Жанр: Политика
Белые одежды
...он... позирует.
— А у той нос теперь остроган с трех сторон?
— Это не от меня зависит.
— По-моему, ты сюда? — Федор Иванович кивнул на открытую
дверь.
— Как и ты...
— А тебе зачем?
— Я разве не сказал? Людей же выпускают, закрывают
дела...
— Твое еще не закрыто?
— Не мое. Что — мое... Свешникова...
— Ка-а-ак! Он что — сидит?
— О нем ничего не знаю. Может, и лежит. Оба умолкли.
— Он же биологов ваших всех предупредил, — потемнев,
сказал Кондаков. — Разве ты не в курсе? Ах, да, ты не можешь
знать... И не только биологов. Жаль, конечно. Зря попал...
— Не зря, Кеша. У него была миссия. Он был великий
человек. Даже того, что известно мне... И того хватит.
— Да, да... — Кондаков, еще больше потемнев, стал
смотреть в сторону. — Мне больше известно, чем тебе...
— Что?
— В общем, я с себя не снимаю... Он меня... Меня же
замели за то стихотворение, про портрет. Генералиссимус,
оказывается, не понимал шуток. В одном экземпляре было,
черновичок. Его и нашли при обыске. Ну вот. Тут я сразу и
загремел. И вдруг меня вызывают. К Михаилу Порфирьевичу. И он
при мне эту бумажку сжег. Поднял, чтоб мне видно было,
зажигалку чирк. И молча держал, пока до пальцев не дошло. Умел
пожалеть поэта. На этом и попал...
— Кто-то продал его.
— Я, Федька, я. Суди, как хочешь. Черт меня потянул за
язык. Я же трепло. Никогда мне секретов не доверяй. Как
Свешников меня отпустил, я вернулся в камеру и тут же все
рассказал ребятам...
Федор Иванович сурово молчал.
— Я ж тебе говорю: суди, как хочешь. Виноват. А сейчас
вот третий раз по его делу вызвали. Я так понимаю, Федя, его
реабилитировать хотят.
— Поздновато спохватились, — заметил Федор Иванович.
— У нас тогда была очная ставка. Я все выложил, как было.
А он и не отрицал, признал все. Деваться же некуда, он и давай
рубить генералу правду-матку. Сказал: "Что ты, Коля, нам с ним
тут шьешь, так это все че-пу-ха! Стыдно даже слушать. Почему
сжег? Ужели и это не понимаешь? Да потому что тебя, Николай,
хорошо знаю!" Где он сейчас?.. Разве скажут? Я пробовал
подъехать. Молчат...
Кондакову хотелось еще говорить о Свешникове.
— Генерал знаешь, что сказал? "Непонятно мне, Миша. Таким
зубрам помог скрыться, и все тебе сходило. А на дурачке
погорел". Свешников, конечно, знал, что я не дурачок. Говорит:
"Он поэт, понял? По-эт! И много еще хороших стихов напишет".
Свешников любил стихи. Заходил ко мне послушать.
Разговор совсем угас. Кондаков хмуро взглянул на часы и,
не прощаясь, канул в полумраке бюро пропусков. Хоть и со спины,
все равно было заметно: в его туфлях опять сквозили женские
линии. Где-то раскопал...
А минут через сорок, погуляв по Кузнецкому мосту, когда
решение окончательно дозрело, в бюро пропусков прошел и Федор
Иванович. Новой жены Кондакова уже не было около входа --
должно быть, Кеша управился со своим делом, и они ушли.
Оказалось, что пропуск не нужен — всего несколько шагов, и
Федор Иванович, осторожно открыв и закрыв за собой темную
крашеную дверь, увидел в небольшой комнате двоих не старых и
почти одинаковых худощавых мужчин в гимнастерках защитного
цвета, но без погон. У каждого бесконечные глубины под бровями
были наполнены зеленоватой мглой. Из этих теней смотрели их
отчаянные светящиеся глаза, привыкшие видеть врага. На столе
лежала раскрытая папка — дело Федора Ивановича. Где-то была в
свое время поставлена резолюция, приостановившая ход. Но дело
жило, как картофелина в хранилище. И вот — пустило хилый, как
нитка, росток. Двое, сидевшие за одним столом, листали его
перед появлением Федора Ивановича и остановились на этом
движении.
