Жанр: Политика
Белые одежды
...ван Ильич, к нам приехал доктор Мадсен, из
Дании. Он хочет вас видеть. Вы можете подойти к нам?.. Он в
кабинете Петра Леонидыча. Будете? Пожалуйста, Иван Ильич, вас
ждут...
Федор Иванович уже был одет. Он сам бы не узнал себя — у
него было острое, суховатое выражение, глаза глядели куда-то
вдаль, как будто ничего не замечая вокруг, руки сами находили
пуговицу, ручку двери. Постояв на крыльце, как бы перед опасным
прыжком, он сбежал по ступеням.
Открыв дверь в приемную ректора, он услышал веселый голос
Варичева, доносившийся из-за слегка отошедшей кожаной двери.
"Оба там?" — глазами спросил у Раечки.
— Да, да, ждут, — закивала она. — Идите, идите.
И он вошел.
Варичев сидел за своим столом. Его молодые, приплюснутые
азиатские губы были радостно раздвинуты, открыв до мокрых десен
ряд желтоватых крепких зубов.
— Вот и наш доктор Стригалев! — он встал и протянул руки
— одну к Федору Ивановичу, другую — к поднявшемуся из кресла
высокому восхищенному золотисто-лысоватому иностранцу в очень
больших очках с тончайшей, почти проволочной оправой.
Иностранец смотрел на него, как на чудо, и восхищение его росло
и распускалось, как утренняя заря.
Федор Иванович слабо улыбнулся, принимая в свою руку
длинные пальцы датчанина. Потом он пожал незаметную, как
воздух, руку сидевшей на стуле около Мадсена молодой женщине в
темном костюме.
— Мадам? — сказал он ей, решив, что она тоже датчанка.
— Я из иностранного отдела, — сказала она. Бросив на нее
задумчивый взгляд, он по-хозяйски сел во второе кресло.
— Я очень рад с вами познакомиться, доктор Стригалов, --
сказал Мадсен на внятном русском языке, из которого был почти
исключен мягкий знак. Этот русский язык слегка утратил живость
от слишком добротного изучения и зубрежки. — Я приехал в вашу
страну специально для того, чтобы увидеться с вами. Простите,
ваше имя...
Лицо Федора Ивановича перестало ему подчиняться, он
подменил ответ неуверенной улыбкой, и Варичев тут же сказал за
него:
— Иван Ильич.
— Иван Ильич, таким я вас себе и представлял... Да,
именно таким! И с ямкой на подбородке. Вы даже не можете себе
представить, какую сенсацию вызвало у нас сообщение о вашей
работе... — за очками иностранца все больше разгорались огни
интереса и восхищения. — Это счастье для меня, что я могу
здесь сидеть и разговаривать с советским ученым, который
внезапно наставил нам всем нос...
— Мне кажется, вы преувеличиваете значение моих работ, --
сказал Федор Иванович наконец, собравшись с духом. Варичев
молча ему кивнул.
Датчанин не сводил восхищенных глаз с сидевшего против
него "доктора Стригалова". Остановил на мгновение взгляд на его
галстуке с "демократическим" узлом.
— У нас высоко оценивают ваши работы. Я привез несколко
оттисков. Это статьи, где упоминается ваше имя и ваша тонкая
работа по дифференцированию родителских хромосом. Авторы
сигнировали эти оттиски для вас собственноручно — правилно я
употребил это слово?
— Моя давняя, еще студенческая работа... — сказал Федор
Иванович.
Это заявление вызвало особенный восторг датчанина.
— Знаю, знаю! Потому я и поверил словам академика
Посошкова, которыми он утверждал, что доктор Стригалов имеет
гибрид "Солянум контумакс" и "Солянум туберозум". Это всемирная
слава!
— Этого гибрида нет, — безжалостно отрезал Федор
Иванович, и никто, глядя на него, не сказал бы, что этот
ледяной худощавый человек в спортивном пиджаке борется с самим
собой, почти теряет сознание.
