Жанр: Политика
Малый срок
...У многих в
руках и подмышками хрустальные кубки, вазы и другие громоздкие призы лотереи
(полиэтиленовые сумки тогда еще не распространились).
На эстрадах лучшие номера артистов фестиваля. Английские джазмены
заходятся в ритмах. Скрипачи, стоя в борцовской стойке на голове, в ярих
красных пиджаках, дергают смычками и косятся на оторопевшую публику. Пусть
бы кривлялись, с буржуазным там саксофоном или запрещенным, тоже буржуазным,
банджо, но так вести себя, держа в руках священную и разрешенную скрипку,
это для советского человека - ни в какие ворота.
Возле главной эстрады два больших грузовика с огромными прожекторами (в
войну ими ловили самолеты).На сцене очаровательная египтянка исполняет
восточный танец, вся из себя соблазн, проходит по самой передней кромке
эстрады перед обалдевшей публикой, под тихую мелодичную музыку. Оператры
американцы, сразу при ее появлении, включили лампы, питаемые от заплечных
ранцев, а режисер дирижирует съемку. Этих ребят я часто встречал в баре
"Пльзенское пиво" в ЦПК и О. Где-то на середине танца взревели моторы
грузовиков. Клубы выхлопных газов, задымили вольтовы дуги пржекторов,
мелодию заглушили, и начали снимать наши документалисты. Позже мне довелось
увидеть эти кадры в фильме о фестивале.
К концу приема в Кремле погас свет. Пошел дождь. Тут, в темноте,
вспыхнула белокаменная колокольня Ивана Великого и наверху, с площадки
звонницы, засверкали и затрубили золотые горны, возвещая факельное шествие.
Из распахнутых ворот колокольни повалила толпа с факелами и - грянул
салют, такой сильный и низкий, что недогоревшие ракеты вместе с дождем
падали на гостей, прожигая кринолины и попадая в прически. Началась паника.
Шпильки на мокрой брусчатке скользили, визг, бегают факельщики, взрываются
ракеты, но вскоре эта часть встречи так же внезапно кончилась, как и
началась. Все потянулись к выходу. Мы растерялись с Р.К. и я пошел по
тоннелю у Спасской башни и стоял на ступеньках внутренней лестницы,
высматривая ее среди выходящих. Интересно было слушать пение толпы. Весь
тоннель пел. Песни входили и выходили. Возникали и пропадали. Почти
непрерывно звучала "Катюша". На всех языках. Уходила и вновь возвращалась, и
так до полного поредения толпы.
На время экзаменов нас перевели в общежитие университета в Черемушках.
Соседом моим оказался парень, мечтающий стать чекистом-разведчиком.
Начитался и шпарил наизусть куски из прозы о их подвигах, выучил стенографию
и записывал спокойно тексты новых песен, исполняемых по радио. Он подробно
расспрашивал о моей жизни, а зачем он сам поступал на физфак, я так и не
понял. Жил он до определения в общежитие в моторных отсеках лифтов, в
университете, пробираясь туда самыми хитрыми путями. Питался он одной кашей
и чаем, поэтому денег тратил крайне мало. У него была запрятано сто рублей
одной бумажкой, и вдруг она пропала.
Видимо, относясь ко мне с доверием, он взволнованно стал выспрашивать мое
мнение относительно возможного похитителя. Нас в комнате было пятеро, и я
терялся в догадках. Он упорно думал на одного парня. Я не соглашался -
человек тот был по натуре открытый, да и регулярно получал переводы из дома.
В конце концов все пошли в милицию на первом этаже общежития. Все вынули
свои деньги. Мой сосед тут же схватил сотенную купюру у подозреваемого им
парня и заявил, что это его деньги. Капитан предложил разобраться самим,
если не хотим, чтобы он вызвал собаку и завел уголовное дело. Вернулись в
комнату, парень тот сознался и просил никому не говорить, видимо опасаясь
оглашения случая в приемной комиссии. Тут я подивился той степени наглости,
которой может достигнуть человек. Десять минут назад этот парень клялся и
божился в своей честности, бия себя в грудь. Предлагал свои деньги, если у
обворованного они последние. Мне было просто неловко, что мы его тащили в
милицию. И вот какой поворот - неожиданный и прискорбный. Купюра та,
оказалось имела масляное пятно, известное только хозяину, почему он и не
отступил от своего обвинения, а вор ведь почти убедил всех в своей
невиновности. Такие уроки лицемерия не каждый день получишь.
