Жанр: Политика
Мой карфаген обязан быть разрушен
... ни Делеклюз не были на это способны.
Нельзя шутить такими вещами. Коммунары поплатились за неуместные шутки. Нельзя
шутить охлократическим бунтом, нельзя никого поднимать против незыблемых законов
нормального человеческого буржуазного общества. Нельзя отрицать частную
собственность - даже на словах. Нельзя ставить под сомнение социальное
неравенство в стране, которая очень сильно за это поплатилась. А Франция к этому
моменту поплатилась за это достаточно сильно. Якобинский террор и гражданская
война - это запомнилось на всю оставшуюся жизнь.
Поэтому не следует думать, что Маркс и Энгельс были хотя бы меньшевиками. Они
были слишком хорошо воспитаны для того, чтобы быть меньшевиками. По нашей шкале
ценностей Маркс и Энгельс тянули на кадетов. Не на октябристов, конечно; но на
кадетов они тянули вполне. Никогда бы они не стали ни эсерами, ни эсдеками. А
"Манифест"? Подумаешь, "Манифест"!
Их книжка попала в неблагоприятную среду. Те, кто смотрел в эту книгу, видели в
ней фигу, а не то, что в ней было написано. В ней было написано совсем не то. Не
говоря уж о том, что это просто шутка, пасквиль, оранжевая альтернатива попольски.
Методика польской Солидарности. Коммунистический манифест был написан
как розыгрыш. Он был написан исключительно для того, чтобы дать пощечину
филистерам. Маркс и Энгельс просто забавлялись. Им очень хотелось оскорбить
общественные вкусы, вызвать какую-то резкую реакцию. Это опять-таки была чистая
литература. Но эта чистая литература была воспринята у нас на Руси на полном
серьезе, как руководство к действию. Вплоть до общности жен. Не говоря уж о том,
что следует все обобществить. То есть большего абсурда представить себе нельзя.
Тем не менее, родилось сразу два направления, причем впопыхах, следом за
"школой" народовольцев.
Не успели народовольцы "сойти" (как сходят маслята, и потом появляются лисички
или, скажем, белые грибы, а за белыми грибами, в свою очередь, появляются рыжики
и грузди), как возникли эсдеки и эсеры. "Седые" и "серые" на тогдашнем сленге.
(Так они назывались в фольклоре). Они были очень похожи. Чем же они были похожи?
Совершенно антилиберальными тенденциями. Индивидуализм, как философия открытого
общества, как философия общества, не имеющего конечного ответа, последнего
ответа на все вопросы, не имеющего жесткой формулы и не имеющего надежды, на
установление идеального общественного устройства, вообще не имеющего вектора
надежды на какое-то царство Божие на земле, ими отрицался. Общественная
конструкция у них выглядела следующим образом. Эсеры обожествляли крестьянина и
видели в нем идеал. Эсдеки обожествляли рабочего. Ни те, ни другие ни в грош не
ставили интеллигенцию, то есть сами себя. Они обожествляли коллектив.
Коммунитарная психология лежала в основе их очень глубоких заблуждений. Понятно,
что они были, во-первых, носителями славянской концепции. Сейчас это нам выйдет
боком.
Долгое время славянская традиция нам не мешала. Было достаточно неприятностей с
византийской традицией, ордынской традицией, с традицией Дикого поля, но вот с
конца XIX в. чистая славянская традиция, традиция коммунитарного развития начнет
отравлять все плоды и все источники, как некое ДДТ, разбрасываемое сверху, с
вертолетов. Коллектив (неважно какой, где он работает, на поле или в цеху, важно
что это некая общность) отрицает личность. Личность не имеет там никакого
значения. Она не приоритет ни для рабочего коллектива, ни для коллектива
крестьянской общины. Личность не считалась, не котировалась, интересы ее
совершенно не учитывались. Утверждалось, что она вполне счастлива быть винтиком.
Вот они, будущие сталинские винтики - задолго до того, как Иосиф Виссарионович
сможет эту концепцию озвучить!
Более того, они видели своего врага в Западе. И те, и другие. Эсеры не выносили
Запад, потому что Запад нес с собой отвратительную им механизацию, технику,
будущую технотронную эру, техническое развитие. Им казалось, что это нашу
пастораль отравит и исказит, даже изуродует. Опять в основе лежит неприязнь к
Западу, неприязнь к цивилизации, неприязнь к высокой технической культуре.