— Я ожидал услышать это! — воскликнул датчанин. — Мои
коллеги предваряли меня... предупреждали, что у вас всякое
научное открытие является государственной тайной. Они говорили
мне еще, что академику Посошкову будет узко... туго за
разглашение этой тайны. Если я тогда не верил, что имеется
гибрид, то теперь, когда я слышал, что его нет, я окончателно
поверил, что он есть! Он есть! Вам придется мне доказывать, что
его нет. Это будет трудно сделать, господин Стригалбв!
— Его нет, — повторил Федор Иванович и спокойно
прихлопнул рукой по подлокотнику. — Заявление академика
Посошкова лежит целиком на его совести.
Он взглянул на Варичева, и тот кивнул несколько раз.
— Я знаю академика Посошкова, это честный ученый! Дайте
мне иголку, я хочу уколоть себя в это место, — смеясь, сказал
Мадсен и, чтобы было ясно, о каком месте идет речь, приподнялся
в кресле и сел. — Скажите мне еще раз, где я нахожусь? Вы
действително — доктор Стригалов?
— Нате вам иголку, — тоже смеясь, сказал Федор Иванович
и достал иглу из-за борта пиджака, где он держал ее по
армейской привычке. — Нате иголку и, пожалуйста, уколите себя.
Я — доктор Стригалев, и говорю вам, что гибрида нет. Но работа
в этом направлении ведется. Я получил от академика Посошкова
ваш подарок...
Тут он вытащил из грудного кармашка флакон с колхицином и
поднял его над головой. Глаза Мадсена округлились за очками.
Варичев посмотрел на датчанина и удовлетворенно опустил голову.
— Большое вам спасибо за этот колхицин. На днях мы
приготовим раствор и попробуем намочить семена.
Иностранец уже ничего не слышал. Держа в пальцах иголку,
он, как девушка, не сводил с Федора Ивановича восхищенных,
молящихся глаз.
_ Я в восторге! Иван Ильич! Позволте проклятому
капиталисту сфотографироваться с вами. На память. Камера у меня
в чемодане, это сплошь да рядом. Здесь, сзади этого кресла. Мы
все сейчас...
Варичев чуть было не вскочил при этом со своего места.
— Нет смысла фотографироваться, — Федор Иванович
поспешно поднял руку, скорее адресуясь к нему. — Если бы у нас
был гибрид — тогда другое дело. Увековечивать разочарование...
стоит ли?
"Да, я, кажется, действительно интеллигент нового типа",
— подумал он при этом.
— Я мог бы показать вам некоторые свои полиплоиды, --
добавил он. — Но этим вас не удивишь...
— Но вы же получили еще полиплоид дикого вида
"Контумакс"...
— У меня много полиплоидов, но "Контумакс" меня пока еще
не слушается.
Варичев с улыбкой наклонил свою картофельную голову и стал
что-то рисовать на столе. Рисовал и иногда показывал то Федору
Ивановичу, то датчанину веселый голубой глаз. Молодая женщина
из иностранного отдела терпеливо присутствовала при сложной
беседе мужчин, думая что-то свое. Судьба свела в одной комнате
четырех человек, и все четверо были непостижимо разными.
"Наверно, во всем мире не сыщешь четырех других объектов, так
глубоко, бесконечно далеких один от другого", — подумал Федор
Иванович.
В восемь вечера, как и было запланировано Варичевым, все
четверо опять встретились, теперь в его доме, на той же улице,
где был дом академика Посошков а.
— Кассиан Дамианович очень доволен, — сказал Варичев,
помогая Федору Ивановичу снимать полуперденчик, обнимая его. --
Я звонил ему сейчас. Очень мы с вами выручили старика. Отлегло,
говорит, от сердца.