Первый экзамен - сочинение, я завалил, а сосед мой получил тройку, но
математику тоже завалил. На последнюю отвоеванную сотню он купил себе сапоги
и пластинку Рашида Бейбутова. Я проводил его на вокзал. Он без билета
пробрался в поезд и укатил куда-то в Сибирь.
Забрав документы, я пошел во ВГИК и узнал о порядке поступления на
сценарный факультет. Сухие листья под ногами скребли асфальт площади перед
ВДНХ и состояние было каким-то подвешанным. Для творческого экзамена у меня
были написаны два сценария и несколько рассказов. Поехал на родину в
Спасск-Рязанский - заняться подготовкой к зкзаменам, очухаться и
осмотреться. Там-то меня и взяли...
П.Л. Капица, изучая общество, как-то определил критерий его состояния и
за основу взял три показателя: национальный продукт, продолжительность жизни
и количество заключенных. Тогда я такого анализа не знал, но по всему
виденному определял - неладно в нашем доме.
Вернусь к Уфе. Вызвали на этап. Надзиратель свел меня на первый этаж и
сунул в обшарпанную камеру налево по коридору. В ней оказалась вторая дверь
с выбитым глазком. Через эту дырку я мог видеть помещение вроде прихожей,
где стоял стол с кипой формуляров и рядом стоящего навытяжку офицера, как бы
исполняющего торжественный ритуал. Он брал папку и зачитывал фамилию.
Надзиратель открывал дверь и выкрикивал ее в камеру напротив. Через какое-то
время появлялась девица с вещами и отвечала на обычные вопросы: статья,
срок? Кокетничая с офицером, с улыбочкой отвечали - 15, 12, 8, меньше я не
слышал, в статьях ничего не понимал, а чему веселяться эти кокотки не мог
понять. Они будто соревновались в своей безмятежности. Внимательно изучая их
лица, интонации, жесты, я ни в одной не заметил следов порока. Во время пути
до Челябонска они, проходя по коридору "столыпина" в туалет, совали мне
махорку в газете через решетку. Курить в купе положено по одному, а я был
один и вовсю этим пользовался. По прибытию в челябинскую пересыльную тюрьму
надзиратель повел дворами, а сорок семь преступниц в другую сторону. Внутри
здания повел вдоль стены, где двери были одна рядом с другой, и отомкнув
последнюю, предложил заходить. Оказалось это ниша с узенькой скамеечкой по
ширине двери.Я сел, железная дврерь захлопнулась перед носом. Спина
упирается в стену, а колени упираются в дверь. Не понимая, что бы это
значило, я быстро достал махорку, скрутил папиросу и после доброй затяжки
начал кулаками колотить в дверь, задыхаясь и кашляя. Дыму некуда было
выходить. Когда надзиратель открыл дверь, дым устремился в помещение.
Видимо, привыкнув к такого рода поведению нервничающих наивных новичков, он
даже не стал делать замечания, а просто снова захлопнул дверь. До сих пор,
когда через тридцать лет я все это вспоминаю, наивность не покинула меня, и
мне кажется, когда человек теряет это свойство, он умирает. Сколько их,
серьезных мертвецов, топчут землю и портят жизнь нервным людям. После
долгого сидения в этой конуре, повели в баню. Одежду забирают в "прожарку".
Ее насаживают на крюки, вроде тех, что раньше были в мясных магазинах для
подвешивания туш, и делают в ней рваные отверстия. Ботинки отдельно. Голого,
надзиратель привел меня в отделение бани с двумя каменными скомейками и
размером в небольшую комнату. Наполняю таз водой и слышу шум и звон тазов за
второй дверью в мое отделение. Дощечки на филенки двери имели щели, и можно
было заглянуть в соседнее отделение бани. Сопассажирки со смехом заполняют
отделение и разбирают тазы и шайки. Одна другой краше. Не отрываю глаз и
начинаю волноваться. Окатил себя ушатом воды - и опять к пункту наблюдения.
Глаза разбегались, а все-таки постоянно задерживались на красавице возле
ближней скомейки. Она поставила ногу в таз и неспеша ее массировала.
Белоснежная, в ярком свете бани, она наполовину была скрыта черными как
смоль волосами, и только белый локоть иногда прорывался сквозь этот зановес.
Когда же она, откинув волосы, направилась в мою сторону, улыбаясь, не
замечая догляда, и я увидел ее лицо и грудь, надзиратель открыл дверь и
начал меня торопить. Дай, прошу, поглядеть, когда я еще их увижу, не знаю.