Отсюда берет начало узенький ручеек мифа о бездуховности Запада. О том, что если
у вас моют тротуары с шампунем, то, значит, вы уже не можете иметь высокое
духовное развитие. Высокое духовное развитие присуще только тем, кто сидит с
голой задницей на свалке, желательно при этом сопливый, немытый, оборванный,
ковыряя в носу, и моет голову примерно раз в год. При этом он от духовности
просто светится. То есть это духовность юродивого. Грязного, с веригами, в
женской рубахе, который бегает с колом по площади где-то у Василия Блаженного и
Лобного места. Очень старая традиция. Узнаете? Та самая традиция коммунитарного
развития, и славянская традиция, и традиция Дикого поля, и ордынская традиция,
отрицающая западную культуру, разрушающая ее.
А что было у эсдеков? Что было у наших дорогих "седых"? Эти ребята тоже
ненавидели Запад. Они любили рабочего. На Западе, с их точки зрения, рабочих
страшно эксплуатировали и выжимали из них все соки. Они полагали, что именно им
предстоит создать общество, где рабочие станут правящим классом и не будут
подвергаться никакой эксплуатации. Отсюда идет знаменитый лозунг. Последний его
носитель - наш Святослав Федоров: "Фабрики - рабочим, и заводы - тоже". А все
вместе это восходит к нашему старому другу Огюсту Бланки и к анархосиндикалистам,
которые считали, что в обществе не нужно ни администрации, ни
аппарата, ни менеджеров, ни владельцев этой самой частной собственности.
Достаточно все взять и поделить - и все будет работать; производительность труда
будет повышаться, и чудеса высокой производительности труда очень быстро
перекроют все буржуазные показатели.
При этом и те, и другие, и эсеры, и эсдеки не выносили индивидуальность,
отрицали западную цивилизацию и не видели особого смысла в конституционном
развитии страны. Они всегда считали парламенты буржуазной говорильней. Личная
свобода, вне социального аспекта, считалась ими просто ни во что.
Несчастные декабристы, которые мечтали этот самый народ освободить! Несчастные
кадеты, которые столько времени посвящали идее конституционного устройства
России! Здесь господствовал чистый Брехт: Вы учите нас жить во славу Бога:
Не воровать, не лгать и не грешить,
Сначала дайте нам пожрать немного,
А уж потом учите честно жить.
Как вы понимаете, до честной жизни просто уже не доходило, а вот насчет того,
чтобы пожрать немного - это был единственный лозунг и большевиков, и эсеров, и
эсеров-максималистов. Да, были же еще эсеры-максималисты! А это кто такие? Это
родоначальники троцкизма. Если просто эсеры занимались террором как бы
функционально, до достижения определенного результата (скажем, разбежится весь
правящий класс, вот здесь мы и закончим), то эсеры-максималисты вообще никаких
пределов не видели. Перманентный террор. Так же, как перманентная революция. В
принципе это вид философской шизофрении, философской паранойи. Потому что есть
философские учения, которые являются разновидностью такого метафизического
параноидального развития мыслящей личности. Когда личность начинает полностью не
считаться с реальностью, когда реальность идет направо, а личность идет налево,
и при этом личность продолжает настаивать на том, чтобы реальность повернулась и
пошла в ее сторону, - это, конечно, социальная и политическая паранойя.
И плюс к этому прибавлялось ордынство. Как вы понимаете, византийской традиции
еще нет, византийская традиция снова возникнет при Сталине, когда он начнет
отстраивать жесткую иерархию. Но уже была ордынская традиция, она все время жила
в нас, потому что левые, собственно, были законченными империалистами. Если ктонибудь
считает, что первая плеяда большевиков не была имперски настроена, потому
что они отпустили на все четыре стороны Польшу, Финляндию, даже ратовали за
свободу для Кавказа, он сильно ошибается. Вспомните, во что вылилась свобода на
Кавказе. Как Орджоникидзе бил по морде грузин за намерение отделиться, и как
большевики тут же прибрали к рукам Среднюю Азию. Так что они были
империалистами, но только они были очень практичными империалистами. Они
понимали, что можно разжевать только тот кусок, который имеешь шанс проглотить.
Ленин был вообще очень умным человеком, он знал, что он не удержит Финляндию и
Польшу, поэтому он поступил, как в русской народной сказке: "Дарю тебе индюка".