Федор Иванович смотрел когда-то заграничный фильм. Герой
на машине спасался от погони, несся по шоссе. И вдруг увидел в
зеркале — вдали из-за поворота показались два мотоциклиста в
касках. Преследователи. Беглец свернул на другое шоссе, и опять
они показались... Он еще раз свернул, глянул в зеркало.
Преследователи все так же ехали сзади плотной парой. Нависали.
Почему-то они вспомнились именно сейчас. "Зря пришел", --
сжало душу.
— Дежкин, — с прохладной приветливостью сказал тому и
другому Федор Иванович.
Ему предложили сесть и долго молча рассматривали его. Как
будто хотели подобрать ему одежду по росту. Сравнивали его
обросшее лицо с портретом в деле. Потом один весело спросил --
это и был Киценко:
— Так где же вы, Федор Иванович, все-таки пропадали
четыре года?
— В Сибири, на родине, — солгал Федор Иванович, чтобы
проверить, что же они знали о нем. — В Ачинске.
— Работали там, да? — спросил Киценко.
— Конечно. Земля... Картошка... Киценко посмотрел на
соседа и опять начал листать папку.
— Вот это я так и не понял: зачем же вы тогда так сразу и
в подполье? В небытие, — поправился он. — Почему не
обратиться к начальству? Не все начальство глупое...
— А я и не сразу, — сказал Федор Иванович. — С того и
начинал. С обращения. Только начальники ведь не в ряд сидят, а
один над другим. Так что есть и конец, вершина, где сидит один.
За ним нет никого — бог, вселенная. И вот я хочу обратиться в
конце концов к тому, к одному... А ему тоже черная собака
примерещилась. Такая собака есть...
— Да, мы знакомы с этой вашей... аллегорией.
— И этот один тоже кричит: "Бей!". Сверху кричит. Это же
закон для всех! А завтра, кто на его место придет, скажет:
ошибка, ошибка была. Ошибались. Стоит ли старое ворошить?
Хорошо, правда? Я ошибался, я и ворошить не даю. Так что мне
прикажете делать в этих условиях? Если я уверен в своей правоте
и если вдобавок, знаю, что вы ошибаетесь, преследуя меня. И
если у меня есть объективный критерии л,ля этого... Я могу и
скрыться, а? Чтоб у вас одним грехом было меньше на душе...
И все они коротко хохотнули, все трое.
— Смело, смело, — сказал Киценко, любуясь Федором
Ивановичем.
— За побег из-под стражи... — начал его сосед.
— А я не был под стражей. Только догадывался, что
должны... А к тому же у меня было на руках дите, за которое я
нес ответственность. Перед народом.
— Рискованная была игра... — заметил сосед Киценко.
— Это была не игра.
— Но риск. Вы довольно смело действовали.
— Риск был равен нулю.
— Что-то новое...
— С того момента, как я узнал, что мною пристально
заинтересовались ваши товарищи, риск перестал существовать.
Гамлет узнал, что он оцарапан отравленной шпагой. И спешил
использовать оставшиеся часы для доброго дела.
— И удалось это Гамлету? — спросил Киценко.
— Сначала думал, что удалось. Но, как оказалось недавно,
не до конца. Может и рухнуть.
— Мы к этому вернемся. Скажите вот что... — Киценко
тонкими, чуть дрожащими белыми пальцами отвернул страницу,
заложенную полоской бумаги.
Федор Иванович заметил эту дрожь, и сразу ему стало трудно
дышать.
— Вот такой есть вопрос, — продолжал Киценко, выждав
паузу. — Когда вы пустились в бега... Когда вы сели в этот
грузовик... Помните? У вас с собой было оружие. Где вы его
взяли и где оно сейчас?