Уперся и ни в какую, они сейчас выходить будут, пошли. Так я и вышел -
мокрый, голый, возбужденный, на глаза выглядывающих из гардероба зычек -
прожарщиц. Стыдно и неловко, будто взяли тебя и выставили на позорище. Будто
отняли, без права, неположенное брать никому.
Из Челябинска погнали сразу. Позже я увидел в нашем деле две или три
телеграммы о том, почему меня задерживают с этапированием. Потеряли в Уфе.
Требовали ускорить. В Новосибирск привезли часов в пять утра. В пути меня
поразил мужик, приговоренный к смертной казни. Везли на расстрел, а он вел
себя так, будто едет на работу. И был-то он в рабочей одежде. Даже анекдоты
рассказывал.
На перроне нас разделил конвой, рассортировав всех пассажиров, меня и
дивчину повели в какой-то тупик. Команда: взяться под руки. Мы взялись и
прижали локти друг друга к ребрам с радостью. Торжественно шествуем по
перрону под конвоем и вопросительными взглядами окружающих. Едва ли ей и мне
придется пройтись вот так по перрону с "торжественным" караулом. Мы,
прижимаясь локтями, говорили о своих делах и не обращали внимания на
окружающих. Она рассказывает о своем преступлении - украла из зависти в
общежитии модные туфли у соседки и уехала к себе в деревню, где ее и забрали
и теперь этапируют в Барнаул на суд.
Нас в тупике встречает новый большой конвой с автоматами и оцеплением.
Вдалеке маячат солдаты с собаками. Увидев нашу пару, как на прогулке, они
стали роптать. Их подняли по тревоге для осуществления конвоя особо опасного
преступника, которым я числился. Разбудили и подняли среди самого сладкого
сна. Естественным было их огорчение при нашем появлении. В свободной руке я
нес выданною ей буханку хлеба и две селедки в бумаге. Больше у нее ничего не
было. "Столыпин" стоял в тупике - холодный. Нас поместили в соседние купе.
Солдаты бегали, пытаясь растопить вагон. Гадали, когда подцепят к
барнаульскому составу. Прицепили к проходящему, и мы поехали. Не знаю как
солдат определил важность моей персоны - по конвою, или он имел доступ к
формулярам, но любопытство его раздирало и в конце концов он прильнул к
решетке моего купе и спросил, за что посадили? Отвечаю ему имитируя акцент:
"Дишчиплина есть надо, любопитство есть не надо". Их инструктировали, что по
58 статье - все шпионы. Солдат отшатнулся, подумал, и стал дергать себя за
ремень, показывая на меня. Я снял ремень и просунул ему за решетку. Он
повесил его в проходе и обещал отдать по выходе. Дорога длинная, вагон
пустой и теперь солдаты стали приставать к моей соседке. Мне было слышно,
как она протестовала и сопротивлялась. Загрохотал кулаками в переборку и
стал кричать: "Жалоба! Жалоба!". Они отстали от девушки и угомонились, но
один из них подошел к моему купе и злобно погразил. Все-таки была надежда на
то, что они обязаны доставить этапируемых целыми и невредимыми, и не
представлял себе, как он сможет исполнить свои угрозы. Видимо, руки его на
этот счет были укороченными, но обида на мое вмешательство кипела в нем и
других негодяях.
После передачи нас из вагона в "воронок" меня сунули в бокс у входа, а ее
в салон. Вначали ее увезли в уголовную тюрьму, а затем меня - во внутреннюю
КГБ. Сопровождали нас в пути все те же вагонные надзиратели. Я ждал подвоха,
и, будучи человеком неопытным не знал, откуда он может прийти. Когда они
грозили, я назвал их козырьками блестящими, позорными, и не более. При сдаче
меня во внутренней тюрьме "козырек" открыл дверь моего бокса, это такая же
конура, как в Челябинске, стал ждать, когда я из нее буду выходить. Только я
сунул голову в проход, как он долбанул сапогом по этой двери. Надеялся, что
попадет по роже, но я отскочил, а снизу, с земли, офицер стал выяснять,
почему задержка? Мне ничего не оставалось, как показать обидчику язык.
Барнаульская тюрьма КГБ прияла меня обычным путем. Тщательный обыск и
долгое раздумье шмональщиков о шурупах в моих "стиляжных" полуботинках.
