Жанр: Политика
Белые одежды
... полковник повернулся и зашагал прочь,
вертя узеньким задом. И голова его была, как кастрюля с
ручками, торчащими врозь и вверх.
* ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ *
I
Не то чтобы некоторые слова полковника подействовали. Хотя
они, конечно, запомнились — его слова о том, что Федор
Иванович "тоже находится в сфере". И что в некоем месте "глаза
всегда открыты". Федор Иванович уже порядочно времени что-то
предчувствовал. Что-то летало вокруг него в воздухе, похожее на
тополиный пух. Отдаленный голос томил его, говоря: остановись,
отбрось все, подумай, что тебе угрожает и как эту угрозу
избыть. Сегодня вследствие всех этих тянущих за душу ощущений в
нем особенно громко заговорило дело.
Придя к себе, он взглянул на часы — было десять вечера.
Затем посмотрел на окно — оно уже глубоко посинело. Сверкнув
глазами, он снял трубку телефона. Торопливо набрал номер и тут
же услышал поющий, гибкий голос Тумановой, невольно залюбовался
ее отработанным на сцене московским произношением:
— Да-а-а! Слуш-шаю!
— Ты не спишь?
— Федька! Ты меня совсем забыл, соба-ака такая... Дуй
тебя горой!
звучит еще страшнее. У меня вот преломилось... Ты, наверно, не
— Погоди, ты хочешь ко мне? Так чего ж ты висишь на
телефоне, трепло э-этакое? Беги скорей, ты все мне скажешь на
ушко, хи-хи-и!
Положив трубку, он вытащил из-под койки мешок с пакетиками
картофельных семян. Переложил семена в хозяйственную сумку, а
мешок с остальными вещами сунул обратно под койку. Надев куртку
из тонкого брезента и сапоги, взяв сумку, он вышел на крыльцо.
Вечер был мягок и глубок. Наступало хорошее время для тайных
дел.
Поглядывая вокруг себя, он ловко пронес сумку по ночным
теням парка и улиц, переходя из тени в тень, пока не очутился в
Соцгороде. Здесь, на третьем этаже дома из серого кирпича, он
нажал кнопку звонка. Последовал щелчок автомата, его впустили в
коридор, и две бабушки в черном приняли от него сумку и
положили в кухне на стул.
Туманова ждала его, обложенная подушками и кружевами.
Черные блестящие и слегка дымящиеся волосы — ее краса — текли
рекой по подушкам, образуя пороги и извитые заводи, обтекая
белые острова. Вплотную к ее ложу было придвинуто кресло, там
стояла прислоненная к спинке знакомая Федору Ивановичу
литография в рамке — измученный долгой казнью святой
Себастьян, поднявший к небу полные слез глаза. Радостно просияв
навстречу, Антонина Прокофьевна взяла левой рукой правую и с
силой начала ее разгибать, при этом продолжая сиять. Это у нее
было новое. Видимо, паралич тронулся дальше. Разогнув руку,
Туманова подала ее Федору Ивановичу, и, здороваясь, он
почувствовал, что рука холодновата.
— Садись в кресло. Чего это у тебя сегодня с глазами?
Мрак какой...
— Потом скажу.
— Ладно, подожду. Себастьяна поставь сюда, к стеночке.
Будем вместе смотреть. Я чем больше на него смотрю, тем ближе
он двигается ко мне, в наш двадцатый век. Все больше нахожу
знакомых. Вон, например, в арке... Твой академик Рядно
расхаживает.
— Слушай, а ты знаешь, что месяц назад...
— Про ребят? Знаю, знаю, — она погасла, задумалась. --
Знаю, Федя... Подай-ка мне, вон, сигареты. И спички подай.
Она сунула в рот сигарету, выстрелила спичкой, подожгла
табак, проворно делая все одной рукой. Поспешно и горько
затянувшись, сделала крашеные губы колечком и с самого дна души
вытолкнула круглую палку дыма. И замахала спичкой, гася ее.
