Жанр: Политика
Малый срок
...й настил в обратном направлении от военкомата я
сам пройти уже не мог. На счастье она оказалась поблизости.
Тут я дернулся за записной книжкой. Нашел карточку и спокойно заснул.
Утром позвонил брату в Москву и рассказал о своей беде. К моему удивлению он
обрадовался и, поздравив меня, сказал, что я могу быть спокоен, поскольку он
и за меня тоже отслужил. После пятого класса он поддался на агитацию и уехал
учиться в школу юнг на два года, после которой пять лет отслужил
рулевым-сигнальщиком и теперь с запозданием продолжал учебу. Подумав, я
больше не возвращался к мысли об армии.
Первый мой начальник, главный конструктор Д. Г. Кравченко произвел на
меня хорошее впечатление сдержанностью, доброжелательностью и тактичностью.
Завод, кроме литейки, состоял из деревянных цехов и только строящийся
сборочный был кирпичный и высокий. Не успел я толком ознакомиться с
производством, как направили на уборку урожая в Кулундинскую степь.
Только законченная строительством железнодорожная ветка была спешно
сдана. Мы ехали в товарных вагонах. Сидя в дверных проемах и от возбуждения
болтая ногами (они болтались вдоль всего состава) мы рисковали вывалиться от
постоянных толчков неровного пути. Песни, анекдоты, выпивки, осановки, драки
- разное было в дороге. Добрались до пункта назначения и наша группа от БЗМП
была направлена в колхоз Михайловского района. Привезли нас на "бригаду" в
десяти километрах от центральной усадьбы, где мы и проработали до холодов.
По выходным дням полагалась баня в деревне и ночевка в избах. "Бригада" -
это деревянное строение со сплошными нарами внутри и столовая в виде навеса
возле стерни. Иногда к нам приезжала кинопередвижка. Помню, одна из поварих
не запоминала лиц актеров и поэтому не понимала смысла отдельных эпизодов и
фильма в целом. Восторг у нее вызывали только любовные сцены. Тут она
хлопала себя по ляжкам и кричала: "Ятит твою мать - цалуются!".
Местные жители и колхоз были для меня, привыкшего к мсштабам Рязанской
области, в диковинку. Меньше сотни колхозников, а земли три тысячи гектаров.
Табун лошадей в триста голов, огромные бахчи, леса из прекрасных сосен. Жили
все равно бедно. Этот год был исключением. Урожай большой и с больших
площадей (это было начало целины), платит колхоз и МТС : зерном и деньгами.
На зерно - любые дефицитные тавары. Местные жители, не привыкшие к таким
заработкам, в первую очередь накупили мотоциклов и трещали ими по всем
дорогам, хотя других насущных забот было немало. Люди здесь широтой были
подстать просторам своей земли.
Позже стали прибывать помощники с других мест. Со своими комбайнами и
тракторами. Прибыл и украинец, как с картины о запорожцах, полный
достоинства с длинными висячими усами. Говорил, что уже заработал 120 тысяч.
Закончил косовицу на Украине, погрузился на эшелон, по дороге сняли в
Курской области, там закончили уборку и теперь уже здесь, вновь на работе.
Работал он неистово, косил сцепом - сразу двумя комбайнами. Если опаздывала
машина за зерном, а бункеры полны, он останавливал сцеп, давал сигнал сирены
в воздух, де предупреждал, ссыпал оба бункера не землю и продолжал косить.
Платили с гектара. Было видно, что весь урожай не вывести и не сохранить.
Кормили нас хорошо, но денег не давали. Поэтому перед моим днем рожденья
я договорился с бригадиром, и вечером с солдатами, загрузил на току машину с
прицепом повыше, и отправился на элеватор. По пути подъехали к дому
обходчика и пошли на переговоры. Быстро заполняли мешки и таскали их в
сарай. Пшеницы в кузовах заметно поубавилось. Обходчик отряхнул руки, достал
из кармана пачку денег и передал ее мне. Я сунул ее в карман гимнастерки,
где она и пролежала до дня рожденья. В тот день , после бани и ночевки в
деревне, мы всей группой направились к корчмарю-киргизу на краю деревни. Он
с радостью принял толпу человек в двадцать и стал суетиться вокруг боченков.