За столом распоряжалась жена Варичева, с золотом и
драгоценными камнями на гладких голых руках, в ушах и на
налитой шее, и с высокой башней крашеных волос ярко-коричневого
цвета. Своей рукой раскладывала всем куски, особенно же
старалась подложить побольше иностранцу. Тот с интересом
наблюдал это тяжеловесное гостеприимство. Молодая женщина из
иностранного отдела сидела рядом с ним и изредка что-то
говорила Мадсену на его языке. Федор Иванович, которого
посадили против них, старался стойко выдерживать прямые
восхищенные взгляды датчанина. А тот затеял игру — специально
ловил его взгляд и, поймав, каждый раз, смеясь, говорил:
— Иван Ильич! Мне кажется, мы с вами поладим... Правилно
я употребил?
Или:
— Страстно желаю сфотографироваться вместе с Иваном
Ильичом Стригаловым! И с профессором Вари-чевым!
Его так и тянуло к чемодану, где у него лежала камера.
Основательно выпив, датчанин стал рассказывать о своих
встречах в Москве.
— - Я хотел иметь беседу с Кассиановичем... с господином
академиком Рядно. Он не желал меня принять. Я все-таки
добился... О-о, я очень умею добиваться! И он меня принял.
Оригиналный человек. Ума палата, правилно я сказал? Я его
спрашиваю о "Солянум контумакс". Он отвечает: "Пейте чай". Я
ему: "Вы не сказали". Он говорит: "Пейте, пейте чай". Я
возражаю: "Я пью уже второй стакан!" Он отвечает: "Пейте еще.
Умейте понимать слова". И еще сказал старинное, я записал. Вот:
"Могий вместити да вместит". Я так и не понял: что это он
говорит? О чае? Потом мы долго молчали, а после молчания он
очень долго говорил. Он настаивал, что никакого достижения нет.
Сказал: "Это блеф, так у вас называется в Дании? Блеф, сон,
шизофрения". Так он формулировал. Он сказал: "Вас вообще,
иностранцев, можно водить за нос, как хочешь. За усы водить,
как таракана. Академик Посошков и водил вас, как хотел, на
вашем конгрессе". Рядом с Кассиановичем сидел его маленький
референт, а может быть, телохранитель. Профессор Брузжак. У
них, по-моему, сложные отношения. Он незаметно толкал академика
во время его рискованных пассажей. А Кассианович начинал на
него кричать: "Отстань, шо ты меня толкаешь!"
Мадсен очень точно передал специфическую интонацию
академика. Все расхохотались. Датчанин поднял рюмку:
— За здоровье академика Рядно! Выпили и принялись за еду.
— Академик Посошков говорил совсем по-другому, — сказал
Мадсен.
— К сожалению, он умер, — тоном председателя подвел
черту Варичев, чтобы закрыть эту тему.
— Но он показывал мне настоящие фотографии! Это был
"Солянум контумакс"! Я работал десять лет. Конечно, не совсем
приятно, когда другой находит ключ
к замку. Но я обрадовался и поехал! Я поехал поздравить!
Иван Ильич, пожалуйста, не ведите меня за усы, как насекомое.
— Нет никакого гибрида, — сказал Федор Иванович.
— Гибрид есть. У меня есть чувство. Наверно, вы не
понимаете моего разочарования. Вы же знаете значение для
человечества этого нашего с вами объекта. Я вот так показал
академику Рядно в его кабинете картофел, — Мадсен при этом
взял пальцами кружок жареной картошки и торжественно поднял. Он
все время легонько шутил, но чувствовалась в его словах боль. И
тревога. — Я говорю академику: у картофеля очень много врагов.
Больше чем у мичуринской науки. Я люблю веселье, как и академик
Рядно, и я позволил себе этот осторожный выпад. Академик не
обиделся. Тогда я сказал: картофел скоро погибнет, если не
спасать. Фитофтора, ризоктония, эпиляхна, нематода, вирусы...
Победить такое войско врагов и скрыть победу от соратника... На
это слово академик долго смеялся. Я знаю, он меня считал еще
одним врагом картофеля. Вейсманистом-морганистом. Это ужа-асно!