— Рука это была! Моя рука! — не слыша себя, закричал
Федор Иванович. — Я ее держал за пазухой. Болело же отчаянно!
Держал и посматривал на этого шофера. Боялся его. Как вы сейчас
смотрите на меня... И он смотрел. Видно, передалось. И моя рука
превратилась в страшный бесшумный пистолет. Вы же, наверно,
когда допрашивали этого шофера... Спросили, наверно: было ли у
мужика оружие?
Двое по ту сторону стола стесненно, коротко засмеялись.
— Не мы допрашивали, — сказал Киценко. — Но вы нас не
убедили.
— Вот же, вот... — теперь Федора Ивановича почему-то
охватывало, как тяжелый хмель, незнакомое раздражение, он
сдерживался. — Вот же справка! — -привстав, он выдернул из
заднего кармана брюк жесткий конверт, достал сложенную бумажку.
— Из больницы. Читайте, тут все сказано. Про оружие... Два
месяца лежал. Ребра поломал, когда кувырком катился от ваших
помощников. От добровольцев... Напичкали мозги врагами народа,
шпионами и вредителями, схоластами всех мастей...
— Если и есть чья вина, то не нашего учреждения.
Академики ваши трусливые напутали.
Оба замолчали, наклонились к бумажке. Рассматривали
угловой штамп, дату. Потом посмотрели друг на друга.
— Вы отдаете нам эту справку? — спросил Киценко. Федор
Иванович махнул рукой: берите. В нем горела досада, он рвался
высказать им все.
— Говорите, академики... Академики! Неужели стыдно
признаться? А вы, чего же вы... Решать научные споры... с
помощью вашего карающего меча?
Оба внимательно на него смотрели. С того момента, как они
прочитали больничную справку, что-то изменилось в них. Призрак
шпионского оружия растаял, и они повеселели.
— Федор Иванович... Мы рекомендуем вам забыть эту главу в
вашей жизни... — посоветовал Киценко. — Забудьте! Партия
навсегда осудила эти вещи. Решительно отвергла подобные
нарушения законности.
— Верните мне сначала жену, — прозвучал в ответ тихий,
глухой голос с новыми, недобрыми нотками. — Хоть скажите, жива
она или нет? Где она?
— Вот так, Федор Иванович... Рекомендуем забыть эту
главу, — сказал второй. — И можете побриться.
— Разве вы женаты? — спросил Киценко.
— Моя жена, Елена Владимировна Блажко еще тогда... Со
всеми...
— Свидетельство о браке, — сказал Киценко и протянул
руку.
— Свидетельства нет.
— Вот так... Мы вам ничего не скажем. Недолго осталось
ждать.
"Как же! Забыть главу!" — хотел закричать Федор Иванович,
но вдруг вспомнил свою главную задачу. Даже не вспомнил, а
просто эта задача совсем без участия мысли усмирила его, и он
мгновенно изменился, стал тем задумчивым человеком, который
многому научился и держал прямоту высказываний под строжайшим
автоматическим контролем. Те двое заметили в нем эту перемену.
Молчали. Дали завершиться превращению.
— Вот так, Федор Иванович... — сказал еще раз второй. А
Киценко решил открыть новую тему.
— У вас на руках было чужое дите, как вы выразились...
— Да, было. Из него я там, в подполье, как вы говорите...
Я вырастил там за это время вот такого юношу... — Федор
Иванович достал из конверта и положил на стол подписанное
Спартаком Петровичем письмо о приеме заявки на новый сорт. --
Это один из лучших сортов в мире. Я бы даже так сказал: это не
сорт, а человек. Он еще тогда тяжело болел. Боюсь, что его уже
нет. Если так, он стал картошкой и будет своим телом кормить
миллионы людей. Вы положите эту справку в те страницы, где
показания Ивана Ильича Стригалева. Увидите, как строки нальются
кровью...
Федора Ивановича опять клонило закричать, ударить кулаком
по столу, и те двое по ту сторону, почувствовав это,
подобрались.