Пачку денег он оценил на глазок,и, не считая ее, сунул под прилавок. Выкатил
новый боченок, притащил разную тару и закуски. Пока мы бражничали, он
заполнял тару нам в дорогу, видимо по опыту зная, когда мы начнем
разбредаться. День был теплый и ясный. После тостов и общего возлияния мы
разделились на отдельные компании и, прихватив с собой вина, через бахчи
неспешно побрели в сторону бригады. Арбузы были спелые и сладкие, а дыни еще
вкуснее. По дороге закусывали дынями, а арбузами только мыли руки. Многие
позасыпали на бахче и только к вечеру собрались на "бригаде".
Работал я вначале на копнителе в паре с инструкором райисплкома. Он был
пожилым человеком и я удивлялся его упорству. Копнитель - это прицеп к
комбайну в виде арбы на двух колесах, между которыми поворотная платформа.
Когда мы стоим у комбайна спиной к поручням, она в горизонтальном положении,
и солому, вылетающую из комбайна , мы подхватываем вилами и равномерно
распределяем по всей площадке платформы. Когда же копна готова и мы
приближаемся к ряду копен, надо бежать на ее противоположную часть и,
держась за поручни, весом своих тел опрокидывать ее, тогда копна сползает на
землю. После этого мы бежим опять к комбайну и ставим ее в горизонтальное
положение. Так весь день. Казалось бы все просто. Однако самая трудность
была в постоянных ветрах. Когда ветер дует в мою сторону, а стоим мы под
самым хоботом, то извергаемая из него салома с половой и пылью лезет в рот,
в нос, через очки в глаза, в уши, и дышать нечем. Повязанный платок тоже
мало помогает. Тут уж ничего не видишь и механически машешь вилами. Когда же
комбайн разворачивается и ветер в сторону напарника, тут отдыхаешь и
смотришь на его мучения, только временами, превышая голосом грохот узлов и
лязг цепей, орешь: "Пошел!" - и мы бежим в конец платформы и сбрасываем
копну. После очередного поворота комбайна я еще могу видеть как напарник
сморкается, глотает воздух ярко- красными губами на черной от пота и пыли
роже, прочищает уши и протирает глаза с белыми кругами вокруг них от очков.
Не знаю как инструкторам исполкомов, а конструкторам полезно работать на
таких дурацких работах. Занимаясь позже различного рода механизацией, я
старался всегда ставить себя на место того, кто будет пользоваться моей
техникой..
Или следующая моя работа - прицепщика. Сидишь как пешка на сиденьи плуга,
глотаешь пыль и только в конце борозды, через полчаса, а то и больше,
нажмешь на крючек, чтобы поднять плуг, а затем опустить.
Такого рода работы возникают там, где есть наплевательское отношение к
производительности труда, к труженику, к делу вообще. Работа на
ДТ-54-тракторе - тоже была нелегкой. За день так надергаешся этих рычагов,
что к вечеру руки не сгибаются. Всегда удивлялся тем, кто выдумал такие
машины и механизмы. Или сами не испытали их как следует или у них нет
совести.
Еще на преддипломной практике в Чимкенте мне впервые пришлось увидеть как
ребята в общежитии завода делали себе "мастырки". На блатном языке это
значит увильнуть от работы путем нанесения самому себе травм. Прямо над
электрической плиткой обжигались участки кожи на руках и ногах - чтобы
получить больничные листы. Конечно такие крайние меры вызывали неприязнь. С
детства приученный работать и находить в работе настоящий, истинный интерес,
я не мог такие действия одобрять. Помню как меня покоробил афоризм - лучше
быть стройным лодырем, чем горбатым ударником. Впервые я его услышал от
колхозника и воспринял как предательство общего дела. Всех нас старались
вырастить стандартными недоумками, обманутыми и обреченными!
По возврашении в Барнаул мы застали недостроенный сборчный цех, по всей
площади засыпанный пшеницей слоем метра в три. Она была влажной, и надо было
ее постоянно лопатить от возгорания. Эта работа продолжалась до тех пор,
пока всю пшеницу не вывезли.