— Видишь, курю... — и опять затянулась и выпустила струю
дыма, глядя в одну точку. — Раньше только баловалась, а
теперь... Остолоп-то мой, как он надул меня, сволочь. Говорил,
что принял новую веру. Так горячо проповедовал. Книгу мне
принес. Это он, он принес тогда. И я поверила. И допустила его
в кубло.
Они же у меня, ты знаешь, собирались. Чайку попить. А этот
уже что-то проведал. Понял, что через меня надо...
— - Он все мячик свой из руки не выпускает. Все мнет...
— Ладно уж, скажу тебе. Все тайны тебе выдаю, смотри...
Ты приглядись к его руке. То, что в книжках называют "тыльная
сторона ладони". Он ее не показывает, а ты ухитрись и посмотри.
Там у него маленький рубчик. Крестиком. С этим крестиком целая
история. За год примерно до твоего появления у нас кто-то
повадился лазить к Ивану Ильичу на огород. Ягоды с картошек все
воровал. С его полиплоидов. Что поделаешь, все хотят новый сорт
создать. Кто только не мечтает. И все вокруг Троллейбуса ходят.
Ругают, а ягоды воруют. Так вот, заметили, что кто-то лазит. И
один интеллигентный ученый сказал: против зла нужна
неожиданность. Шок нужен. Как будто твоих теорий наслушался. И
нарисовал схемку. А инженер один, тоже ученый, и тоже
интеллигент... игрушку такую сделал по схемке. В Германии, я
слышала, кроликов хозяйки убивают такой вещью. Пружина там
страшная была, не сожмешь. А бьет — как пулей. И присобачили
ту вещицу к ручке калитки. Там, во дворе, вторая калиточка,
внутри, с ручкой. Ручка — как ручка, а как возьмешь да
повернешь, тут тебя и стукнет. Прямо в ладонь. Навылет... И
вот, сижу я дома, и мой идол заявляется. Рука забинтована, как
куклу держит. Ты смотри, не болтай об этом, тайну я тебе
доверила. Эта штука ему несколько косточек там раздробила. Вот
он и разрабатывает теперь. Дур-рак. Никакого просвета...
Она опять затянулась. Потом, сильно сморщив нос,
посмотрела Федору Ивановичу в глаза.
— Давай выпьем, а? Во-одочки!
Обе бабушки словно ждали этого — сразу появились п
бутылка, и закуска. И каждая, получив долю, прикрыла ладошкой
свою стопку, как горящую свечу, и обе зашаркали на кухню.
Когда Туманова и Федор Иванович выпили по пер-рой и когда
истекла пауза, необходимая для того, чтобы души собутыльников
соприкоснулись, он сказал:
— А еще ты что-нибудь, Прокофьевна, знаешь?
— Я все знаю.
— И об Иване Ильиче?
— Знаю и это. Что ему удалось... — и шепнула: — Он
ночевал тогда у меня.
— А ты знаешь, прошлой ночью что произошло? Она очнулась
от своей водочной мечты, уставилась на него со страхом.
— Иван Ильич уже не придет ночевать ни к кому. У него
теперь постоянный пансион. Ночью перевезли...
— В шестьдесят второй? Федор Иванович кивнул.
— Опять виновата. Опять! Господи, за что такое
наказание... Это все, Федя, маленькие грешки, все они.
Безобидные. Они всегда ведут к такому... — Туманова чиркнула
спичкой, закурила и долго так сидела, в дыму, закусив белый
кулачок с торчащей сигаретой.
— Я к тебе по этому поводу и пришел. Она чуть наклонила
голову, слушая.
— У него наследство осталось. Сейчас кинутся
растаскивать. Уже кинулись...
— Успел собрать? — она как бы взорвалась.
— Собрал. И часть принес к тебе. Приличного размера сума.
— А что там?
— Семена. Пакетики. Небольшие. Лавровый лист бывает в
таких...
— Ну давай же скорей! Что ж ты! Он принес сумку. Туманова
сразу запустила в нее белую руку с перстнем. Вынула несколько
пакетиков.