— Лишили страну ученого, который давал сорта!
Вредительство, между прочим. Чистейшее. Вот что надо было
видеть!
— Эмоции, — сказал Киценко, глядя в сторону. — Эмоции.
— А почему в справке нет вашей фамилии? --
поинтересовался второй.
— Моя роль тут не так велика. Когда вы его брали, сорт
уже был...
— Где?
— У меня на хранении. Он уже чувствовал и передал мне...
— Брали его не мы... — сказал Киценко.
— Ну да, знаю. Ассикритов.
— Ассикритов, между прочим, в отставке.
— То есть, на генеральской пенсии, вы хотите сказать? --
поправил его Федор Иванович. Второй развел руками:
— Генералу не дашь пенсию капитана. Мы хоть на пенсию
проводили. А ваш академик...
— Не в наших стенах изобрели этот вейсманизм-морганизм,
— перебил Киценко. — Вот над чем подумайте хорошенько. — И
сразу остановил себя, замолчал.
— Значит, вы... — не смог унять любопытства второй. --
Значит, вы кинулись в свои приключения ради этой картошки?
— Не совсем. Не совсем. Вас не посещало такое?.. Не было
у вас когда-нибудь такого ощущения, что вы виноваты перед
человеком... Перед двумя, тремя... Которым вы незаслуженно...
Жизнь которых после встречи с вами пресеклась... Не было
такого? У меня было. И есть до сих пор.
— А где вы работали?
Вместе с этим вопросом, который вырвался сразу у обоих,
быстро высунулось и тут же спряталось что-то затаенное, чего
Федор Иванович нечаянно коснулся. И он понял, что это самое
ощущение было и у них. Только оно еще не стало силой, несущей
перемены в жизнь.
— Я портил жизнь своим... не так. Не по долгу службы, --
сказал он. — Просто очень легкомысленно жил. Испортить чужую
жизнь легко. Портить — это как пух. Невесомая вещь. А искупать
вину — это дело для многих прямо-таки невозможное. Некоторые
даже смеются, — добавил он. Ему показалось, что в глазах
второго скользнула неуверенная улыбка. Но он ошибся. Оба
смотрели внимательно и строго. — Ну вот я и поставил себе...
Она сама поставилась, задача. Сделал, правда, маловато...
— Был конкретный человек? — спросил второй.
— Двое. Первого помог... Отправить... Второго хотел
спасти. И не успел. Не сумел...
— Это вы о Стригалеве? Да... Не успели... — задумчиво
подтвердил второй, похлопывая пятерней по столу. Это было
первое четкое подтверждение судьбы Ивана Ильича. — И вы,
значит, ради этого на все пошли? — тихо продолжал второй. --
Ведь вы на все пошли, на все!
Глаза у обоих увеличились. Оба притихли. И Федор Иванович
молчал.
— Нестандартно поступили... — почти шепотом проговорил
Киценко.
— Таких людей... нестандартно поступавших, между прочим,
было много, — сказал Федор Иванович. — Если начать считать...
— Да, мы знаем, мы знаем... — второй еще больше
затуманился.
— Между прочим, и Михаил Порфирьевич...
— Вы с ним были знакомы? — загорелся Киценко.
— Хотелось бы сказать не "был знаком", а просто --
знаком. Слово "был" не оставляет надежды... Киценко поднял
руку, мягко останавливая его.
— Мы были друзья, — продолжал Федор Иванович. — У нас
начала складываться такая дружба... Потому что первый раз в
жизни я встретил такого... Я ведь что хотел... Я хотел
сказать... Даже подчеркнуть... Что такие люди даже в то время
были и в вашем учреждении.
— Н-да-а... — сказал второй, сжав губы. И Федор Иванович
понял, что думать об этих людях хоть и можно... Да ведь и не
запретишь...
— А вот сказок о них не расскажут... — продолжил он
мысль.
Никто его не поддержал.