Незадолго до моего приезда в Барнаул ,в городе произошли трагические
события. Люди долго не могли успокоиться и все жили под впечатлением тех
дней. Отряды стройбата, где по большей части служил народ южный,
основательно заполнили город. Было и хулиганство с их стороны. Каждый случай
связанный с "черными", раздувался в воображении обывателей до крайних
пределов. Многие на рабочем месте, перебирая в голове слухи, думали: "Я тут
пашу, а там мою дочь насилуют". В один день остановились станки на
Трансмаше, на других заводах, и озверевшие люди с прутьями и цепями,
распахув ворота, высыпали на улицу. Останавливали транспорт, из трамваев
вытаскивали солдат и били. С нашего завода никто не выходил. Кладовщица из
инструменталки рассказывала, как на ее лежащего прямо на трамвайной
остановке сержанта-кавказца били железками по голове до тех пор, пока он не
перестал шевелиться. "Молоденький такой паренек, - говорила она плача. И
значки у него - отличник, разрядник". Один перемахнул через забор и забежал
в цех. Его спрятали в кладовке, дрожащего от ужаса. Наехали машины КГБ и
МВД, скорая, пожарные, но непоправимое уже произошло и звериные инстинкты
были удовлетворены.
В отделе я стал девятым по счету сотрудником. Завод пока выпускал старые
конструкции прессов, а предстояло осваивать и разрабатывать новые сварные
конструкции и линии. Работа меня захватила.
Темп жизни, во время учебы в Москве стал для меня привычным и здесь я не
хотел его изменять. Там - занятия в техникуме, лекции в институте (успевал
слушать) тренировки, чтение, общественная работа, кино, цирк, театр, общение
- дни были заполнены. Возвращался с тренировок (в 12 часов лифт отключали) и
с трудом поднимался на высокий шестой этаж. Здесь в спортивную среду я вошел
сразу. Работа заменила учебу. С самостоятельными занятиями было сложнее. В
общественную работу тоже пока не включился.
Моими соседями по общежитию стали недавние выпускники ремесленного
училища. Все они работали в литейном цехе и грязные были постоянно -
формовщики стерженьщеки, обрубщики. Живые и любознательные детдомовцы -
татары, чуваши, мордва - они, казалось, знали все тюркские языки и, когда
приходили с базара, рассказывали, что там говорят казахи, горно-алтайцы и
другие. Физически недостаточно развитые, ребята на тяжелых работах уставали.
Правда зарабатывали больше инженеров. Больше их зарабатывали только возчики
на лошадях. Возили они заготовки и детали из цеха в цех, но на каждую ездку
составляли наряд - погрузка, разгрузка, транспортировка и за месяц
набиралось хорошо. Ребята грязными были потому, что в цехе не было даже
душа. Я написал в многотиражку заметку о душе. Художник нарисовал
карикатуру, как из его сетки сыплются резолюции. Тем и кончилось. В
общежитии умывальники были в неотопляемых коридорах и все промерзали.
Умывались утром снегом.
Каждый вечер соседи по общежитю засыпали меня массой вопросов и прсьбами
что-нибудь разъяснить. Много было языковых проблем. Когда говорить "зачем" и
когда "почему"? Или как понимать "изобилие"? Отвечаю, что это когда всего
избыток, всего хватает, все есть, чего хочешь. Думают, затем Вакиль говорит:
"Тогда старик нам неправильно сказал". Что неправильно? "Он сказал, что все
у нас есть, только изобилия не хватает". Так и не разобравшись они стали все
называть полюбившимся им словом - "изобилие". Через несколько дней
переделали его в "избили" Пришли и говорят: "Толич, избили, избивают. Вчера
эта форма 25 рублей стоила, а сегодня 15 рублей. Как так? Изобилие?"
Избили... Как тут объяснить? С хитрецой спрашивают - почему узбек днем
звезды видит, а мы не видим? И смеются над моей растерянностью. К осени
следующего года их всех забрали в армию.
Жизнь входила в новое русло и складывался новый ее режим. Работа,
тренировки в спортзале "Динамо" в секции гимнастики, занятия в городской
библиотеке, литературное объединение в редакции краевой молодежной газеты
"Сталинская смена" ( как зловеще звучит это теперь) стали заполнять мое
время. Одну ночь в неделю я не спал, а до утра занимался за столом в
общежитии и шел на работу без всякого утомления. Часто такими ночами я
выполнял роль пожарного. Ребята действительно уставали в чаду литейки,
копаясь в ямах с формовочной землей. Часто засыпали даже во время работы,
пригрешись на этой теплой уютной земле в яме. Любимой шуткой у них было -
зацепить сонного краном и поднять. Возвращаясь домой и перекусив кто как (я
так и не видел, чтобы кто-то готовил себе еду, хотя плита все время
топилась), они за разговорами и засыпали. Курили почти все. Подушки у нас
были ватные, и часто, заснув с папироской в зубах, парни эти подушки
поджигали. Смотришь - дым идет, а куряка отвернулся и спит. Подхожу, заливаю
кружкой воды и опять за свои занятия. Однажды все спали и пажар зашел уже
далеко. Проснулись сразу многие от дыма. Все легли на пол под кроватями,
шумим: "у кого горит?". Не можем найти источник дыма. Распахнули дверь.