— Это семена? Это ради них ягоды воруют? Сво-олочи,
паразиты... Один жизнь кладет, а другие... Живой еще, а они уже
— слетаются... Федька, ты молодец. Теперь иди на кухню и
бабушек сюда пошли. Моих верных мышек...
Он сидел на кухне, осматривая полки и на них чистенькое
хозяйство бабушек. Через полчаса его позвали. Все в комнате
было по-прежнему. Не было только пакетов с семенами. Пустая
сумка лежала на полу.
— Ну, как? — спросила Туманова, оглядывая постель и
поправляя подушки вокруг себя. — Догадываешься, где наш
тайник? Ни в жисть не догадаться.
— Во всяком случае, тайник хорош. Но это не все. Я еще
принесу три горшка с растениями. Приготовьте местечко на
балконе. Чтоб Бревешков, если забежит...
— Ни черта он не увидит, Федька, можешь быть уверен.
— Балкон, небось, северный?
— Южный, Федя. То, что требуется. Давай, трахнем по
второй. Садись. За успех нашей конспирации, Федор.
Выпив, Туманова оскалилась, выдерживая судорогу, потом
торопливо закурила и, дав погулять дыму в легких, ослабев,
выпустила мятое облако. Окуталась дымом. Отдыхала, качала
головой.
— Кет, против правого дела бороться нельзя. Истина сейчас
же уходит в подземелье. В катакомбы. И начинает там свою
романтическую жизнь. И появляется у нее столько верных...
Которые рады... Ты не хочешь закурить?
— Хочу очень. Но не закурю.
— Ну валяй, — она опять затянулась и долго смотрела на
литографию, прислоненную к стене. — Все здесь теперь
собрались. Даже дядик Борик пьяненький лежит. А где же мой
Федька — в который раз спрашиваю себя. Ведь должен быть...
"Я тоже здесь присутствую", — подумал Федор Иванович. И
Туманова, словно прочитав его мысль, сказала. поднося ко рту
сигарету
— Не иначе, как в шапке-невпдимке.
...На следующий вечер, надев ту же куртку и сапоги, взяв
пустой конопляный мешок для картошки, опустив в него фанерный
ящик без дна, он вошел в глубокую тень сарая, слился с нею и
через полчаса вышел из тени, отброшенной ежевичными кустами на
заросшую дорогу, что проходила мимо забора Ивана Ильича. Небо
было на закате оранжевым, а над головой переходило в зелень.
Мгновенно и неслышно перемахнув через забор, он снова исчез в
тени, залившей весь малый дворик. СПУСТ l h¦ несколько мину m i миг над забором и
спрыгнул на дорогу вместе с мешком, где теперь были три горшка
с выбросившим бутоны полиплоидом "Контумакс". Отбежав за трубы,
в темных зарослях подвигал горшки, распер мешок ящиком, чтоб
ботве было свободнее, и неслышным шагом пошел к мосту по
темной, заросшей обочине дороги.
У Тумановой балкон был уже приготовлен. Бабушки
нагромоздили там всяческое старье. Осматривая приготовленное
место, Федор Иванович натыкался в сумерках то на почерневшую
корзину, то на полосатый стеганый тюфяк, то вдруг влез в
громадный шелковый абажур с кистями, как у шали. Загремел
ящиком с кухонной мелочью. За эту баррикаду и опустили горшки с
растениями, поближе к стене, чтоб не увидели с верхнего
балкона. И, глядя на все это старание, Федор Иванович мысленно
повторял слова Тумановой: "И появляется у нее столько верных...
которые рады".
Дав указания о поливке растений, Федор Иванович сказал,
прощаясь:
— Теперь приду дня через три. Буду опылять цветы. До
этого — никакого общения. По телефону не звонить.