Вывернуть их, так подметки отваляться, не вывернуть, допустить нарушение
инструкции о недопущении металлических предметов при арестанте. Все же
решили оставить, посчитав, что мне не имея отвертки, их вывернуть не
удасться, и всякое злоумышленное действие с помощью этих шурупов с моей
стороны исключено.
Сразу после того, как меня поместили в камеру, я потребовал врача и,
когда он пришел, заявил о полном недомогании. Врач послушал легкие,
посмотрел язык, и дал три дня отдыха, то есть освобождение от допросов.
Прогулки, однако, разрешил. Это мне и было нужно. Оглядеться, обвыкнуть в
новом состоянии подследственного, и подумать. На первой же прогулке, где
мог, наклепал протекторами следов на асфальте, написал, чиркая подметкой
незаметно от надзирателя - "я коммунист преданный" - надеясь, что ребята,
если они здесь, поймут мою позицию на следствии. Надпись, должно быть
убрали, а мои следы на снегу по сторонам пргулочного дворика со стенами
пятиметровой высоты из бетона и входной дверью с глазком, остались. Для
верности, с разбегу, и на стене тюрьмы оставил свою "печать".
На следующий день надзиратель уже не через глазок, как на первой
прогулке, наблюдал за мной, а сидя на ступеньке у двери, закутавшись в
полушубок. Ребята в тот же день "сообщили" следователю о моем прибытии, и
это путало его "игру".
Надзиратели получили нагоняй за растяпистость. За три дня отдыха мною
было установлено количество людей, содержащихся в этой небольшой тюрьме, по
количеству кусочков мяса, величиной в половину спичечного коробка и мокрым
местам от них, аккуратно разложенных на разделочной доске и сбрасываемых в
миску с супом. О пребывании в тюрьме Николая Семенова я узнал по
выставленным им для ремонта, возле двери, ботинкам, а Тюрина по подчерку.
Это случилось так. Когда врач уложил меня на кушетку в надзирательской и
стал осматривать, вбежали два надзирателя и, волнуясь, стали вместе читать
бумажку у самой лампы. Бумажка была повернута ко мне обратной стороной. Была
это жалоба или просьба, я не понял, но бумага просвечивала, и я сразу узнал
подчерк Арнольда. Конечно растяпы. Во время пути и отдыха я все думал о
следователе. Так хотелось, чтобы он был умным и справедливым, способным
понять мои добрые намерения и помыслы во всех поступках, словах и планах.
Коли уж человека назначили следователем, думал я, он должен быть таким. Все
добросовестно разберет и прямо доложит о совершенной ошибке, нас освободят
из-под ареста, а виновным придется отвечать. Впечатление же после первого
допроса было крайне неприятным. Стало ясно, что следователь врет, глуп,
видимо плохо учился там, где этому делу учат. Допрос был вроде знакомства. Я
выяснил для себя, чего от него ждать, а он - что из меня можно выжать для
сложившейся уже концепции дела.
Когда я ехал в Барнаул по распределению, в поезде была супружеская пара.
Жена жаловалась соседям по купе на досрочную отставку ее мужа со службы
особиста. В войну, мол, работал усердно. Для всех война кончилась, а для них
продолжалась. Он и в Прибалтике усердствовал против лесных братьев. Каждый
почти день, говорила она, гробы в клубе с нашими друзьями. А теперь мы не
нужны, все выжали. Сколько же им можно было убивать? Они же остановиться не
могут. Про таких на Руси говорили: "Чужая душа - копейка, и своя душка -
полушка".
В свое время при знакомстве с городом мне сообщили новость, что
прекрасное капитальное здание, выстроенное напротив Алтайского крайкома
партии для КГБ, передано под медицинский институт. Там шла переделка
следственных кабинетов и подвалов в аудитории и лаборатории, так что
впоследствии о мрачном предназначении этого здания осталась только
прекрасная телефонная связь института с городом, в которой ничего не трещало
и не сдваивало разговоров. Поэтому мы и были теперь в старом здании КГБ.
Было понятно, что эта "теневая армия" выжидает дальнейшие события, и
сорваться на каком-нибудь пустяке опасно для служащих. Поэтому следствие
велось с соблюдением правил. Регулярно в дела вставлялась докладная с
просьбой продлить время следствия, так как все политические дела по закону
должны быть рассмотрены в десятидневный срок. Разрешение на продление
давалось легко.