Лампочки сквозь дым не светят. Потом оказалсь - загорелись валенки на плите
и ватная одежда.
Но однажды привычная жизнь изменилась. В нашу комнату вселили еще
двадцать человек уголовников.Комендант сказал о трудностях с жильем и
попросил временно потерпеть. Все были специалисты. Как они говорили -
сварщики республиканской категории. Большесрочники и зазонники, т.е. имели
большие сроки наказания, но работали без конвоя. Кочевали по объектам.
Первый день их пребывания еще был сносен. Правда, напились они все, ребят
повыкидывали на пол, а сами улеглись на их кроватях, но игры еще не было и
выяснения отношений тоже.
Впоследствии я проникся уважением к одному из них. Он не рассказывал о
себе, но просил собирать и хранить всю корресонденцию, поступающую в
общежитие на его имя. Писем приходило много. После их возвращения из
командировок мой знакомый первые дни не пил. Прочитывал пачку писем,
собранную мной, и садился отвечать. Я не читал получаемых им писем, но
случайно выхватывал куски из них, когда он отвечал. Часто письма были на
французском и русском языках. Одна корреспондентка писала, что не может
привыкнуть к этой "вольной" жизни - "Пишу на профсоюзном собрании - говорят
одну фальшь...". Закочив писать он говорил мне: "Запомни, никогда не попадай
в заключение. Никогда!". Судьбой не дано было выполнить его добрый совет.
Специалисты-зеки вдруг пропадали на неделю, а то и на две, а потом
возвращались с деньгами и начинался беспробудный гудеж с картами и драками.
Денег они зарабатывали много или еще где брали - этого я не знал. Приходишь
с работы, а на полу битые бутылки, кровь, кто-то валяется тут же, другие
спят, уткнувшись в стол; в своей блевотине, дым, чад, вонь. Ребята их
боялись. Обстановка стала напоминать мне жизнь на строительсте МГУ. Когда в
1950 году мой двоюродный брат А. Кочетков, демобелизовавшись, приехал на
строительство МГУ, а я приехал к нему в гости в поселок Черемушки и разыскал
комнату в бараке, где он поселился, то тут же был забран милиционером в
гражданском. Он не говря ни слова, взял меня за палец, надломив его в
суставе, и повел меня в милицию. Всю ночь я провел в отделении, а утром меня
выпустили. Оказалось, в комнате, куда я зашел, что-то украли, и милиционеры
забирали всех, кто в нее заходил ,для выяснения личности. Никому не
приходило в голову выяснить правомочность их действий.
Сооружение университета под руководством Берии было образцом крупного
строительства тех лет. Университет строился окруженный двумя колеями
железной дороги и сетью лагерей. Тысячи предприятий поставляли материалы и
оборудование. Позже работая после окончания Мосстанкина на заводе
стройкерамики, я слышал рассказы начальника конструкторского отдела
(отбывшего десять лет заключения), как было опасно не вовремя отправить
облицовочную плитку и некачественно ее изготовить. Все равно беспорядков на
строительстве хватало. Частые аварии, отступления от технологии и нарушения
техники безопасности. Лес кранов наверху каркасов требовал четкого
управления. Регулировщицы с флажками указывали, кому можно поворачиваться. У
каждого крановщика был громкоговоритель, и слышались постоянные перебранки.
Иная же крановщица, скучая в ожидании команды, на всю стройку затягивала:
"Каким ты был, таким остался..." - песню из вышедшего тогда фильма
"Кубанские казаки".