Обратно он шел, не скрываясь, и, выйдя на Советскую улицу,
даже чуть слышно засвистел что-то боевое. А когда вступил в
совсем темный парк, почему-то вдруг оглянулся и побежал, слегка
припадая на раненную под Ленинградом ногу. "На всякий случай",
— сказал он себе. Увидел шедшего навстречу человека и перешел
на шаг. А потом опять побежал, припадая. "Да-а, — сказал он
вслух. — Здесь у меня слабое место". Что это с ним произошло
— инстинкт ли зашевелился или отдаленный голос властно
подтолкнул его — он сам еще на пытался разобраться.
В воскресенье — уже одетый в нитяные синие тренировочные
брюки и в оранжевую полурукавку — легкий, худой, готовый к
бегу, он вышел в парк. Но все еще не решался пуститься рысью
при людях. Уходил в темные места и там позволял себе робкую
пробежку. Один раз мимо него — цепочкой — пронеслись с
палками лыжники на своих роликах, восемнадцать или двадцать
человек, — лыжная секция института с коротышкой-тренером во
главе. Федор Иванович проводил их глазами. Заметил, что там
были не только студенты — на роликах неслись и аспиранты, и
два молодых преподавателя. Будто с завистью долго глядел им
вслед. "Надо записаться", — подумал. И побежал по тропе, уже
не обращая внимания на публику.
Впоследствии он не раз вспомнит об этом явлении, впервые
давшем о себе знать в темном парке и пустившем крепкие корни. И
удивится тому, как складываются в нас важные решения — загодя,
исподволь. Также, как в спящей почке растения начинается новая
жизнь — с первого деления клетки. Или подобно тому, как птица
вдруг подбирает первую травинку, чтобы начать вить свое первое
гнездо.
— Равенство — понятие абиологическое, — любил говорить
Стригалев. — В природе равенства нет. Равенство придумано
человеком, это одно из величайших заблуждений, породивших уйму
страданий. Если бы было равенство — не было бы на Земле
развития.
Интересно, что высказал эту мысль не заинтересованный в
свое""! превосходстве богач, а человек бедный, каким мог бы
показаться Иван Ильич тому, кто посмотрел бы на него с денежной
стороны. Сам он был доволен своим имущественным положением.
Правда, не мог бы объяснить, почему. Но Федор Иванович легко
ответил бы на этот вопрос: потому что Стригалев владел такими
богатствами, которые не давали спать даже академику Рядно, чьи
денежные доходы превышали заработок заведующего проблемной
лабораторией по меньшей мере в восемь раз. Академик очень остро
чувствовал неравенство, он был обделен!
— Идея равенства позволяет бездарному жить за счет
одаренного, эксплуатировать его, — так рассуждал Иван Ильич.
— И все равно, захватив себе даже большую часть, бездарный не
получит главного — таланта. Приходится притворяться одаренным,
приближать к себе тех, кто хвалит твой отсутствующий дар. Идея
равенства позволяет бесплодному негодяю с криком забираться на
шею трудолюбивому и увлеченному работяге и брать себе лучшее из
того, что тот создает.
Иван Ильич признавал только одно равенство для всех:
равенство предварительных условий для деятельности. Всем дана
возможность трудиться. Создавай, что можешь создать, созданное
бери себе, заплати все долги и остатком распоряжайся по своему
усмотрению. Можешь раздать. Но к чужому руку не протягивай.
Нигде в мире не сыщешь двух человек с одинаковым рисунком
папиллярных линий на пальцах. Линии эти — знак неравенства,
который природа выслала на поверхность. Есть и еще индикаторы
— криминалисты говорят, что и форма ушей у человека так же
неповторима. И форма носа. Что же творится с нашими внутренними
органами, которых не видно? С тончайшими структурами,
составляющими наш мозг? Вот говорят, что и модуляции
человеческого голоса — неповторимы!
На дереве нет двух одинаковых листов, утверждал Иван
Ильич. В одной ягоде картофельного растения нет двух семян с
зеркально одинаковым набором свойств. В одном организме нет
двух одинаковых клеток.