— А я что хотел... Я хотел сказать, что стать таким и
сейчас ведь открываются возможности... Не закрыты... Ведь
можете вы проявлять интерес не к конкретному своему делу, а
к...
— Этот интерес не к конкретному своему делу как раз много
и напортил, — сказал второй. — На этом поставлена точка.
— Федор Иванович недоговаривает, — засмеялся Киценко
заинтересованно. — У вас имеется что-то для нас?
Второй слабо улыбнулся, как бы разрешая продолжать и
одновременно оценивая находчивость и тонкость подхода,
показанную гостящим у них сегодня оригинальным бесшабашным
биологом.
— Я, может, и не явился бы к вам, — сказал Федор
Иванович. — Продолжил бы свое небытие... Еще года на два. Если
бы не это. Понимаете... Есть такой пруд, тихий... Совсем
сначала ничего не видно было, гладь сплошная. Только коряга
лежит в воде. Бревно. Вокруг него всякая мелюзга суетится, а
оно лежит... А потом бревно открыло сначала один глаз, потом
второй... Шевельнулось... И оказалось, что это среднего роста
крокодил. Который двинулся прямо ко мне и спокойно так меня за
ногу... А жертва связана — держит на руках дите. И крикнуть
нельзя, надо молчать. А крокодила не моя нога, а именно дите
интересует. И тащит... Могу и телефон дать...
— А точнее нельзя? — второй при этом взглянул на
Киценко.
— Я же сказал: его дите интересует. Начальник есть такой,
в сортоиспытании. Спартак Петрович. Впился как клещ — давай
ему процент участия. Не меньше как пятьдесят процентов. Уже год
задерживает. Уже на год сорт опоздал! И все передает через
третье лицо...
— Вы это заявляете? Изложите письменно, и там, в бюро
пропусков, висит ящик... Туда бросьте...
— Не-ет. Избави бог, не заявляю. Вы слушайте. Он
улыбается и ждет, когда я ему в рот заплыву. Будет ждать и год,
и два. Вот если бы вы позвонили... Вам ведь эта справка нужна?
— Да, да, конечно... — сказал Киценко.
— И мне же она нужна. Вот если бы вы позвонили и невинным
голосом попросили его прислать вам копию. Еще лучше — с
подробностями. Когда мы сдали ему сорт Стригалева. В каком
положении сейчас... Он же трус! Только хлопни в ладоши — сразу
нырнет на самое дно. Шкодливая дрянь...
— Это, к сожалению, не наше дело, — Киценко подобрал
губы, — у нас другая задача...
— Это ваше, ваше дело. Послушайте! Почему хорошие люди
страдают больше всех? Вот он стоит против всего общества,
протягивает свой дар. А общество бьет его по протянутой руке,
топчет! Сообща топчут, с помощью собрании. Так это делается,
что и не найдешь виновного. А потом, когда человека уже нет, а
дар его оценен, и уже наступила за столом тишина... О которой
Пушкин сказал: "Уста жуют...". Хоть бы тут от человека отстали.
Так нет же, из числа жующих вылезает соавтор: давайте мне
пятьдесят процентов!..
— Не пройдет, Федор Иванович, Не уговорите, — сказал
Киценко.
— Неужели нельзя поломать эту закономерность? Ну
поломайте хоть сейчас! Сделайте нестандартное усилие! Позвоните
этому борову, испугайте его!
— Вот именно — пугать. С этим покончено. Это совершенно
не наше дело!
— Понимаю. Когда гнать замечательного ученого, это было
ваше!.. Не хочу продолжать. Я забираю у вас справку. Вот. И
кладу в карман. Справка вам нужна? Позвоните, он вышлет...
— Ну ладно, давайте номер телефона... — Киценко
улыбнулся соседу, махнул рукой: — Действительно, нужна ведь
справка. Подловил нас товарищ Дежкин...
В тишине зажужжал диск. Киценко набрал номер, поднял глаза
к потолку, стал постукивать карандашом.
— Из Комитета госбезопасности, — сказал он служебным
тоном. — Мне, пожалуйста, Спартака Петровича... Пожалуйста...