И капиталистом. А я не капиталист и не предпринимател. И я не
лью воду на мелницу фашизма. У меня, как у многих датчан, к
фашизму, кроме глобалных, есть и личные претензии. И я мог бы
вписаться в вашу систему, если бы у вас не любили так одного
академика Рядно и не грозили репрессиями тому, кто с ним не
согласен.
— У нас никто не грозит тем, кто не согласен с академиком
Рядно, — сказал на это Федор Иванович четким голосом. — У нас
просто нет таких людей. Нет!
И Варичев чуть заметно показал ему одобряющий голубой,
глаз.
"Ну, я сегодня отличился", — думал Федор Иванович, идя
домой в одиннадцатом часу. Время от времени он качал и
встряхивал головой. Когда он прощался с пьяненьким датчанином,
тот ловил его руки и заглядывал в глаза. Как будто расставался
навсегда с золотой мечтой. "Не верю!" — твердил он, слабо
вырываясь из шутливого полуобъятия Варичева. А тот совсем
закрыл глаза — вся картофелина улыбалась, подводя счастливый
итог. И Федор Иванович убежал, чувствуя тяжелый стыд.
"Что это такое? — думал он. — Боюсь, что выплывут новые,
непредвиденные обстоятельства и мой такой успешный бенефис
прервется и будет зафиксирован навсегда на этом этапе? И все
станет известным в этом виде... Боюсь таких обстоятельств?
Правда, это — Касьяново изобретение, не мое. Или Варичева. Но
все равно замарался. Нельзя, чтоб прервалось. Зачем я взялся за
это дело? Нужно ли было принимать эту роль? Брать на себя имя
человека, обреченного на пожизненные муки только за то, что у
него были ум, талант и добрая душа... Показывать, что ничего
плохого с Иваном Ильичом не случилось, что он процветает и не
такой уж талант, чтобы о нем кричать на конгрессах... Нужно ли
было это делать?"
Нет, взяться за эту роль было нужно, необходимо. И надо
было сделать это именно так, как сделал: недрогнувшей рукой.
Иначе изобретательный Касьян придумал бы что-нибудь другое, и
Федор Иванович уже прохлаждался бы в шестьдесят втором доме. А
он не имеет права садиться в тюрьму. И все "наследство" Касьян
прибрал бы к рукам. А на Иване Ильиче и его деле можно было бы
ставить крест. Его дело стало бы великим делом академика Рядно.
Так что двойнику Ивана Ильича нужно, нужно было принять
это оружие, которое насильно вложил ему в руки Рогатый. Хоть от
этого оружия и тянуло противной псиной — теперь эта вонь
перешла на Федора Ивановича. Но тут уже было не до этой
замечательной вони. Часы были сочтены, приближалось время
поражать Рогатого в пах.
И Федор Иванович незаметно для себя ускорил шаг. Он почти
бежал, когда новая мысль вдруг, как стена, выросла перед ним, и
он остановился. Не перестарался ли он в этой своей роли? Ведь
он, похоже, достиг нужного Касьяну результата! Теперь Мадсен
возьмет да и уедет сегодня ночью. И даст интервью. Скажет:
очень, очень жаль, однако никакого сенсационного гибрида
нет. У них это невозможно, отстали. Я, Мадсен, лично в этом
убедился. И доктор Стригалев не такая уж яркая личность.
Никакого интереса к науке, односложные ответы, типичный
сторонник полурелигиозного взгляда... И все время оглядывается
на начальство. Получалось, что Федор Иванович именно
перестарался. Теперь генералу дадут сигнал, и он подтянет свой
поводок и сделает то, что ему давно хотелось. А Касьян может
спокойно брать у Варичева ключ и идти в комнату для
приезжающих, вступать во владение всем собранным там
богатством!
"Дожить бы до завтрашнего дня, — подумал Федор Иванович.
— Не умереть бы. Не уехал бы Мадсен. Иначе вся эта гора лжи
останется горой лжи и на ней можно будет ставить памятник
величайшему из лжецов. В назидание потомству".