— Одной пыльцой, взятой с одного единственного цветка, вы
можете опылить все цветы па целой грядке растений, происходящих
от одного клубня. И нигде не завяжется ягода, а на одном могут
появиться целых четыре. У меня такое бывало и не раз. Более
того, и на этом растении четыре ягоды будут висеть на одной
кисти. Рядом с кистями неоплодотворившихся цветов. Поэтому, --
наставлял он Федора Ивановича, — не уставайте опылять. Не
вешайте носа от неудач.
Стригалев уже опылял прошлым летом пыльцой "Контумакса"
множество растений. И у своего единственного куста вида
"Контумакс" опылял все цветки пыльцой с наших огородных
картошек. И ничего не получилось. Весь мир — десятка два
крупнейших биологов — изобретал хитрейшие приемы, чтобы
скрестить "Контумакс" с простой картошкой, но им пока не
удавался даже предварительный шаг — удвоение числа хромосом у
этого южноамериканского дикаря. Сейчас Федор Иванович должен
был повторить опыление "Контумакса", но уже на трех кустах. У
него были некоторые шансы — это ведь был "Контумакс"-гигант, с
двойным набором хромосом. На всех трех растениях, стоявших на
балконе Тумановой, дружно наливались кисти бутонов.
В понедельник, работая в учхозе, он набрал в стеклянную
трубочку от глазной пипетки желтой пыльцы с цветов,
распустившихся ка делянке, где рос сорт "Обершлезен", известный
у селекционеров как хороший опылитель. Заткнув трубочку
кусочком ваты, он положил ее в грудной кармашек пиджака, сунул
туда же пинцет, взял десяток бумажных изоляторов, то, что
академик Рядно назвал "противозачаточными средствами", и после
захода солнца отправился к Тумановой.
Это был четвертый вечер, и его ждали. Около ложа Антонины
Прокофьевны стоял круглый столик, и она приготовилась наблюдать
таинство. Сев за столик, Федор Иванович начал это таинство с
лекции. Он пересказал Тумановой мысли Стригалева о равенстве и
о необходимости из года в год настойчиво опылять упорные
растения, не поддающиеся скрещиванию. Когда все было высказано,
он лишь двинул пальцем в сторону балкона, и одна из бабушек тут
же принесла и поставила перед ним горшок со стройным
широколистым растением, слегка похожим на этажерку. Оно лишь
отдаленно напоминало картофельный куст. Было всего лишь два
толстых стебля, и каждый заканчивался напряженной кистью
бутонов. На одной кисти раскрылся кремовый, слабый, как
рассвет, цветок с оранжевым сердечком. Федор Иванович отщипнул
его ногтями.
— Федь! — сказала Туманова падающим шепотом. — Зачем ты
это?
— Раскрытый уже не годится. Он самоопылился.
— Этому вейсманизм-морганизм учит?
— Природа учит.
Три зрителя молча уставили на горшок с начинающим цвести
растением напряженные взгляды.
Взяв пинцет, Федор Иванович раскрыл один из верхних
бутонов и быстрыми движениями оборвал недозревшие
матово-оранжевые тычинки. Поднес трубку с пыльцой и прикоснулся
ею к сиротливо оголенному рыльцу. Так, один за другим он
кастрировал и опылил три цветка. Осталось еще четыре — их он
оборвал.
— Не созрели, — пояснил зрителям.
Всю кисть он ввел в бумажный пакет и обвязал его горловину
тонкой проволочкой. На второй кисти он опылил четыре цветка. И
надел второй изолятор. Потом открыл свою секретную записную
книжку и проставил в неких графах числа: 28, 5 и 7. "Двадцать
восьмого мая на данном растении опылено семь цветков" --
означала запись.
— Слушай, Прокофьевна, — сказал он, пока бабушка уносила
горшок на балкон и доставляла в комнату второй. — Я все думаю,
для чего тебе пускать сюда этого человека...
— Ты насчет этих горшков? Не бойся, — стальным голосом
отрезала Туманова. — А ходить он будет.
— Можно было бы и поворот ему. От ворот...
