обобран, режим якобы
антинародный.
Самое занятное, что этот антинародный царский режим не в состоянии был
справиться со страной именно в силу того, что он был слишком народным.
Между прочим, Николай Второй был народником, примерно таким же, как те, которые
когда-то пошли в народ. Он не был социалистом, но он настолько высоко ставил
божественное право народа, что ему не могло прийти в голову к чему-то этот народ
принудить даже для его блага. Воля народа, любовь народа, понимание народа,
уважение народа, то есть все это гипертрофированное уважение к народу погубило
не только монархию, но и всю страну. Если бы они меньше уважали народ, они,
возможно, его бы спасли. Но они любили народ до такой степени, что погубили и
народ, и себя. Потакая народу, чаще всего правительство его губит. Так все и
случилось.
К грани 1917 года наша страна представляет собой некий огнедышащий кратер. И,
несмотря на успехи на фронте, уже существует параллельная власть. Возникают так
называемые Советы. Что это такое? По сути дела, это якобинские клубы - система
параллельной власти, которая не учитывает общественные реалии, экономические
реалии страны, которая полностью исключает образованные классы из системы
управления. Были Советы солдатских депутатов. Были Советы крестьянских
депутатов. Были Советы рабочих депутатов. Но простите, не было ни одного Совета
депутатов от учителей. Не было ни одного Совета депутатов от врачей. Разумеется,
не было ни предпринимательских Советов, ни нотариальных Советов. Ни Советов
юристов, ни Советов художников, то есть образованные классы общества и те
классы, которые обладали собственностью, - просто не учитывались этими Советами.
Советы поэтому были чисто якобинскими клубами. И лозунг опять был тот же: смерть
аристократу! Как выяснилось, не только аристократу, смерть любому врагу нации. И
когда в Петрограде возникает (как всегда, на пустом месте) охлократический бунт,
его можно было очень просто подавить. Так же, как легко было вначале, до 21
сентября подавить бунт наших Совдепов 1993-го года. И надо было захлебнуться
слабостью, которой захлебнулась власть в Российской империи, надо было быть
такими беззубыми, такими неумелыми, такими не к добру идеалистами, такими
наивными детьми, чтобы выпустить эту жар-птицу на свободу, чтобы она сожгла все.
Они не попытались ничего сделать. Они могли ввести в город войска. Не было
оснований для бунта. Белого хлеба было сколько угодно. Черного завести не
успели. Потом эти же рабочие шли по набережным и громили кондитерские, где было
достаточно тортов. Так что никакого голода не было. Все это не было голодным
бунтом. Это была блажь. Это был пароксизм безумия. Любое правительство обязано
было это подавить. Но уже не было Столыпина, который готов был брать все на свою
совесть, готов был губить свою душу и свою репутацию во имя спасения страны. Не
было и таких людей, как Трепов и Плеве, которые, не обладая ни совестью, ни
интеллектом, тем не менее имели какой-то нюх цепных собак и понимали, что это
надо подавлять. Подавлять было некому.
Здесь начинается, может быть, самый интересный период истории России - период
дискредитации демократических идей. И период заболевания демократическими
идеями, когда демократические идеи становятся СПИДом, полностью уничтожающим
иммунитет против воли к смерти. И когда демократия становится причиной конца
света.
Лекция № 11. Парламентаризм - опиум для народа
Предпоследняя модернизация в России имеет совершенно анекдотический характер.
Она, пожалуй, была самой неудачной. Попытка скопировать европейские формы,
школярская попытка срисовать приоритеты, стереотипы, саму систему координат
европейской политической жизни, наложенные на совершенно неподготовленную к
этому русскую почву, приобретают даже не щедринский, а прямо-таки уэллсовский
характер из "Острова доктора Моро"! В этом романе путешественник попадает на
остров, где проводится странный эксперимент, где из животных путем вивисекции
делаются якобы люди, псевдолюди, а затем они принуждаются к каким-то формам
человеческой общественной и материальной жизни. Но у них это получается очень
плохо. Они точат когти о деревья, втихомолку ловят кроликов, съедают друг друга.
В конце концов, они съедают этого ученого и радостно, с энтузиазмом и визгом
возвращаются в первобытное состояние.