Есть такая сказочка, о том, как барин и мужик об индюке заспорили. Мужик нес
индюка под мышкой, а барин ехал в карете (или в бричке, или в двуколке) и
потребовал, чтобы мужик отдал ему индюка. Мужик не хотел отдавать, тогда барин
просто отобрал этого индюка. Здесь мужик сообразил что-то, бежит он за этой
тележкой и кричит: "Дарю тебе индюка, дарю тебе индюка!".
Вот так получилось с империализмом. Они прихватили всех, кого имели шанс
удержать реально, кого в этот момент можно было захватить. Поэтому ордынская
традиция ни на секунду не прекращалась.
И конечно, жила традиция Дикого поля. Абсолютно асоциальная традиция. Традиция,
полная ветра, песка и пороха - и разгульной удали. Традиция, исключающая, что
кто-то будет спокойно спать в своей постели, а завтра утром пойдет в лавку.
Традиция, исключающая человеческую жизнь, потому что вечный ветер перманентных
революций задувает огонь жизни. Жизни не остается. Какая жизнь может быть в этом
кочевье, в седле, куда тебя кидают поперек? Они отнеслись к стране, как к
полонянке, как к пленнице. Они бросили ее поперек седла и куда-то повезли. А
когда довезли, они, собственно, не знали, что с ней делать, потому что они не
могли ее кормить, они не знали, как это делается. Они не умели ею управлять. В
принципе, первая генерация большевиков могла Россию только изнасиловать. Даже
для того, чтобы поработить, надо иметь какие-то механизмы, функциональные
придатки. Институт рабства требует все-таки сложной социальной организации.
Должны быть надсмотрщики с бичами; одни рабы будут работать в доме, другие - на
поле, третьих повысят, они будут приказчиками, кого-то можно будет сделать
вольноотпущенником. То есть рабство требует некой стабильности. Стабильность
наступит за гранью 20-х годов. Чистое рабство будет отстраивать Иосиф
Виссарионович, когда пройдет звездный час автократии, и вместо пика пойдет
ровная безнадежная прямая.
Первая генерация, ленинская генерация - это скифы, это дикие насильники:
перекинули через седло, оторвали голову, повесили у седла, изнасиловали, убили,
залили кровью, подожгли. Больше они ничего не могли сделать. Всякая социальная
организация была им чужда. Именно поэтому у первой генерации большевиков не
превалируют концлагеря. ГУЛАГ будет отстроен потом. ГУЛАГ требует определенного
количества Вохры. Большевикам было проще расстрелять. Что они и делали,
расстреливая всех тех, кого потом будут отправлять по этапу после долгого
следствия. Нужны же палачи! Палачей надо отправлять на службу. Присваивать им
очередные звания, вешать погоны, выдавать карточки. Нужны тюрьмы, нужны орудия
пыток, для этапов нужны вагоны. У большевиков было проще. Здесь был нужен только
маузер и пуля в затылок. Поэтому большевики работали с очень небольшим набором
инвентаря. Маузер - и никаких проблем. Утруждать себя судами они не собирались.
Они даже не делали вид, что их жертвы чем-то виноваты. Они были восхитительно
просты. Просты как грабли. Это потом у Иосифа Виссарионовича возникла дюжина
концепций, что одни - немецкие шпионы, другие - английские, третьи - германские.
Кто-то подсыпает в удобрения отраву. Кто-то в масло стекло подсовывает. Нет,
наши большевики ничего такого не разрабатывали. Они просто говорили: чуждый
класс, буржуазный элемент. Они уничтожали целые сословия. Планомерно. И не
делали вид, что эти сословия чем-то перед ними провинились. Это был
предварительный этап, звездный час автократии, с полным отсутствием идейного
обоснования или какого-то политического оформления. Это, может быть, было
повторение якобинского террора, в том смысле, что те ребята тоже не занимались
оформлением. Они говорили: "Смерть аристократу, смерть врагу нации".
Восхитительная простота! Конечно, Дикого поля в этом было очень много.
Так что эсеры и эсдеки друг друга стоили. И когда позднейшие исследователи с
большой важностью запишут в толстых фолиантах, что если бы Учредительное
собрание не было разогнано, то страна могла бы спастись - это все будет
полнейшей чушью. В Учредительном собрании большинство принадлежало эсерам. Эсеры
ничем не отличались от большевиков. В этот момент надежды уже не было.
Дело идет к 1905 году. Только что попытались убить Александра Третьего - и
неудачно. Александр Третий был гораздо менее привлекателен, чем Александр
Второй, который почти что дал России Конституцию. Конституционная монархия едва
не родилась тогда.