— Дурак, меня на какие откровенности толкаешь. Сколько
мне лет, по-твоему?
Бабушка поставила на стол второй горшок. Здесь было три
стебля, все — увенчанные кистями бутонов. Сжав губы, он молча
принялся раскрывать и кастрировать самый зрелый бутон.
— Думаю, что лет тридцать тебе есть, Прокофьерна...
— Не ври... Галантный кавалер. Тридцать восемь мне. Самый
бабий сок. Женщина я или не женщина?
— Вопросы какие-то... Какой может быть разговор?
— Хорошо. Муж он мне?
— Собственно...
— Ох, не люблю, когда виляют. Не муж он, конечно. Но
мужик. Есть силы в природе... Которые способны забрать власть
над человеком. Женщина, если она полнокровная... Ну, да ты еще
дите, ничего не понимаешь. Хоть и ученый.
Но он уже понял. Вспомнил, как Лена говорила ему что-то
похожее. Дамка ей говорила бывалая... Ужаснувшись, начал
краснеть и, почувствовав это, сильно ущипнул себя пинцетом. Не
помогло — Туманова заметила все.
— Получил? Краснеешь? Вот так. Не лезь в бабьи тайны.
Он опылил на втором растении шестнадцать цветков. На
третьем оказалось два стебля. Здесь он опылил девять цветков.
Всего в этот вечер Федор Иванович записал тридцать два
опыленных цветка.
— Слушай, — сказал он, отодвигая стол и поворачиваясь к
Тумановой. — Забудем мою глупость, ладно?
— Сам и забывай. Меня такие вещи давно уже в краску не
кидают. Жениться тебе пора...
— Этот вопрос я обдумаю. Скажи-ка, Прокофьевна, ты хорошо
знала всех, кто входил в "кубло"?
— Многих, конечно, хорошо. С Леночкой Блажко мы были
очень близки. Правда, что она тебя мужем назвала? Когда ты к
ним на киносеанс влетел?..
— Да, я делал ей раза два такие намеки...
— Не успел ты. Не намеки надо было делать, а опылять. А
то все картошку опыляешь... Девка какая была. Вот твоя жена.
Она очень много о тебе говорила. Шляпа ты, больше ты никто.
"Вот та дамка бывалая, — подумал он. — Вот кто наговорил
ей про непреодолимую силу... Которая может забрать власть..."
— А ведь не всю, не всю власть эта сила забирает над
человеком, — сказал он.
— Всю, всю, Федька. Ничего не оставляет.
— Тогда я боюсь. Ты же ввела его в "кубло"... Тогда я,
пожалуй, должен буду забрать у тебя и семена, и горшки.
— Дурак ты, дурак чертов! — закричала Туманова. --
Ловишь все меня! Умней я стала через тот случай с "кублом". Не
доберется он! Сила силой, а Ивана Ильича наследство он через
мой труп... Даже и через труп не получит.
Успокоение, которое почувствовал Федор Иванович, спрятав у
Тумановой значительную часть "наследства" Ивана Ильича,
оказалось очень недолгим. Он в тот же вечер вспомнил о новом
сорте, и теперь его все время тревожил повисший в воздухе и,
похоже, неразрешимый вопрос: как разыскать среди трех тысяч
кустов те восемнадцать, которые нужно было спасти. Это надо
было сделать до осени, потому что в октябре кто-то придет и
начнет выкапывать всю картошку подряд. И тогда новый сорт сам
себя покажет цветом клубней. Обязательно обратят внимание на
невиданный цвет — цвет загорелого женского лица. И на
матовость, как у замши.
Вопрос не отступал, и, занимаясь своими делами в учхозе,
Федор Иванович теперь часто останавливался и остекленело
смотрел в одну точку. Краснов это заметил и однажды негромко
сказал:
— Федор Иванович, вы что-то задумываться стали...