Когда Николай Семенов перед передачей его дела в суд решил пошутить над
ними и отказался ставить свою подпись, сославшись на отсутствие важного
документа, они всполошились. Какого, какого документа? Николай пояснил -
доноса! Тут они заулыбались и объяснили, что этого-то им совсем и не надо.
Выслушав объяснение, Николай подписал бумажку словами их лексики: Мол,
Имярек в подшитом и прошнурованном виде передается в суд, чем окончательно
их успокоил. (Пишу "их", так как прокурор и следователь практически
единомышленники и соратники. Существо дела им было не нужно, а его гладкое
завершение входило в задачу обоих, поэтому прокурор Пушкарев все время
маячил на следствии). На первом допросе я спросил следователя, нас ведь там
в подвале меньше тридцати, а ваш кабинет 204-й, да еще сколько на других
этажах, чем же вы тут занимаетесь? Он тут же рассеял мое заблуждение и
разъяснил, что двести означает этаж, а кабинет всего четвертый по счету. Но
по тому как он вздрогнул после моего заявления о количестве арестантов, мне
стало понятно, что надвигается новая вздрючка надзирателям за общение с
арестованными. Они же станут искать источник полученной мной информации, и,
не отыскав его, отыграются на всех сразу. Холопское положение надзирателей
было неприятно. Ведет, например, тебя здоровяк в туалет, и, когда ты сидишь
над дыркой, не отрывает от тебя глаз, так положено. В бане, раз в десять
дней, тоже сидит одетый и глазеет на тебя, пока не помоешся. На прогулке
теперь - наблюдение в упор. Как-то я разбежался, сделал два переворота
вперед, и, возвращаясь назад - рондат, переворот с поворотом. Надзиратель
тут же подбежал, схватил за руку: не положено! Что, зарядку, разминку не
положено? Нет, зарядка разрешается, но не переворачиваясь через голову.
Приседания, разведение рук и другие спокойные упражнения. Видимо они
опасались, что я разбегусь и размозжу череп о стенку, или подпрыгну и сделаю
то же самое ударом о славную землю. Это не входило в мои планы, но желание
почувствовать себя свободным, хотя бы в движении, когда тело этого требует
насущно, после пребывания в камере и на идиотских допросах, вынужденное
безделье унижает и утомляет, нужно порезвиться как коню. Когда не хочется
читать, и в голове, перебивая друг друга, теснятся мысли, лучше всего
ходить. Это создает ощущение занятости. В замкнутом пространстве камеры
можно сделать только четыре шага. И каждый раз надо поворачиваться лицом к
одной и той же стене. Это необходимо, иначе закружится голова. Последний шаг
завершается перенесением центра тяжести на шагнувшую ногу и некоторой
задержкой в этом положении. Затем ногу в ритме ходьбы возвращаешь назад, и
после двух шагов эта же процедура повторяется у противоположной стены. Так
мягко ходят тигры по размеру клетки.
Так же ходил наш преподаватель в техникуме. От стены к стене, все время
поворачиваясь к классу. Говорил он, не произнося ни одного лишнего слова, и
необыкновенно тщательно делал чертеж на доске, так что небрежно перечертить
его себе в тетрадь было просто невозможно. Здесь, в камере, я понял, где он
научился такой мягкой маятниковой походке и немногословию. Стал вспоминать
наших преподавателей. В войну их перебило много, и спустя пять лет после ее
окончания, сформировать преподавательский корпус было нелегко. Знания мои
после семилетки и исключения из восьмого класса были скудны., а судьбе было
угодно послать меня на приемные экзамены в техникум к старому преподавателю
математики. Он плохо видел и не лучше слышал и, как я заметил, оценивал
ответ по бойкости. Сообразуясь с таким восприятием ответов, я стал во всю
силу стучать мелом по доске и, закончив в хорошем ритме стук, сказал: вот
так! Он похвалил, и, с сожалением, глядя на доску спросил, почему же
письменную работу мне не удалось выполнить. Ссылка на головную боль и
волнение его удовлетворили, и он, как бы извиняясь, поставил мне в
экзаменационный лист среднюю за письменный и устный экзамены минимальную
положительную оценку. Звали мы его "парашютистом" за абсолютно лысую голову.
Однажды я зашел в преподавательскую и хотел обратиться к нему за
разъяснением задачи, но меня тут же выпроводили и отругали за то, что я
посмел беспокоить уставшего человека. До революции он преподавал в Сарбонне,
а теперь учил нас.