Вечером, по дороге в поселок, переходя через зловонную речку-сток
(канализации не было) вдоль колючей проволоки лагерей, можно было видеть
"кино": на стеклах бараков от внутреннего освещения шевелились тени зеков,
занятых расправой с насекомыми на всех ярусах нар. Сцены работы, когда двое
с лопатами, а двое с автоматами, на улице не вызывало никаких эмоций. Это
было нормой. Контингент, тогда двух поселков - Черемушки и Академгородок, -
тоже во многом состоял из бывших зеков и нравы не особенно отличались от
лагерных. Уголовщина витала в воздухе. Брат как-то пришел с работы пьяный и,
обнаружив кражу рубашки и авторучки, избил соседа по койке Г. и
окровавленного поволок в милицию. Милиционерам ничего не оставалось делать,
как составить акт об избиении и подготовить материал о заведении уголовного
дела. Г., в отличии от брата, опытный рецедивист и хулиган, знал много
законов. Били его часто, и для него это было привычно. Повынимает мясо из
кастрюль на общей кухне и сидит в комнате, ест его до тех пор, пока не
сломают дверь и не побьют. Однажды надул в скрипку своего соседа - надоела.
(Сосед, бывало, приходит с работы, берет скрипку и начинает играть и
спрашивать, что он играет. Когда не можешь отгадать - невозможно - он
начинает объяснять: "Ну как же ты не поймешь, это же "Не счесть алмазов в
каменных пещерах!"). Однако же в случае с братом получилась обида. На другой
день после избиения меня послали в Елисеевский магазин за провизией для
устройства мировой с милицией. Собрали кучу непроверенных облигаций, дали
денег и велели на деньги и все выигранное по облигациям накупить съестного.
Из магазина я на такси привез две большие плетеные белые корзинки (тогда еще
в них упаковывали) провизии и выпивки. Пригласили милицию, и после возлияний
акт был торжественно сожжен. Это и показалось Г. обидным. Он вскоре
изготовил из резины печать в рамке "Поликлиника при МГУ". Такой простецкий
штамп без всяких тонкостей ставили ставили на бюллетене. Этот штамп он и
передал брату. Как Г. и рассчитал свою месть, все и произошло. В тарелке с
уксусной эсенцией отмокали бланки несданных бюллетеней, а рядом шла
переписка с заполненных бюллетеней, где были указаны болезни. Кому в деревню
съездить надо - одна мзда, а кому "посачковать" - поменьше. Барак
забюллетенил. Г. Завербовался на север и уехал. Брата (не за подделку
документов - 3 года, а за растрату - суммировали все расходы) посадили на 10
лет.
В это событие вмешалось и женское коварство. Брат Сашка, по деревенски
Шурка, влюбился в москвичку. Их присылали на уборку сена к нам на рязанщину.
Она, красивая ,с товарками укладывала копны и удивлялась какие они большие и
думала, что это стога. Он -красвец с черным чубом -с шиком на конных граблях
подбирал валки для них. Расстались влюбленными и встретились в Москве, когда
он заехал к ней лихим моряком по пути на побывку. Она уже замужем за
офицером из военной академии. Он не может пропустить занятия и началась
тряска ревности троих влюбленных.
Когда возникла угроза ареста, милиционеры велели ему куда-то переехать и
его не будут искать. Свои ведь ребята - вместе пили на "бюллетени". Он тем
временем влюбился в другую и переехал к ней в Академгородок. Помогли
выправить новый паспорт, трудовую книжку и он на другой высотке монтирует
лифты. Случилось, его прежняя любовь увидела их ,счастливых, на пляже и
донесла. Во время обыска Вале, так звали его новую любовь, чудом удалось на
плите между кастрюль сжечь его паспорт. Посадили бы и тех, кто помог его
сделать. Она же их спасала, как и они его. Забирала его совсем другая
милиция.
Теперь же к нам в бараки приходили студентки МГУ для выполнения
общественных нагрузок, т.е. проведения политинформаций. Рассказы о палаче
Маккартуре и войне в Корее особенно никого не волновали, и слушатели, лежа
на койках, больше глазели на студенточек, чистеньких и застенчивых.
В центральном парке культуры и отдыха имени Горького, где мы часто
проводили свободное время, к закрытию, когда по трансляции Утесов с дочерью
пели - "До свиданья, до свиданья...Что пожелать мне вам на прощанье...
дорогие москвичи", - начинались облавы. Обычно проводилась поголовная
проверка документов.
В "Зеленом театре" на огромной открытой сцене шли постановки Большого.
Знаменитая Уланова исполняла партию в "Красном маке" и другие. Я тогда
впервые понял, какой тяжелейший труд у дирижеров. Разгоряченые на открытом
воздухе, они часто простужались, и из-за этого бывали отмены спектаклей.
Денег у нас учащихся не было, и мы старались проникнуть без билета.
