Жанр: Политика
Президентский марафон
...т. Но позиция НАТО не претерпела
никаких изменений. Блэр слово в слово повторял мне все то же самое, что и
Клинтон месяц назад: мы прилагали максимальные усилия на переговорах в
Рамбуйе, чтобы найти политическое, мирное решение этой проблемы. Но то, что
Милошевич сделал с беженцами, действия с его ведома сербских военных и
полиции мы не можем позволить с моральной точки зрения...
Я спросил: а бомбежка колонны беженцев, в которой находились и албанцы,
и сербы, - что, тоже морально оправданна?
Блэр ушел от ответа. В конце разговора пожелал успеха переговорам
Черномырдина с Милошевичем.
...Переговоры топтались на месте. Бомбардировки продолжались. Югославия
постепенно превращалась в руины - в страну без электростанций, мостов,
промышленности, без административных объектов, без дорог, без топлива и
продуктов питания. Ежедневно пилоты НАТО делали до тысячи самолето-вылетов.
Перед ними ставилась конкретная цель: разрушить экономику страны. Чужой
страны.
13 мая ко мне в Москву со срочным визитом приехал президент Франции Жак
Ширак.
"Вы продолжаете безжалостные бомбардировки Югославии, а России отводите
роль натовского спецкурьера для навязывания ваших ультиматумов Белграду.
Неужели не ясно, что вы бомбите не только Югославию? - спросил я его. - Хочу
тебе сказать откровенно и по-дружески, - продолжал я, - в эти игры мы играть
не можем и не будем. Мы требуем если не прекратить, то хотя бы приостановить
бомбардировки".
Ширак сказал, что он приехал в Москву говорить не только о Косово. Он
напомнил мне, что я двигаю Россию в будущее, возвращаю ее в сообщество
наций, а вот Милошевич - это человек из прошлого, из плохого прошлого.
...Я внимательно слушал Жака.
Разговор неожиданно принял совсем другой оборот.
Ширак дал мне понять, что среди союзников по НАТО существует
мировоззрение США и мировоззрение Франции. Видение США простое - мир под
руководством США в плане политики. Но Франция с этим не согласна. Он сказал,
что не хочет, чтобы побеждала эта плоская концепция однополярного мира. Но
дело в том, что сегодня у американцев есть средства для ведения такой
политики.
Жак в двух словах объяснил мне, как в последнее время, буквально в
течение последнего года, изменилась обстановка в Европе из-за смены
правительств. Все началось с Испании, потом появились Блэр, Шредер. Все они
неожиданно поддержали жесткий американский курс - возможно, в связи с
внутриполитической конъюнктурой. По крайней мере так я понял мысль Ширака.
Но, продолжал французский президент, Франция придерживается другой
концепции, концепции многополярногомира. Даже наш батальон в Косово
выполняет исключительно гуманитарную миссию, сказал он.
В конце разговора Жак неожиданно решительно заявил, что я должен
наконец определиться: я за Милошевича или против. У России, говорил он, есть
всего два пути: остаться в стороне и стать маргиналом или входить в
современный мир под твоим руководством. Россия должна утверждать
общечеловеческие, демократические принципы.
Все правильно, думал я. Только как мне утверждать эти демократические
принципы под грохот косовских бомбежек?
Виктор Степанович пять раз встречался с Милошевичем. Четыре раза один
на один. Порой переговоры велись по девять часов подряд, без перерыва.
Черномырдин рассказывал мне, что в самые тупиковые моменты переговоров
спрашивал Милошевича напрямую: неужели ты считаешь, что сможешь выиграть
войну?
Милошевич отвечал: нет, но мы и не проиграем. Нас 400 лет не могли
покорить. Пусть сейчас попробуют. Пусть только попробуют сунуться! Наземная
операция обязательно провалится.
У Милошевича были свои причины для уверенности в провале наземной
операции НАТО. Югославская армия, обстрелянная и боеспособная, была готова
воевать. Югославский народ был готов сплотиться вокруг Милошевича. Больше
того, Милошевич порой прямо просил Черномырдина вести переговоры таким
образом, чтобы наземная операция началась как можно быстрее!