Теоретическую механику у нас вел привлеченный по партийной линии и
прошедший войну артиллерийский офицер. Он был специалистом по баллистике, но
механику не знал совершенно, или делал вид, что не знает.
Начинал занятие он с перечисления номеров задач в учебнике, и обещал тому
кто решит, купить десять пирожков. Конечно никто решить не мог, и со
словами: "очень жаль, придется самому съесть", он занятия заканчивал.
На экзамене мы все трепетали. Боясь из-за незнаний потерять стипендию, но
он задавал только один вопрос: "Почему мы победили Германию?". При этом был
так пьян, что отметку ставил сразу на три строчки в ведомости.
Где бы мы ни учились, обязательно кто-то из преподавтелей запоминается
навсегда. Был у нас педогог, который вел курса режущего инструмента. Вроде
скучнее курса не выдумаешь. Он же умел всю группу держать "ушки на макушке".
Всегда стремительно появлялся в аудитории, и прямо с порога начинал свою
быструю импровизацию. Например, весело начинал о фрезах: "Вот мы и до фрез
дошли!". Мы с ходу включались в занятия - игру. Что такое фреза? - Это
многозубый инструмент! - Почему она так называется? - Потому что "ди фрезе"
по-немецки значит "земляника" (неважно, если это вовсе не так!). А земляника
какого рода? Кричим: "Женского!" Правда был земляника и мужского рода. Где?
- У Гоголя! - Правильно! Но все-таки земляника женского рода. А как смотрят
на мужчин? - Сверху вниз. - А на женщин? - Снизу вверх. Он ставит фрезу на
ладонь и говорит: смотрим на фрезу снизу вверх. Если виток зубьев идет
вправо, значит это правозаходная фреза, если влево - левозаходная. И вот в
такой манере обо всех инструментах. Запоминалось превосходно.
В школе всю войну и после нее учителя тоже были самые разные и зачастую
случайные. Безнадежные мои знания по русскому языку вынудили учителей
оставить меня "на осень". То есть, за лето надо было подучиться, а осенью
сдать экзамен в следующий класс. Подучаться определили к бывшей
преподавательнице классической гимназии Суворовцевой (забыл, к сожалению,
имя-отчество). Строгая пожилая женщина в пенсне, всегда подчеркнуто
тщательно одетая. Она пожаловалась маме на мою небрежность в одежде. Я
прибегал к ней с солнцепека на озере, в одних штанах, босой и без рубашки.
Это ее шокировало. Садился на уголок огромного старинного письменного стола
и начинал писать под диктовку. После зноя меня начинало колотить от
холодного пота и постоянной прохлады в полутемной комнате. На этот раз было
правило о "кое", "либо" и "нибудь", которые всегда надо писать через
черточку. После разъяснения правила началась диктовка. Через плечо она
наблюдала за моим "творчеством". Отошла и так горько сказала: ну что ж, и
капля камень долбит. Тут-то я и вспомнил про эти черточки. Больше я к ней не
пошел. На этом мое подучение кончилось. Однако, правило о кое, либо и нибудь
запомнил на всю жизнь.
Через несколько дней поздно вечером в мою двухместную камеру приводят
крепкого парня с матрацем в руках, одетого в робу сварщика. Парень бросил
матрац на койку, откинутую от стены, как крышка сундука, и, не обращая
внимания на меня, сел на ее край, потом открыл парашу (бочку), крышку, левой
рукой наощупь, положил за свою спину на койку, и наклонясь над парашей, стал
плакать. Слезы текли, капали в парашу, а он никак не мог успокоиться. Я
выжидал в растерянности, не зная, как помочь человеку. Впервые в жизни видел
такое искреннее поведение в горе. Он выплакался, нащупал крышку, закрыл
парашу и сел поперек койки. Тут я попробовал заговорить с ним. Мол,
разберутся, и что же так сразу расстраиваться, успокаивал я его. Он, не
отвечая, задал мне вопрос. - Ты в первый раз?
Отвечаю: в первый. - Вот поэтому ничего и не знаешь. Здесь не
разбираются. Это конец.
Живой и активный парень, он женился еще до армии, обзавелся ребенком. Во
время службы подрался на танцплощадке и получил три года за хулиганство.
Жена нашла другого. После отбытия срока он вернулся в Барнаул, вновь женился
и имел уже двух детей. Выплата алиментов, низкая зарплата, невозможность
подработать прив
...Закладка в соц.сетях