— Задумаешься, — последовал горько-рассеянный ответ. При
этом Федор Иванович посмотрел долгим новым взглядом, непонятным
и смущающим. Он в это время думал о Тумановой и о власти,
которую забрал над нею альпинист. — Еще как задумаешься, --
повторил он, любуясь ее остолопом. — Троллейбуса-то замели, а
сорт где?
— Где? Только на огороде у него. Только там. Логика
подсказывает.
— А морфология кагегорически отрицает. Нет сорта, чтобы
не имел морфологических особенностей. Я ходил смотреть. Там
картошка уже цветет. Все цветки белые. И рассеченность у
листьев одна и та же. У всех. Это все сплошь — "Обершлезен". Я
бы не задумывался, если бы сорт был там...
— Троллейбус потому и посадил там "Обершлезен"... Потому
что новый сорт у него, думается, потомок родителей... Из
которых один — как раз "Обершлезен". И от немца перешла эта
рассеченность. Удобно маскировать сынка рядом с папой...
"Как эта сволочь могла допереть до такой догадки?" --
подумал Федор Иванович, ахнув в душе. Но ничто в нем не
дрогнуло. Он чуть-чуть зловеще улыбнулся.
— Вы, дорогой, чистый вейсманист-морганист...
— С вами поработаешь — наберешься, — весело ответил
Краснов. — Кем хошь станешь!
— Не скажите это Кассиану Дамиановичу...
— А он мне и подбросил эту идею!..
— Ну, и как он рекомендует выделить этот новый сорт?
— Осень все выделит...
Федор Иванович, хоть и был он серьезным ученым, хоть и
видывал виды, но и он не мог даже предположить, что тревожащий
его вопрос о новом сорте будет снят с той неожиданной простотой
и экономной четкостью жеста, какую может показать нам только
природа.
В ночь с первого на второе июня он сидел у себя в комнате
для приезжающих за столом, на котором стоял горячий чайник и
были разложены бумаги — он начал писать первую из трех
небольших работ. Не хотелось становиться на эту завершающую
стезю, выходить в чистое поле, где ждал готовый к смертельной
схватке враг. Но надо было когда-то решиться, и он сел за стол.
Все эти статьи он собирался отнести в "Проблемы ботаники".
Каждая должна была бить в одну и ту же точку — по одному из
главных тезисов академика Рядно — о том, что "сома", то есть
тело с его "соками" (как говорил академик), воздействуя на
"крупинки" другого — привитого — тела, может вызвать
определенное изменение, передающееся по наследству. Опыты с
прививками картофеля на табак, белладонну, петунию и помидор, и
обратно — всех этих растений на картофель — -давали Федору
Ивановичу богатый материал для первой статьи. За этими статьями
должна была последовать суровая реакция академика, особенно
после сообщения о новом сорте, выведенном на чуждых
теоретических основах. Но Федор Иванович к этому был уже готов.
Он сидел против полуоткрытого окна. Свежий ночной воздух
иногда шевелил листы на столе.
Часа в два ночи он лег спать. А в пятом проснулся, сильно
озябнув. Федор Иванович подошел к окну, чтобы закрыть его.
Взялся было за створки, но тут же широко распахнул их и
высунулся наружу,
На траве перед окном был странный белый налет.
"Иней!" — удивился, присмотревшись. Захлопнул окно и в
трусах, босиком выбежал на крыльцо. Ноги обожгло. Стеклянная
неподвижность холодного раннего утра встретила его. Сразу
увидел облачко пара, вылетевшее изо рта. Белые полотнища инея
протянулись по обе стороны асфальтовой дорожки. А когда
взглянул на бледно-рыжий край неба, полотнища сразу поголубели.
"Не меньше полутора градусов", — дошло вдруг до него. Бросился
в дом одеваться, надел сапоги, куртку и, выскочив наружу,
торопливо зашагал к парку. Иней по-зимнему повизгивал под
ногами.
Небо рыжело все ярче, потом начали выступать, прорезались
розовые лебединые клики зари, и от этого все темнее, синее
становилась замороженная земля. Выйдя из
...Закладка в соц.сетях