Александр Третий уже ничего давать не хотел, кроме железных дорог и хорошего
управления. И тут все срывается в русско-японскую войну. Русско-японская война
была очень похожа на чеченскую войну. Япония ведь не была частью тогдашней
Российской Федерации (империи). Она была похожа на чеченскую войну атрибутикой,
риторикой и общественным настроением. Дикая ксенофобия! Чего только не говорили
о японцах! Что они - желтолицые макаки, например. Знаменитый "Варяг", как
правило, сейчас исполняют без одного куплетика, а в этом куплете было сказано,
что на каком-то японском корабле "ждут желтолицые черти". Японцы были виноваты в
том, что у них был другой разрез глаз, что они принадлежат к другой расе. В
принципе Россию в этот момент захлестывал нацизм. Не хватало только того, чтобы
с ним соединился социализм, и была бы проведена первая сверка исторических
часов. И первое испытание на прочность будущей гитлеровской концепции. Это был
расизм. Белая раса срочно решила презирать желтую расу, и на этом основании
(поскольку мы их шапками закидаем и разобьем) срочно понадобилось завоевывать
японцев. С чего это началось - неважно, важно, чем это закончилось.
Этот ура- патриотизм, помноженный на ксенофобию, естественно, сопровождался
дикой военной некомпетентностью. Помните, что время от времени России надо
терпеть поражения для того, чтобы проводить военную реформу. Со времен
Александра Второго прошло уже немало лет, и за эти годы армия успела
благополучно отстать. Ее адмиралы, в основном, к тому времени были такими же
надутыми и напыщенными идиотами, позвякивающими орденами, как наши с вами
генералы. Если пойти сейчас в Министерство Обороны, то там можно обнаружить
живые классические пособия по истории русско-японской войны. Такие же надутые
чинуши, такие же бездарности, с таким же количеством звезд, с таким же
самомнением. Они были совершенно уверены, что они разобьют японцев. Когда японцы
стали их бить, поскольку японская армия действительно была в очень хорошем
состоянии, и ее поддерживали на определенном уровне, россияне были потрясены и
ошарашены. Российская империя обиделась, чуть ли не до самоликвидации в ходе
1905 года. Обиделась она, конечно, не на себя, как водится, а на собственных
монархов, которые во всем оказались виноваты. Хотя вина была обоюдная.
Здесь уже на народ нашло разочарование и омрачение. Обратите внимание на то, изза
чего оно нашло. Представьте себе полнейший успех на фронтах японской войны.
Представьте себе, что все японские острова были бы без боя легко взяты, с ходу,
с наскока нашим родным российским флотом. Тогда волна ксенофобии, урапатриотизма,
и любви к монарху, и нежности к солдатикам, таким ладненьким, таким
аккуратненьким, достигла бы каких-то невероятных степеней. Но когда оказалось,
что эту самую армию бьют, любовь к царю немедленно пропала. Справедливое
поражение очень болезненно воздействует на российские умы, а вот неправедная,
незаслуженная победа вместо того, чтобы вызвать отчаяние и ужас, вызывает волну
восторга. Как это было после подавления польских восстаний 30-х и 63-х годов XIX
в. После того, как самым позорным образом русско-японская война была проиграна,
общество стало биться о стенку. Немедленно оно вспомнило все: и что министры
далеки от народа, и что помещики эксплуататоры, и что фабриканты пьют народную
кровь.
В этот момент, однако, в России никто ничью кровь не пил. Самое интересное, что
российские предприниматели еще в своей исторической колыбели очень умеренно
пользовались своими возможностями.
Они были люди богобоязненные и страшно стыдились своего богатства. Так что когда
возникнут партии прогрессистов, а их было несколько, и это были партии
предпринимателей, они вместо того, чтобы форсировать либеральное буржуазное
развитие, всячески будут стыдиться сами себя и станут чуть ли не социалдемократическими
партиями, даже в большей степени, чем меньшевики. Потому что
они будут требовать социальной защищенности для рабочих, будут всячески
стыдиться своих капиталов. Это они построили воспитательные дома, создали
рабочие кассы, столовые, больницы. В это время социальная защищенность русского
крестьянина или русского рабочего, вокруг которых ходило земство и просто
сдувало с них все пылинки, была выше, чем в Западной Европе. Она была
незаслуженно высокой. Она была развращающе высокой. У нас было сколько угодно
воспитательных домов. Пожертвований было столько, что хватало и на рабочие
кассы, и на больницы. Собственно, даже не было повода для забастовок.