Примерно через месяц позиция Милошевича изменилась - он уже не хотел
эскалации конфликта, просил остановить войну. "Но побежденным все равно быть
не могу!" - заявлял он Черномырдину. Россия не могла равнодушно взирать на
то, как погибают люди, как страдает мирное население. Черномырдин
подталкивал Милошевича к переговорам, несмотря на то что тот выдвигал
неприемлемые условия: требовал, например, чтобы вместо войск НАТО в Косово
были введены войска России, Украины, Индии, третьих стран.
Свою роль сыграл здесь и проект вхождения Югославии в союз России и
Белоруссии, который активно обсуждала наша Дума. Идея была абсолютно
политиканская, агрессивная, да и нереальная. Тем не менее я пошел даже на
то, что разрешил оперировать на переговорах этой конструкцией, чтобы усыпить
бдительность Милошевича.
На самом же деле главной целью этой работы Черномырдина было склонить,
заставить Милошевича вести с Западом мирные переговоры. Черномырдин жестко
давил на последнего коммунистического лидера Европы, давая ему понять, что
военной поддержки от России не будет, а ресурсы политической поддержки уже
исчерпаны.
А от американцев Черномырдин добивался передачи политического механизма
урегулирования кризиса в руки ООН. Вывода НАТО за рамки политической
составляющей переговоров. Милошевич не мог принять капитуляцию ни от России,
ни от НАТО. Виктор Степанович дважды летал в США, два часа вел переговоры с
Клинтоном, четыре часа - с Альбертом Гором. Восемь условий капитуляции,
согласованных с Милошевичем, хотя и в измененном виде, попали в резолюцию
ООН. Капитуляция перестала быть унизительной. Она была оформлена как
резолюция Совета Безопасности ООН.
Милошевич попросил время подумать, согласовать документ со Скупщиной
(югославским парламентом), с военными. В результате документ был принят без
единой поправки.
Черномырдин сделал все, что мог. Война была остановлена.
И все это при том, что Милошевич вел себя абсолютно беспринципно. В
отношениях с Россией его главной ставкой были взрыв недовольства россиян
моей внешней политикой, раскол в обществе, подталкивание нас к политической
и военной конфронтации с Западом.
28 мая в ходе нового визита Черномырдина в Белград югославская сторона
сообщила, что принимает общие принципы косовского урегулирования,
предложенные "восьмеркой" (созыв министров иностранных дел "восьмерки" для
специального обсуждения косовской проблемы).
1-2 июня в Бонне Черномырдин, Ахтисаари и Тэлботт договорились, что в
Косово будет два международных присутствия - российское и НАТО.
2-3 июня в Белграде состоялись переговоры Черномырдина и Ахтисаари с
Милошевичем. Власти Югославии согласились с планом мирного урегулирования,
принятым в Бонне. План Черномырдина-Ахтисаари состоял из 10 пунктов.
Наиболее важные из них представляли изначальные требования альянса,
выдвинутые еще до начала бомбардировок. Возвращение всех беженцев,
размещение международных сил сдерживания, отвод сербских военных и
полицейских частей и урегулирование политического статуса Косово на основе
соглашений, выработанных в Рамбуйе.
По сути дела, Милошевич был вынужден вернуться к исходной точке. Он
потерял еще больше, чем предусматривалось на переговорах в Рамбуйе. С
помощью войны он добился единственной цели: убрал с политической сцены всех
своих оппонентов и противников внутри страны. Ценой разрухи и полной
международной изоляции. Думаю, это один из самых циничных политиков, с
которыми я когда-либо имел дело.
И тем не менее в косовском конфликте проявились худшие политические
тенденции современной Европы: например, двойные стандарты. Утверждалось, что
права человека выше прав отдельного государства. Но, нарушая права
государства, вы автоматически и грубо нарушаете права его граждан - прежде
всего право на безопасность. В войне пострадали тысячи югославских граждан.
На какой чаше весов взвесить права косовских сербов и права косовских
албанцев? Да, при Милошевиче албанцы подвергались жестоким репрессиям, были
вынуждены бежать из края. Теперь то же самое происходит с сербами. Разница
только одна: в первом случае репрессии проводила югославская армия, теперь -
Армия освобождения Косово (АОК). Это к вопросу об эффективности военной
операции.