Заборы освещались и дежурные милиционеры вылавливали ребятню и препровождали
к выходу. Удивляла меня культура московской милиции. Ведь ни разу я не
получил пинка ногой в зад. Однако способ был найден. В дальнем углу театра
был туалет. Надо было пролезть в него через вентиляционную трубу с крыши,
выпросить билет у галантного мужчины, что запомнился милиционеру и с его
билетом идти на скамейку. Так в 1951 г. мне удалось посмотреть все спектакли
ГАБТ в "Зеленом театре". Шпаны в парке было много. Особенно с примыкающих к
нему Воробьевых, теперь Ленинских гор, сплошь застроенных деревянными
домами. Самым неприятным ощущением осталась в душе подозрительность людей.
Подходишь к мороженице, а женщины начинают прижимать к себе сумки, мужчины
бросают неприязненные взгляды. Как тут убедишь, что это унизительно для
молодого человека.
На танцплощадке массовики-затейники выстраивали публику по парам во главе
с опытными танцорами, и по команде мы начинали передвигаться в танцах. Под
аккомпонимент баяна или духового оркестра. Основными были все "па-де".
Па-де-грас, па-де-патенер, па-де-спань, па-де-катр, а самым веселым был
краковяк. Тут пыль поднималась в сухую погоду, хоть землю и поливали. Вальс,
танго, в порядке исключения, фокстрот - были только на танцверанде за
входной билет
В дорогих заведениях сидели люди с деньгами, военные и восточные кутилы с
развеселыми и счастливыми дамами. Яркий свет и смех заплняли все залы этих
ресторанов, шашлычных и кафе. По газонам и лужайкам на подстилках, газетах и
просто на траве сидели компании. Отпечатывали бутылки с напитками и
закусывали пирожками или принесенными с собой прдуктами. Пьянство власть не
беспокоило. Все это было. Теперь мы в Уфе. ...Уфимская пересылка - это целый
город. Баня сплошь из душевых сеток на потолке. У входа дают кусочек мыла
размером с сахарный. Измылишь его - и к цирулю-брадобрею. Сидишь голый на
табурете с распаренной щетиной. Зловещего вида уголовник мгновенно
обмахивает тебе лицо опасной бритвой и щетину на ней стирает быстрыми
движениями о плечи рядом с шеей. Неприятное ощущение для новичков. На бане,
у входа, большой лозунг красными буквами: "Кровь за кровь" - это напоминание
о восстановлении смертной казни за убийство.
Большой развод после бани. Меня ведут за целый квартал в корпус новой
постройки, в одиночную камеру. Обычно камеры, где меняется народ, исписаны
всем, чем только можно нанести надпись. Моя была чистая. Позже, по другим
признакам, я понял, что попал в "крытую" - тюрьму, где отбывают одиночное
заключение. Прогулочные дворы - большие и малые с деревянными заборами. На
четыре двора одна вышка. Охранник на ней перевертывает песочные часы и
гуляй, пока песок не высыпется. Разглядываю надписи на заборах. Обычно
кто-то кого-то ищет, сообщает свой маршрут или судьбу. Одна надпись меня
развеселила. Неизвестный сообщал: "Я жеву ни харашо не плоха в среднем".
Молодец, подумал я, устроился.
Широко распространены подобные надписи в местах, где люди подвержены
душевной тоске, вынужденному ожиданию или другому томлению. Обилие их
существует в местах работы солдат перед дембелем, в туалетах, в райкомах
комсомола, перед получением выговоров или билетов, в местах скопления
туристов, на вокзалах и в других подобных местах.
Через неделю я нарушил правила - отогнул краешек листового железа на
козырьке, закрывающем окно. Хотелось посмотреть с высоты четвертого этажа на
окружающее. Перед глазами оказалось пространство, утыканное вышками, и как
соты - прогулочные дворы и дворики для одиночек. Все были заполнены
заключенными. Конец сентября не отличался теплом, публика была одета весьма
пестро. Я высматривал своих друзей. Тех , кто шел со мной по одному делу.
Авось окажутся тут же. Где они, мне было неизвестно. Возможность их ареста
мне была очевидна, но пути передвижения арестованных ведомы не нам. В
прогулочном дворе с любопытством рассматриваю толстого вальяжного мужчину -
на нем грязная тениска- сетка и соломенная шляпа. Представляю, как его
забрали прямо с пляжа в Гурзуфе или в Гаграх. Рядом с ним доходяг
...Закладка в соц.сетях