Каждый фабрикант считал своим долгом завести для рабочих какие-то развлечения и
социальные гарантии. Это было просто какое-то социалистическое соревнование.
Рабочие получали то, что они не зарабатывали. Не забудьте, что они еще и
жалованье получали! Если бы не пьянство, да время от времени случающийся
недород, то, наверное, все россияне купались бы в молоке и ели мед пригоршнями.
Конечно, случался недород, конечно, страна находилась в зоне, неблагоприятной
для земледелия, но в отличие от того времени, когда Ленин запретил помогать
голодающим Поволжья и счел это контрреволюционной деятельностью, в России очень
быстро помогали голодающим. Тут же организовывалась подписка, тут же шли
огромные пожертвования, тут же начинали кормить эту голодающую губернию. В этот
момент уже осваиваются земли на востоке страны.
В Сибири иметь двадцать свиней или двадцать коров считалось неприличным.
Считалось, что это бедняк, за таких дочерей не отдавали. Сибирь не знала
крепостного права. Возникала интересная ситуация. Именно там, на востоке, могло
создаться независимое фермерство. Именно там, в основном, заведутся те самые
кулаки, которых начнут уничтожать большевики; в Сибири будут только зажиточные
крестьяне. А бедняков там, как правило, не было. Там были слишком богатые земли.
И те люди, которые шли в Сибирь заново организовывать хозяйство, знали, на что
они идут, знали про суровый климат. Там не было бездельников. В России к тому
времени мог быть голоден только законченный лодырь, только законченный
алкоголик, только человек, который просто не хотел работать. Такие всегда и
всюду будут голодны, и это нормально. Потому что тот, кто не работает, есть не
должен. Классическая формула либерального общества: как потопаешь, так и
полопаешь, - справедлива и не отменяема.
Недаром одна из русских народных сказок рассказывает про крестьянина Власа,
который предпочел, чтобы его утопили, но сухари мочить отказался. Добрая барыня
ехала через деревню и увидела, что какого-то мужика засовывают в мешок. Она
остановила свою бричку и спросила у крестьян, что они делают. А те сказали, что
хотят Власа утопить, потому что он не работает. Барыня возмутилась. Предложила
этого Власа отдать ей, потому что у нее полный амбар сухарей, и она не обеднеет
от кусочка хлеба, зато душу христианскую спасет. Мужики растолкали этого Власа и
сказали, что ему большое счастье привалило. Влас открыл один глаз и спросил: "А
сухари моченые?" Барыня несколько оторопела и осведомилась, неужели же он сам не
может сухари размочить, ведь воды у нее хватит. Влас подумал и сказал: "Да нет
уж, несите, куда несли. Экая морока - еще мочить эти сухари". Здесь и барыня
оставила всю свою благотворительность. Крестьяне завязали Власа в мешок и
понесли топить. И мне кажется, они это сделали совершенно справедливо. Стоило
утопить за такие вопросы и за такие ответы. Если бы середняки и кулаки вовремя
утопили будущих членов комбедов, то Россия избегла бы многих несчастий.
Тем не менее, после того как обиженные на поражение в расовой и колониальной
войне представители народа под руководством эсеров и эсдеков устроили маленький
бунт в 1905 году, бунт сразу принял неконституционные и неевропейские формы
отнюдь не парижские. Парижские формы предполагали какую-то конституционную цель,
права для третьего сословия или ответ на угнетение. Революция 1830 года - это
ответ на дикие действия Карла X. Если бы он не нарушил права, гарантированные
Хартией Людовика XVIII, революции 1830 года не было бы. Если бы развитие
городского класса, развитие бизнеса не стеснялось ничем, то не было бы революции
1848 года. А здесь смысла не было вообще. Это был амок. Это был приступ безумия.
Потому что люди, в том числе люди из образованных, тащили бочки и телеги и
строили баррикады. Во имя чего, они сами толком объяснить не могли. Они хотели
устроить что-нибудь веселое. Они это устроили. Было ужасно весело. Они замарали
кровью всю страну. Потому что подавлять все это государственной иерархии тоже
было не очень приятно. Пришлось снимать гвардейские полки. Гвардейские полки,
которые стреляют по баррикадам! Это было не их занятие, и это весьма запачкало
их дворянскую честь. Пришлось знаменитому Плеве, которого потом убили с помощью
бомбы люди Сазонова, потрудиться. Градоначальнику Трепову, которого пыталась
застрелить Вера Засулич (хорошо, что не застрелила: если бы она его застрелила,
некому было бы подавлять московское восстание), пришлось сделаться мясником.