И последнее. Ночью 4 июня я принимал решение, согласиться ли с планом
военных по переброске колонны десантников в приштинский аэропорт. Уже
подписаны все документы. Существуют договоренности: миротворческие войска
одновременно занимают выделенные им позиции. Нужно ли?
Я долго сомневался. Слишком опасно. Да и зачем теперь демонстрировать
смелость, махать кулаками после драки?
И все-таки в обстановке тотального неприятия нашей позиции европейским
общественным мнением я решил, что Россия обязана сделать завершающий жест.
Пусть даже и не имеющий никакого военного значения.
Дело было не в конкретных дипломатических победах или поражениях. Дело
было в том, что мы выиграли главное - Россия не дала себя победить в
моральном плане. Не дала расколоть себя. Не дала втянуть в войну.
Этот жест моральной победы и был продемонстрирован всей Европе, всему
миру под носом огромной военной группировки НАТО.
Печальная страница новейшей истории была перевернута, на Югославию
перестали падать ракеты и бомбы. Надолго ли?
ОТСТАВКА ПРИМАКОВА
Где-то примерно в январе 1999-го фонд "Общественное мнение" провел
интересный социологический опрос: кто из руководителей России в XX веке
оказал наибольшее влияние на судьбу страны? Результат был совершенно
обескураживающим. На первом месте Брежнев, на втором Сталин, на третьем
Ленин.
Я попытался понять логику отвечавших. Вряд ли за последнее время в
мировоззрении людей произошел такой гигантский откат назад, к
коммунистической идеологии.
Дело было в другом - все это время, особенно в течение последнего года,
после осеннего кризиса 98-го, в обществе нарастала внутренняя тяга к
стабильности, активное неприятие любых перемен.
На фоне президента, который пытается ускорить реформы, обостряет
политический процесс, премьер-министр смотрелся главным фактором этой
внешней стабильности и спокойствия. Отвечая тем самым на основной социальный
запрос масс: "Оставьте нас в покое!"
... Имел ли я право отойти в сторону? Имел ли я право позволять
Примакову медленно, но верно перехватывать политическую инициативу, вести
страну обратно в социализм, в историческое вчера? Было ли это благом для
России?
Глубоко убежден - нет, не имел. Не имел ни морального, ни
политического, ни человеческого права. Мы с огромным трудом вытащили страну,
ее людей из социализма, из очередей и дефицита, из страха перед парткомом, и
теперь одним махом возвращать все назад было бы настоящим преступлением.
Первый неприятный разговор с Евгением Максимовичем произошел у нас в
январе. Примаков предложил Думе обсудить некий план политического
урегулирования на ближайший год, до выборов. В чем была его суть?
Президент берет на себя обязательство не распускать Думу и не
отправлять правительство в отставку. Дума прекращает процедуру импичмента и
не выражает недоверия правительству. Правительство не имеет права вносить в
Думу вопрос о недоверии себе (есть в Конституции такая процедура).
Текст этого соглашения, все его ключевые моменты были мне хорошо
знакомы.
Это были тезисы того знаменитого соглашения, которое было разработано
осенью, при утверждении кандидатуры Черномырдина.
Однако Черномырдина Дума "прокатила", и политическое соглашение на этом
приказало долго жить. В политическом смысле документ этот умер именно тогда,
в сентябре.
... Почему Примаков решил реанимировать его?
С точки зрения логики все было вроде бы гладко: готовящаяся в Думе
процедура импичмента, моя болезнь - факты указывали на то, что политическому
процессу необходимы какие-то рессоры.
Но власть - не арифметика и не детский конструктор. Это живой организм,
в котором все меняется каждую неделю, иногда каждый день. Если тогда,
осенью, при утверждении Черномырдина этот "пакт о ненападении", как его
назвали газеты, был уступкой, то сейчас, в конце января, тот же пакт
выглядел актом полной капитуляции президентской власти.
Вместе с письмом о политическом соглашении Примаков обсудил с
председателем Госдумы Геннадием Селезневым законопроект о гарантиях
президенту после окончания срока его полномочий. Получалось, как будто это я
что-то прошу для себя. Хотите принимать такой закон - принимайте. Такова
всегда была моя позиция. Но при чем тут ограничение полномочий? В таком
сочетании закон выглядел не просто ущербно, а как прямая подножка мне,
действующему президенту.