И еще одна мысль не давала покоя. Впервые пришла еще днем,
являлась раза три или четыре, как слабый порыв ветерка, и сразу
же опадала, не достигнув фиксирующих г,"убин сознания. А сейчас
это уже был предупреждающий сигнал. Он уже громко звучал,
стучался в душу, привыкшую внимать отдаленному голосу. Ведь
если не выносить этот сор из избы и нагромождать такую ужасную
ложь — это же только видимость избавления! Накапливается целое
озеро грязи, как бывает в горах, оно соединится с другой грязью
и будет стоять, пока первый же случай не расшевелит легкую
плотину. И случай этот может наступить сейчас, ночью. Может
опередить все планы двойника Ивана Ильича.
О чем говорят сейчас Мадсен и Варичев? Почему иностранец
так смотрел, не сводил глаз? И вот еще: он же хотел
сфотографироваться вместе! Рвался к фотоаппарату! Закрепить и
увезти к себе невиданный факт! И Федор Иванович уже тогда
почувствовал все, хоть и не понял рассудком. Потому и
испугался, и уклонился от этого фотографирования...
"Иностранец знает, что я не Иван Ильич... — Федор
Иванович даже вспотел от этой наконец оформившейся догадки. --
Он знает, знает! Настоящий ученый умеет связывать из мелких
фактов цепь, которая ведет к открытию. Не исключено, что и
Посошков в беседе с ним обронил что-то, а этот поймал и
запомнил, и теперь присоединил к цепи. Мадсен с восхищением
наблюдал весь этот невиданный маскарад и делал свои выводы,
недалекие от истины".
Этот ужас и дома ломился ему в душу, не давал спать. Пока
Федор Иванович не улегся как следует на свою постель. Тут он
вдруг потерял сознание — иначе это нс назовешь, а когда
очнулся, в окна вступало уже осторожное зимнее утро, и отчаянно
дребезжал телефон.
— Иван Ильич? — это был Варичев. — Как мы условились,
доктор Мадсен сегодня отправляется с вами в учхоз. Сейчас
придет машина, и мы с доктором едем. Я соскочу у ректората, а
доктор подъедет к вам. И вы отправитесь. Сорок минут на сборы.
Обедать — ко мне домой.
— Есть! — крикнул Федор Иванович, светлея душой. Все
шло, как надо, ничего за ночь не случилось. Тревоги были
напрасными. "А день будет мой!" — сказал он себе.
Одетый и причесанный, он пил чай, когда за окном зашумел
мотор "Победы". Набросив полушубок, Федор Иванович степенно
вышел. Около машины стоял Мадсен, одетый в дубленку такого же
цвета, как сорок клубней нового сорта, лежавшие в ящике,
прислоненном к окну. На голове у датчанина была черная кроличья
шапка, купленная, должно быть, в Москве. Ее уже припорошил
падающий отвесно легкий снежок. Держась за открытую заднюю
дверцу, датчанин говорил о чем-то с молодой женщиной из
иностранного отдела, сидевшей в машине. С той самой, что
приехала с ним из Москвы. "Черт", — подумал Федор Иванович.
Вот о ком он забыл. Ведь женщина наверняка получила инструкции
от Касьяна.
— Я полагаю, мы вполне можем раздвоиться. Дама поедет, а
мы прогуляемся пешком с доктором Стригаловым, — сказал Мадсен,
увидев Федора Ивановича. — Здравствуйте, Иван Ильич, как
поживаете? Вы не возражаете, если мы вдвоем с вами немножко
пройдемся пешком? Приятный снежок, вы не находите? У нас в
Дании принято на работу ходить пешком. Мы не имеем такую
роскошь, как государственный автомобил.
Он приподнял шапку, прощаясь с женщиной и шофером, и
машина укатила.
— Она едет за билетом в театр, — сказал датчанин. — Я
очень люблю смотреть спектакл. Человеческая жизнь — сплошной
спектакл. Завтра мы с вами идем в театр... — Они не спеша
направлялись по тропе к парку.