В принципе указ монарха в 1905 дал свободу всем формам общественной жизни. И
если бы общество (все общество) было к этому способно, то, наверное, лет за
десять-пятнадцать из России могла бы получиться конституционная монархия. Но
никакой конституционной монархии, вообще ничего конституционного из России не
получилось. Здесь упреки можно делать не только левым (левым в принципе
бесполезно делать упреки), но и правым. Левые вне нормальной логической научной
системы координат, левые всегда делают один и тот же вывод: если жизнь не
согласуется с моими убеждениями, то тем хуже для жизни. Они жертвуют реальностью
и требуют, чтобы им сделали красиво, чтобы им сделали хорошо. Левые алогичны,
левые абсолютно лишены здравого смысла. Они даже не фантасты, потому что фантаст
- это не что безобидное. Фантасты садятся и пишут книжку и потом печатают ее в
серии мировой фантастики. Это никому не мешает. Но левые пытаются свои фантазмы
осуществить в реальной действительности. Из этого может выйти очень много
неприятностей - и выходит. Рейтинг Григория Явлинского и поведение Григория
Явлинского, и все постулаты и установки "Яблока" - это классика, это приметы
классических левых. Правда, левых трусливых, левых осторожных, левых, которые
уже обожглись на чужом молоке и поэтому дуют на свою воду. Но тем не менее это
левые, которые требуют, чтобы не было бедных, хотя никому в мире еще не
удавалось прийти к такому состоянию. Однако они требуют невозможного и
спрашивают со всех по этим стандартам. А если не получается, то, значит, вы
ничего не умеете. Тогда уйдите, убирайтесь и дайте порулить нам. В принципе
можно сказать, что это меньшевизм. По сравнению с большевиками "Яблоко" - это,
быть может, последнее слово науки и техники, но по сравнению с мировыми законами
и стандартами - это чистейший абсурд.
И вот в России, как на острове доктора Моро, начинается имитация либеральных
процессов. Формируются партии. Крайне правые партии, типа пуришкевической
фракции, этих традиционалистских ребят, совершенно исторически невежественны.
Они требуют восстановления форм допетровской Руси. Они требуют, чтобы время
пошло назад, причем пошло назад не символически, а практически. Чтобы
восстановились материальные формы допетровской жизни, чтобы в России, которая к
тому времени худо-бедно обзаводится какими-то заводами, фабриками, паровозами,
железными дорогами, даже автомобилями, все вернулось к XVII веку. И чтобы даже
стиль питания и жизни установился по образу и подобию тех самых теремов, где все
сидели до того, как Петр худо-бедно прорубил эту форточку в Европу.
Традиционалистов можно не принимать во внимание, потому что они дикие, косматые,
и если бы кто-нибудь ее у них купил, они продавали бы свою шерсть. Но шерсти в
России пока достаточно, поэтому они шерсть не продают. Это Марков 2-ой, Марков
1-ый. То есть вместо того, чтобы оберегать классические правые постулаты, вроде
частной собственности, свободной продажи земли, индивидуальной свободы,
отсутствия избыточной социальной защищенности, они проповедовали то, что
проповозглашали наши драгоценные раскольники, только что не сжигались в скитах.
Правые первых четырех государственных Дум - это фактически Раскол, только без
героизма протопопа Аввакума.
Эти ребята не имели никакой склонности сжигаться в скитах. Но они не хотели,
чтобы Россия стала европейской, раскованной, свободной, небрежной,
цивилизованной страной. Они хотели, чтобы она окостенела в своем золоте, в своей
бронзе, в своем мраморе. Им нужны были жесткая порфира государства, его золотая
парча, византийские львы с зубами из слоновой кости и с золотыми гривами, троны
с золотыми павлинами, шапка Мономаха. Они все это воспринимали очень
торжественно и очень некритично. То есть крайне правое крыло, к сожалению,
состояло из дебилов.
Левое крыло тоже состояло из дебилов, но несколько иного рода - из одержимых
фанатиков типа Марата и Робеспьера, при чем все равно, к какой партии они
принадлежали: к эсеровской или к большевистской. Это было одно и то же. Левые
требовали невозможного - и правые требовали того же. И эта конфронтация двух
невозможностей не давала ни света, ни тепла, от этого не крутились никакие
динамо-машины и не зажигались лампочки: ни Ильича, ни какого-нибудь другого
персонажа.
Это было бесплодно. Это был крутой отказ от разумной деятельности. У одних был
монастырь, у других - казарма. Они были не от мира сего и тем не менее сей мир
они вполне реально ненавидели.