Примаков приехал с этим документом ко мне в больницу. "Евгений
Максимович, - спросил я, - как можно было вносить документ, значительно
урезающий президентские полномочия, говорить по нему с Думой и Советом
Федерации, даже не поставив меня в известность, не посоветовавшись со мной?
Как это все понимать?"
Примаков смутился, стал оправдываться: "Борис Николаевич, я же
действовал в ваших интересах, в интересах всего общества, в государственных
интересах. Простите, что не согласовал, документ немедленно отзываю... "
Разговор был неприятный, но необходимый. Выходя, Примаков бросил моим
помощникам что-то вроде того, что, видимо, Борис Николаевич его неправильно
понял.
... Он сидел с кожаной папочкой на коленях. Я такие папочки хорошо
помнил: в них руководящие партийные работники, в том числе ЦК КПСС, носили
важнейшие документы. Таскать с собой портфель им было по статусу не
положено. Примаков, видимо, хотел раскрыть папочку, поговорить по тексту
политического соглашения, но я не дал ему такой возможности, и он так и
просидел весь разговор с этой папочкой. Мне даже стало как-то жалко его.
Всей этой истории можно было бы и не придавать никакого значения. Да и
намерения Евгения Максимовича, вполне возможно, были искренними. Но случай
дал мне повод задуматься совсем о другом: о том, как плавно могут быть
размыты основы Конституции, какой тихой может быть реформа власти - от
президентской республики к парламентской.
Я по-прежнему считал Примакова "своим" премьером и прекрасно помнил,
ценой каких невероятных усилий нам удалось буквально уломать его занять это
кресло.
Однако политическая атмосфера в стране, как я уже говорил, за эти
месяцы кардинально изменилась.
... Примаков на всех своих постах был исключительно лоялен ко мне.
Очень вежлив, внимателен, по-человечески близок. Среди когорты молодых
политиков, которая пришла во власть после 91-го, мы с ним были настоящими
"мастодонтами", начинавшими еще в то, советское, время. И
он всегда ненавязчиво давал мне знать об этом своем особом,
поколенческом, понимании. Не шел на конфликт. Демонстративно дистанцировался
от всей кремлевской борьбы, от всех закулисных перипетий. Сидел у себя в
Ясеневе, в СВР, потом на Смоленской площади, в МИДе, спокойно работал,
заботясь прежде всего о своей репутации настоящего профессионала. И знал,
что я за это высоко ценю его.
Именно эти качества были для меня решающим аргументом при назначении
его премьером - опыт, знания.
Почему я так подробно говорю об этом? Мне хочется, чтобы читатель
уловил очень неоднозначную подоплеку наших отношений: ведь при назначении
Евгения Максимовича я и подумать не мог, что спустя всего несколько месяцев
между нами глухой стеной встанет непонимание.
"Примиряющий" и "объединяющий" Примаков, как это ни парадоксально, с
каждым днем становился для огромной части бизнеса, а значит, и среднего
класса, СМИ, для многих политиков и целых думских фракций главным
раздражающим фактором. Вольно или невольно Евгений Максимович консолидировал
вокруг себя антирыночные, антилиберальные силы, вольно или невольно наступал
на свободу слова, и журналистов не могло это не волновать.
Особенно памятен разнос, который Евгений Максимович устроил Российскому
телевидению. Собрав творческий коллектив, он в течение чуть ли не часа
распекал журналистов, указывал на недопустимый тон, на ошибки, на то, что
можно и нельзя говорить о правительстве.
Я помню, как во время одной из наших встреч, когда он опять и опять
бранил журналистов, я в сердцах сказал ему: "Евгений Максимович, да не
обращайте внимания, никто нас не поссорит, как и договорились, будем
работать вместе!" - "До 2000 года?" - "Да!"
Примаков на минуту задумался. "Борис Николаевич, - вдруг предложил он,
- а давайте прямо сейчас вызовем бригаду с телевидения, и вы повторите свои
слова так, чтобы они все услышали".
Через некоторое время в кабинет вошли телевизионщики, и я сказал,
жестко фиксируя каждое слово: "... Позиция моя - я работаю до выборов 2000
года. Позиция премьера - он работает до выборов нового президента".