— Потом я даю вам и господину Варичеву ответный ужин в
ресторане "Заречье". Вы успеете проголодаться после нашего
вчерашнего застолья? Я намерен угощать на славу.
— Нас ждет сегодня еще обед. У профессора Варичева.
— О-о, — весело округлил глаза датчанин. — Вы знаете,
доктор Стригалов, я у него сегодня ночевал. Я спал на седьмом
небе. Как принцесса на горошине. А потом мы доедали с
профессором вчерашнего теленка. Как два льва — большой и
маленький. Но даже такие обеды не могут компенсировать мою
потерю. Я еще не привык к тому, что не увижу...
— Вы увидите этот гибрид, — сказал Федор Иванович. — Он
получен Иваном Ильичом.
После этих слов, сказанных спокойно и четко, наступило
долгое молчание. Был слышен только хруст снега. Они
приближались к первым липам парка.
— Я не ослушался? Правилно я спросил? — подал наконец
Мадсен тоже не очень взволнованный голос. Этот голос отражал
сложные вещи. Похоже, Мадсен давно ждал этих слов.
— Вы не ослышались, — подтвердил и мягко поправил его
Федор Иванович.
— Понимаю, — сказал датчанин, и они опять замолчали.
— Я не доктор Стригалев, — сказал Федор Иванович, упрямо
наклонив голову и глядя перед собой. Мадсен остановился.
— Прежде всего, дайте мне пожать руку этого честного
неизвестного смелчака, который отважился порвать паутину. — Он
замер, сжимая руку Федора Ивановича, строго смотрел ему в
глаза. — Я знал это еще вчера, — сказал он, не отпуская руки.
— В первую же секунду, когда вы вошли. Я идеалист, я верю, что
есть великая тайна духовной жизни человека. Вы материалист, вы
это отрицаете. Но я сразу все узнал, представьте себе. Чем вы
это объясните? Я чуть не закричал. Я мог испортить этот
замечателный театр. Несколько часов такого ужасного
драматического спектакла, в котором я и сам играл не последнюю
рол. Хороший я артист, как вы предполагаете?
— По каким все-таки признакам вы все узнали?
— Я сейчас вам преподнесу еще одну вещь. Материалный
факт. Но я узнал все до того, как вспомнил об этом факте. Я
прежде всего увидел вошедшего очень симпатичного человека. И
сразу мне стало известно, что мою душу и вашу соединяет
астралный шнур. Это сложная мистическая вещь, я не буду
сейчас... Потому что начнется дискуссия с ортодоксалным
атеистом, и вы меня сразу на лопатки... Повторяю: я смотрел на
вошедшего человека с крайней симпатией. Потом я понял также,
что вы ужасно страдаете, и мне захотелось помочь вам. Я уже
понимал, что вы говорите неправду и страдаете. А в самую
последнюю очередь — уже когда господин Варичев сказал: вот наш
доктор Стригалов, — я вспомнил факт, который давно знал и
который непонятным образом на десять минут забыл — от моих
переживаний. И еле удержался от крика. Ведь с господином
старшим лейтенантом Стригаловым я познакомился еще весной сорок
пятого года. В Германии. Я был в маленьком немецком лагере. Не
Бухенвалд, но тоже лагерь уничтожения. Филиал.
Тут он остановился, нервными и торопливыми движениями
отдернул в сторону галстук, расстегнул сорочку и на морозе
показал Федору Ивановичу свою голую грудь — светящееся белое
тело худенького интеллигента. На этом молочном фоне была
татуировка: длинная строчка, составленная из темно-голубых
размытых цифр.
— Так татуируют животных, — Мадсен застыл, позируя,
позволяя Федору Ивановичу хорошенько рассмотреть цифры и даже
коснуться пальцем теплой груди. — Хорошая мысл, не правда ли?
Пришла в немецкую голову... Чтоб было видно, соответствует ли
труп списку. Знаменитая немецкая аккуратность. Немецкие точные
приборы — самые лучшие в мире.