— он оглянулся на обоих своих соседей, придвинувшихся к нему.
— Спартак Петрович? Это из Комитета госбезопасности Киценко.
Вам сдан для сортоиспытания сорт картофеля. По-моему, год
назад. Автор Стригалев... Нет, вы мне скажите, сдан? А вы
вспомните, вот передо мной документ за вашей подписью. Сейчас
дату скажу... Вспомнили? Не можете вы мне выборочку прислать?
Когда сорт сдан. В чем это конкретно выражалось. Да, я это и
имею... Какого числа состоялось решение. Чьи резолюции, какого
содержания. Как движется дело...
Трубка торопливо завибрировала. Спартак Петрович бился на
крючке, что-то горячо втолковывал. Киценко не перебивал его.
Кивал. Он прекрасно вел свою роль.
— Простите, Спартак Петрович, я повторю ваши слова.
Значит, так. Стригалев, как вы сказали, взят органами.
Известный вейсманист-морганист. Это точно? Академик Рядно
упоминал на семинаре? Вот-т оно что... А кто же представил этот
сорт? Дежкин? Федор
Иванович? Я-асно... Дежкнн представил сорт, — повторил
Киценко, как будто записывая. — Что скрыли? Ах, факт взятия
Стригалева! Дежкин скрыл? Дежкин назвался Стригалевым? Ходит по
министерствам как Стригалев! Хорошо, все ясно. Да... Спартак
Петрович, это все? Скажите... Да, я понял. Скажите... Я у вас
разве об этом спрашивал? Вы записали себе то, о чем я вас
просил? Пожалуйста, будьте добры, вот это мне подробнейше и
напишите. И желательно в пределах двух дней...
Киценко положил трубку.
— Дежкин прав, это крокодил.
— Еще какой! Классического образца! — вставил Федор
Иванович. — Два года назад в этой ситуа-ции он стал бы автором
сорта, представляете?
— Завтра я еще раз позвоню ему, напомню, — сказал
Киценко.
Тут второй взглянул на своего собрата и показал пальцем на
часы, что были у Киценко на руке. И сразу оба, спохватившись,
захлопнули лежавшее перед ними дело. Похоже, навсегда. Киценко
сунул эту папку в нижний ящик стола, достал оттуда другую,
потолще, со свисающей лапшой бумажных полосок, заложенных в
страницы. Положил ее перед собой. Затем оба взглянули на Федора
Ивановича. Они уже успели перестроиться на решение чьей-то
другой судьбы.
— Было очень интересно с вами... — торопливо сказал
Киценко, этими словами вежливо отсылая Федора Ивановича из
кабинета.
— И поучительно... — тем же тоном добавил другой. Федор
Иванович сейчас же встал. На миг те двое и он встретились
глазами. Одновременно что-то подумали. "Кто же они такие? --
протек на заднем плане вопрос. — Культура молчания.
Закоренелая. Он-то разливался рекой, а они ни слова лишнего.
Нельзя. Если и можно — все равно нельзя".
Все же они, пожалуй, не из этого ведомства. Он уходил из
комнаты, так и не поняв этих людей. Другой мир. Загадка, сон...
Но и для них он остался невиданной вещью в себе. Об этом
говорило их молчание, в котором тоже бывают оттенки.
— Что касается вашей жены, — проговорил вдруг Киценко,
разгадав угрюмость Федора Ивановича. — Никаких данных мы не
имеем. И не уполномочены
заниматься розыском. У нас вот стоит очередь, — он
положил руку на новую папку, что лежала на столе.
— Вот еще что... — нерешительно заговорил вдруг второй,
как бы нарушая тайну. — Вы, наверно, знаете Краснова...
— Смотря какого Краснова... — что-то толкнуло Федора
Ивановича произнести эти осторожные слова, вытягивающие из
молчаливого человека его секреты.
— Ну, как же! Ваш председатель научного общества. Вы же
единогласно избрали его два месяца назад!