Я снова и снова протягивал ему руку, демонстрируя всем, что мы в одной
связке, что мы делаем одно дело.
Я говорил, но Примаков меня не слышал - не мог или не хотел, не знаю.
Иногда мне очень хотелось ему сказать: "Евгений Максимович, очнитесь, сейчас
другое время! Вокруг нас другая страна!" Но... боялся обидеть, оскорбить.
Возможно, в этом и была моя ошибка.
А весной того, 1999 года произошел еще один очень знаменательный эпизод
нашей общественной жизни. На заседании правительства министр юстиции Павел
Крашенинников докладывал вопрос об амнистии. Очередная амнистия состоится в
мае, говорил он, по традиции освобождаются от уголовной ответственности
лица, которые не проходят по "тяжелым" статьям. Всего из мест заключения
выйдут на свободу 94 тысячи человек.
Неожиданно министра юстиции перебил Евгений Максимович Примаков. Это
проявление гуманизма, все правильно, сказал он. Но это необходимо сделать и
для того, чтобы "освободить место для тех, кого сажать будем за
экономические преступления".
Эту фразу наверняка запомнили многие. Той весной многие российские
граждане в массовом порядке начали паковать чемоданы. Стало окончательно
ясно, что популярный премьер-министр, претендующий на роль общенационального
лидера, живет в плену советских стереотипов.
... Мне было по-настоящему горько. Это была не вина, а трагедия
Примакова. Евгений Максимович загонял и себя, и всех нас в тупик.
В стране происходили, как я уже говорил, довольно тревожные процессы.
Возбуждались непонятные уголовные дела. Под арест попадали невиновные люди.
Часть сотрудников спецслужб не скрывали при допросах и обысках бизнесменов,
что ждут реванша за прежние годы. Почти весь российский бизнес, деловая
элита пребывали в тоске и унынии по поводу своего ближайшего будущего. Эта
ситуация грозила настоящим расколом страны в главном вопросе, вопросе
экономических реформ.
Косовский кризис усилил в обществе антизападные настроения, и Примаков
был вполне способен объединить ту часть политиков, которые мечтали о новой
изоляции России, о новой "холодной войне".
Дальнейшее пребывание Примакова у власти грозило поляризацией общества.
Разделением его на два активно враждующих лагеря. Это была тяжелая
тенденция.
Затягивание этого процесса, сползание к прежним, советским, методам
руководства могли превратить его отставку в настоящий гражданский конфликт.
Стало понятно, что ждать до осени, тем более до 2000 года, как я
запланировал раньше, просто нельзя. Невозможно.
В марте я поменял главу администрации и вместо Николая Бордюжи назначил
Александра Волошина.
Решение о том, что именно Волошин займет это место, созрело больше
месяца назад. В администрации он работал давно, последние полгода был
заместителем главы администрации по экономическим вопросам. Раньше я его
знал не слишком хорошо, все больше читал его экономические доклады на мое
имя. Но последние несколько месяцев наше общение с ним стало чуть ли не
ежедневным.
Волошин отвечал за экономический блок послания президента Федеральному
Собранию. Естественно, по ходу такой сложной работы все время возникает
масса вопросов. У меня - к разработчикам, у них - ко мне.
На наших с ним встречах мы подолгу обсуждали, какие моменты необходимо
акцентировать, какие проблемы требуют детализации. Мне нравилась его
спокойная, чуть сухая манера излагать свои мысли, нравилось, как он
аргументирует свою позицию, как спорит, без излишних эмоций, ровно. Он был
из того поколения молодых политиков, которым чуть за сорок и которые пришли
во власть не из-за самой власти, не из-за карьеры. Она им не нужна. Любой из
них (Волошин, пожалуй, даже больше других) в любой момент готов был
вернуться назад, к своей спокойной частной жизни. Нет, они пришли во власть,
чтобы попытаться сделать ее сильной, эффективной. Они пришли, чтобы доказать
всем, и себе в том числе, что Россия будет цивилизованной, демократической
страной.
Внешне Волошин - типичный кабинетный ученый. Бесстрастное лицо вроде бы
очень закрытого человека. Нарочито тихая речь. При этом Александр Стальевич
- абсолютно нормальный, живой, остроумный собеседник, когда узнаешь его
поближе.