— Я видел такие вещи, — сказал Федор Иванович.
— Это подлинный документ. Вы должны понять. Я не
пролетарий, но я — порядочный человек, который понимает
разницу между золотой валютой и человеческой совестью.
Они медленно двинулись дальше, пошли по аллее. Мадсен
застегнулся и, передвинув галстук на место, опять заговорил:
— Советские солдаты очень вовремя пришли. Как ветер. А то
бы немцы нас всех расстреляли. Это был бы для меня не лучший
вариант. Нас было немного, сотни полторы. Очень скорое дело --
пах-пах-пах из автомата. А доктор Стригалов командовал у
советских солдат группой... рота называется. Правилно сказал?
Он дал мне банку сгущенного молока. Я его благодарил, потому
что еще тогда знал некоторые русские слова. А в беседе
оказалось, что у нас есть общий, интернационалный, корень --
наука. Я ему говорю: генетика! Он отвечает: Мендель! Я радуюсь,
кричу: хромосома! Он остроумный человек, отвечает: полиплоидия!
Я кричу;
"Солянум"! И вдруг он отвечает: "Контумакс"! Мы целый
вечер беседовали. И когда начинали страдать от бедности моего
тогдашнего русского словаря, мы переходили на английский. И мы
заключили с господином Стригалбвым вечную дружбу. Ради этой
дружбы я и принялся изучать русский язык. Ради дружбы и
приехал. И уже во вторую очередь — ради гибрида. Когда я узнал
на конгрессе, что это сделал доктор Стригалов, я сразу понял,
что это ни в коем случае не блеф и не шизофрения. А когда я
услышал от академика Рядно эти слова, я получил двойное
подтверждение. Когда такой человек говорит вам ответственную
вещь... нужно его слова поворачивать на сто восемьдесят
градусов — это будет правда. Я был хорошо подготовлен к
знакомству с вами. И я счастлив, что вы этого не знали и сами
мне сказали... доброволно. Нет лучше музыки, чем слово, которое
говорит честный, добрый смельчак, невзирая на опасность и
разделяющий туман. Потому что он не может обманывать. Давайте
познакомимся, как вас зовут?
— Этого вам не надо знать. Зовите, как звали, Иваном
Ильичом.
— А могу я увидеть того... кого зовут действително Иваном
Ильичом?
— Не сможете.
— В таком случае я предполагаю сделать академику Рядно и
профессору Варичеву сюрприз. Этот план родился в моей голове
сразу, как только профессор Варичев назвал вас Стригалбвым. Я
решил наблюдать, как будет развиваться наш мюзикл, и в
последней сцене сделать всем длинное лицо. Мы будем считать,
что нашей этой беседы не было. Правилно я решил? Я называю вас
Иваном Ильичом еще три дня. Потом я заявляю протест против
того, что вместо хорошо мне знакомого моего друга старшего
лейтенанта Стригалова мне прел-ставили другого человека. И я
буду требовать свидания с доктором Стригаловым. Вы одобряете?
— Не могу обсуждать это с вами.
— Почему? — удивился датчанин.
Как раз в это время сзади них раздалось звонкое царапанье
лыжных палок по снегу, и веселый голос окликнул:
— Федор Иванович!
Мадсен оглянулся, отступил в сторону и стал внимательно
наблюдать. К ним подъехал разгоряченный, потный
коротышка-тренер.
— Федор Иванович! Как вы завтра?
— А что?
— Подбирается хорошая маленькая компания. Можно сделать
прикидку. Возьму секундомер. Посмотрим, что мы за бегуны.
Федор Иванович взглянул на датчанина.
— Доктор Мадсен...
— Пожалуйста! Вы хотите на лыжи? Я буду приветствовать...
Федор Иванович, — датчанин посмотрел на обоих. — Я тоже люблю
лыжи. Сам я завтра буду гулять. Посмотрю ваш город.
— Решено, — сказал Федор
...Закладка в соц.сетях