Пришлось прибегать к совсем уж некрасивым методам. Здесь никто не остался с
чистыми руками, никто не остался в белых одеждах. Эти баррикады и то, что дело
дошло до этого, - именно это потом вынудило Столыпина идти на военные суды, на
такие первичные ОСО, когда осуждали без адвокатов. Я не думаю, что Столыпину это
доставило большое удовольствие.
Едва ли и Пиночету доставило большое удовольствие делать то, что он сделал в
Чили. Не думаю, чтобы Франко было очень приятно так обращаться с испанцами, как
ему пришлось с ними обращаться. Но законы революции и контрреволюции, - это, к
сожалению, сообщающиеся сосуды. Для того, чтобы подавить безумный бунт, нужны
зачастую не очень изящные и эстетичные средства. В результате потом все ходят в
грязных одеждах и с грязными руками и столетиями должны стирать с себя эту
кровь. Общество находится в состоянии навсегда непримиримого противоречия.
Потому что одни расстреливали других, одни другим рубили головы. Как дальше жить
после этого - вообще непонятно. Большое спасибо эсерам и эсдекам! Они сделали,
что могли. Они навсегда поссорили и образованные классы, потому что половина
этих образованных классов пошла на баррикады, а другая половина их с этих
баррикад сдирала. Половина гвардейских полков приняла участие в карательных
акциях. Половина отказалась принять в них участие. Какая-то часть народа пошла
на баррикады, а какая-то часть его же потом била студентов в предчувствии
будущих эксцессов 1917 г. Одних сделали охотнорядцами и черносотенцами, а других
сделали карбонариями.
Тот процесс, который инициировали те, кто придумал баррикады 1905 года, был
роковым. Они не ведали, что они творят, потому что они непоправимо исказили все
общественные процессы. Конституционного развития уже не могло быть. Манифест
1905 года - это было все равно, что выливать ведерко воды в лесной пожар. Пар,
шипение, а огонь продолжает безумствовать. Эту стихию нельзя было уже подавить
никаким конституционным манифестом. В России пылало пламя ненависти. Причем
такое пламя, что только с ядерным реактором, с тысячью Чернобылей можно было его
сравнить. 1905 год предопределил 1917 год. Части общества непоправимо
возненавидели друг друга. Социальная и политическая ненависть достигли таких
степеней, что развести это общество можно было только, наверное, на разных
концах страны. Одних - в Мурманск, других - во Владивосток, потому что вместе
они больше жить не могли. Не считая того, что особенным терпением у нас
необразованные классы не отличались. И, кроме этого, нередки были случаи, когда
в 70-е годы XIX века какой-нибудь крупный предприниматель или аристократ (или
даже помещик), хотя они были люди достаточно консервативные, давал своему
домашнему учителю или врачу крупную сумму денег и говорил: "Отдайте, кому нужно.
Это на динамит и пусть все поскорее кончится". То есть степень
безответственности элиты не знала себе равных.
Как можно было окончить какую-то общественную рознь или общественное
противоречие (или роковое отставание страны) с помощью динамита, они, наверное,
и сами не понимали.
Но долго, в течение веков, терпеливо работать, ползти по сантиметру, как улитка
по склону Фудзи, - это кажется скучным для нашей широкой славянской натуры,
поэтому проще было дать деньги на динамит.
Деньги на динамит поступали исправно. Динамит исправно использовался, а потом
уже и винтовки покупали.
И вот среди всего этого безумия является Столыпин. Человек современного склада,
западник, либерал, но реалист. Он видит страну такой, какой она была. Он видит
обезумевшую страну. Он начинает ее постепенную реабилитацию. Чего он хочет для
этой страны? Он хочет, чтобы она постепенно, по сантиметру, выползла из этого
огнедышащего озера.
Потому что это было какое-то ядро Солнца, где бушевала плазма. Это была
плазменная реакция. Эту реакцию надо было остановить. Нужно было личность
развести с коллективом. Потому что личность, оставшись одна, взялась бы за ум,
стала бы заботиться о своем благосостоянии, о своем образовании, о своей семье.
Ей
...Закладка в соц.сетях