Это "единогласно" сказало Федору Ивановичу очень многое. И
о нынешнем Краснове, и о тех, кто его выбирал.
— Вас интересуют факты или мнения? — спросил он.
— Факты предпочтительнее.
— Такой есть факт, — сказал Федор Иванович. — На его
правой руке имеется рубец. Вот здесь, на самом виду. В виде
крестика. Говорят, однажды ночью он полез к Ивану Ильичу
Стригалеву на огород, чтоб украсть для академика Рядно ягоду с
картофельного куста. А в ягоде был собран весь талант Ивана
Ильича к полжизни трудов. Но и вор нашелся соответствующий.
Перелез через забор, взялся за ручку калитки — там был еще
внутренний дворик. А из ручки вылетело четырехгранное острие и
насквозь ему... Такая машинка специально была установлена.
Специально для него трудилась бригада. Академик, инженер и
слесарь высшего разряда. Кроме того, он же не Краснов...
— Это известно. А вот крестик на руке — это новое. Это
интересно...
"Другой мир, другие люди. Какой-то сложный сон..." --
думал Федор Иванович, переходя сквозь незримую границу в тихий
полумрак ожидальни, в дальнем конце которой, за открытой
дверью, все так же пылал ярко разгоревшийся день. После
посещения комнаты, оставшейся теперь у него за спиной, после
телефонного разговора Киценко со Спартаком Петровичем как-то
сами собой мгновенно отодвинулись назад постоянные и
болезненные заботы о "наследстве" Ивана Ильича. Ничто уже не
грозило этому наследству. Федор Иванович возвратился в тот мир,
от которого успел отвыкнуть, — в мир, где не боятся выходить
на улицу, где не охватывают осторожным взглядом все вокруг
себя, где не томятся в напряженной готовности к встрече с новым
поворотом судьбы.
Он провел рукой по лицу, ощутил мягкость чужого,
незнакомого меха на щеках и подумал: "К чему это?". Человек
быстро выходил из пятилетнего сна, возвращался... Нет, сон еще
витал вокруг него: Леночка еще летела где-то в неведомых
завихрениях этого сна. Летела с младенцем на руках, грустно
склоненная к нему. Клещи заботы о "наследстве" отпустили Федора
Ивановича. И сразу словно прекратилось онемение от
замораживающего боль укола. Свежая рана опять не давала
шевельнуться, тяжелое внутреннее кровотечение отняло силы. Он
опустился на свободный стул у стены. Вдруг вырвался нечаянный
резкий вздох: "Леночка...". И не успел еще Федор Иванович
понять, в чем дело, как вздох повторился, еще и еще — и он
ничего не мог с собой поделать. Слишком долго все это было
взаперти. Сжал губы, кулаки, незнакомая судорога искривила
губы, что-то стало жечь в носу, подступило к глазам. И как
только понял, что это слезы, закрыл глаза, зажмурился плотнее и
затих. Перетерпел все. Только еще раз чуть слышно вздохнул.
И как бы перешел в новый невероятный сон. Вдали, за
открытой на улицу дверью, ярко горел июльский день, и в этом
горне, заслонив его на четверть, показался серый бок
автомашины. Проплыл, остановился. Открылась с той стороны
дверца, и из машины, изогнувшись, выбрался громоздкий человек в
сером костюме с зелеными складками. Сделал один шаг, и складки
костюма стали красными. Пока он поспешно, виляя и прогибаясь,
обошел вокруг своей машины, складки несколько раз изменяли цвет
— становились красными или зелеными. Потом плечистый,
грузноватый человек вступил в полумрак ожидальни, и весь костюм
стал темно-синим. Игра этих цветовых перемен сковывала
внимание, отвлекала. Благодаря этому человек успел проворно
пересечь помещение и скрыться за той дверью, откуда сам Федор
Иванович только что вышел. И лишь когда дверь закрылась, дошло:
ведь это был он! Тот, кого единогласно избрали два месяца
на
...Закладка в соц.сетях