Единственными реалистами могли быть партии прогрессистского толка. Их было
достаточно много, это были партии предпринимателей. Но предприниматели
чувствовали себя в России не в своей тарелке. Предприниматели не чувствовали
живой почвы под ногами. Они зарабатывали деньги, они ворочали миллионами, они
строили железные дороги, но они безумно стеснялись и своих денег, и своей
образованности, и того, что они были не такие, как другие. Они не пытались
поднять до себя Россию. Они все время спускались к ней. По сути дела, класс
предпринимателей не создал своих партий, которые могли бы выстоять в
надвигающейся буре. А уже летали буревестники, уже "седая равнина моря"
выглядела весьма неблагополучно. Уже собирался шторм, небо уже обложило тучами,
но все гагары, как одна, спрятали свои (необязательно жирные) очень даже
симпатичные и хорошо тренированные тела в утесах.
Никого не осталось над этой "седой равниной моря", кроме буревестников,
бездумных, глупых, типа Максима Горького и Александра Блока, который заклинал
духов, вызывал грозу, как некогда Фауст чертил на полу окружности и вопил:
"Явись, явись, явись. Пусть это жизни стоит!", - не думая о последствиях. К
сожалению, в это время в России было очень много поэзии и очень мало прозы.
Поэты или ходили с морковками, как кролики, и щеголяли в желтых цилиндрах по
примеру Владимира Маяковского и его футуристов. Как символисты, они сидели у
огня и пытались увидеть на этом огне некие лики грядущего. Так развлекался
Александр Блок.
Чувства ответственности за завтрашний день, за страну не было фактически ни у
кого, кроме кадетов. Но кадеты все время загребали влево. Их влекло большинство.
Они не готовы были остаться одни наедине со страной, которая фактически уже
падала в пропасть, и вытаскивать эту страну, и, быть может, загреметь в эту
пропасть, но, по крайней мере, попытаться сначала вытащить, попытаться настоять
на своем, попытаться доказать свою правоту. Они к этому были не готовы. К этому
не готовы были и октябристы. Одни бездумно цеплялись за монархию, как будто
монархия - это только одна золотая парча и шапка Мономаха, а не определенная
форма общественной жизни. Другие столь же бездумно отталкивали эту монархию.
Беда наша была в том, что при невероятном количестве философов на один
квадратный метр, при том, что у большевиков ушло несколько пароходов, чтобы
вывезти этих философов из России, при наличии Бердяева, Леонтьева, Ильина,
Соловьева и Бог знает еще кого, в России никто не думал. Никто не думал о
конкретике. Никто не пытался приложить к жизни философские теории. В этот момент
в России не было стен, не было крыши, не было потолка, не было почвы под ногами.
Какая-то вселенская бездна и космический вихрь. Апокалиптическая картина. Что в
этот момент происходило в России? Наверное, лучше всех это понял Пастернак,
когда он писал стихотворение, посвященное Александру Блоку, которое так и
называется "Ветер".
Он ветрен, как ветер. Как ветер, шумевший в именьи в те дни,
Когда еще Филька-фалетер скакал во главе шестерни.
И жил еще дед-якобинец, кристальной души радикал,
От коего ни на мизинец и ветреник-внук не отстал.
Тот ветер, проникший под ребра и в душу, в течение лет
Недоброю славой и доброй помянут в стихах и воспет.
Тот ветер повсюду: он дома, в деревьях, в деревне, в дожде,
В поэзии третьего тома, в "Двенадцати", в смерти, везде.
Зловещ горизонт и внезапен, и в кровоподтеках заря.
Как кровь незаживших царапин и след на ногах косаря.
Нет счета небесным порезам, предвестникам бурь и невзгод.
И пахнет водой, и железом, и ржавчиной воздух болот.
В лесу, на дороге, в овраге, в деревне или на селе
Такие небесные знаки сулят непогоду земле.
Когда ж над большою столицей край неба так ржав и багрян,
С державою что-то случится, постигнет страну ураган.
Блок на небе видел разводы. Ему предвещал небосклон
Большую грозу, непогоду, великую бурю, циклон.
Блок ждал этой бури и встряски. Ее огневые штрихи
Боязнью и жаждой развязки легли в его жизнь и стихи.
Очень кр
...Закладка в соц.сетях