Я встаю обычно в 5 или 6 утра, рано. После чашки чаю иду на второй этаж
в свой кабинет, там на столе лежат срочные документы. Беру один из них -
текст послания. Читаю, дохожу до места, которое меня не устраивает. Поднимаю
трубку телефона "СК", прошу соединить с Волошиным. Через несколько секунд
голос оператора: "Борис Николаевич, Волошин у телефона, связь открытая".
"Открытая" - значит, не шифруется. Дело в том, что он живет в квартире
в обычном жилом доме на Ленинском, естественно, туда спецсвязь была не
подведена, поэтому общаемся с ним по его городскому телефону.
(Так как с Волошиным приходилось вести и конфиденциальные разговоры,
через какое-то время проблему решили. Специалисты ФАПСИ поставили ему в
квартиру особый ящик - шифратор. Волошин был не слишком доволен, поскольку
ящик занимал половину 9-метровой комнаты.)
Постепенно, во время этих и других разговоров, у нас сложился с ним
особый, человеческий, контакт. И когда я понял, что настала пора менять
руководителя администрации, другой кандидатуры, кроме Волошина, у меня не
было.
Правда, перед подписанием указа я позвал к себе Чубайса и Юмашева. Два
бывших шефа моей администрации. Прекрасно знают эту работу, чувствуют,
какими качествами должен обладать человек на таком месте. Спросил, что они
думают о Волошине. Оба твердо поддержали мой вариант.
Когда Примаков узнал об этом решении, он сильно расстроился. Даже
обиделся на меня. Позже не удержался, спросил: "Борис Николаевич, зачем вы
Бордюжу уволили?" Я ответил: "Не справлялся".
Кстати, сообщить Примакову о снятии Бордюжи и назначении нового главы
администрации я попросил самого Волошина. Он позвонил ему и сказал: "Евгений
Максимович, это Волошин. С сегодняшнего дня президент назначил меня главой
администрации".
Это, еще раз повторю, сильно расстроило Примакова. И с самого начала у
них отношения не сложились. Волошин был совсем чужим для премьера.
Россия - страна настроений, эмоций. Так уж мы устроены, тут ничего не
поделаешь. В политике эти эмоции и настроения людей переплетаются порой
самым причудливым образом.
... Скажем, человек, находящийся в России у власти, всегда вызывает
ожесточенную критику, порой даже немотивированную злобу, какую бы
политическую позицию он ни занимал. С другой стороны, именно руководитель
страны (в данном случае премьер-министр) в России автоматически становится
мощным политическим центром, консолидирующим самые различные силы.
За полгода своего премьерства Евгений Максимович наверняка почувствовал
эту тенденцию. Почувствовал свою политическую перспективу как премьера,
который может идти на выборы 2000 года во главе какого-то нового
общественного движения.
Однако меня эта тенденция совершенно не устраивала. При всей своей
честности, порядочности, даже верности президенту Примаков категорически не
мог быть тем премьером, который будет бороться за президентство в 2000 году.
В этой роли России нужен был, по моей оценке, человек совсем другого склада
ума, другого поколения, другой ментальности.
Вольно или невольно, но Примаков в свой политический спектр собирал
слишком много красного цвета.
Кстати, в том, что отставка Примакова произошла довольно резко и
быстро, виноваты именно те, кто рьяно собирался ограждать его от президента,
возводить между нами какие-то политические бастионы. Еще 19 марта Зюганов
призвал защищать правительство с помощью стачкомов и массовых выступлений.
(Консультации Примакова с руководством КПРФ, кстати, стали практически
постоянными. Я в них уже не вмешивался, предпочитая ни о чем не спрашивать
Евгения Максимовича.) Так вот, коммунисты запланировали на май еще один
раунд политического обострения - решающее голосование в Думе по импичменту.
Комиссия по импичменту работала вовсю уже больше года. Было пять пунктов
обвинения: уже упоминавшийся "геноцид русского народа", развал армии, 93-й
год, Беловежские соглашения и образование СНГ, война в Чечне...
Именно на май коммунисты и подгадали это голосование. Возможно,
считали, что находящийся
...Закладка в соц.сетях
