Жанр: Политика
Лицо тоталитаризма
...RAQUO] формулировки. Это
звучало примерно так:
[LAQUO]Знаете, просто непостижимо, что одна личность могла сыграть такую
решающую роль в судьбоносные моменты войны. И что в одной личности
соединилось столько талантов — государственного деятеля, мыслителя и
воина![RAQUO]
Мои мысли о роли Мануильского впоследствии полностью оправдались. Его
назначили министром иностранных дел Украины — по рождению он был
украинский еврей, — что означало окончательное удаление ото всех подлинно
политических дел. Впрочем, и как секретарь Коминтерна он был послушным
орудием Сталина, так как его прошлое не было вполне большевистским — он
был в группе так называемых [LAQUO]межрайонцев[RAQUO], во главе которой
стоял Троцкий. Группа присоединилась к большевикам перед самой революцией
1917 года.
Я видел Мануильского в 1949 году в Объединенных
28
--------------------------------
Нациях — он выступал там от имени Украины против
[LAQUO]империалистов[RAQUO] и [LAQUO]фашистской клики Тито[RAQUO]. От его
красноречия осталась развязность, а от проницательной мысли — фразы. Это
был уже потерянный слабый старичок — вскоре он скатился со ступенек
советской иерархической лестницы и след его затерялся.
С Димитровым этого не произошло.
Я встречался с ним тогда трижды — два раза в советской правительственной
больнице, а в третий — на его подмосковной даче.
Каждый раз он производил впечатление больного человека. Дыхание его было
астматическим, кожа местами нездорово красная, местами бледная, местами --
возле ушей — сухая, как при лишае. Волосы были до такой степени редкими,
что сквозь них просвечивал увядший желтый череп.
Но мысль его была живой и свежей, что совсем не вязалось с медленными и
усталыми движениями. Этот слишком рано состарившийся, физически почти
сломленный человек все еще излучал мощную умственную энергию и жар. Об этом
свидетельствовали и черты его лица, в особенности напряженный взгляд
выпуклых синеватых глаз и резко выдающиеся нос и подбородок. Хотя он и не
высказывал всего, что думал, но говорил открыто и твердо. Он, конечно,
понимал суть событий в Югославии, хотя тоже считал, что преждевременно
говорить о подлинном коммунистическом характере происходящего. Принимая во
внимание отношения СССР и Запада. Я также думал, что в пропаганде надо
прежде всего говорить о борьбе против оккупантов и нельзя подчеркивать ее
коммунистическую суть. Но я хотел добиться, чтобы советские верхи, да и сам
Димитров, поняли, что бессмысленно — по крайней мере в Югославии --
настаивать на коалициях между коммунистическими и буржуазными партиями,
поскольку и во время войны, и во время гражданской войны оказалось, что
коммунистическая партия — единственная реальная политическая сила в
стране. Практическим следствием такой точки зрения было бы непризнание
югославского королевского правительства в эмиграции — и вообще монархии.
На первой встрече я рассказал Димитрову о событиях и положении дел в
Югославии.
Он не ожидал, чистосердечно признался Димитров, что югославская партия
окажется самой боевой и операти29
--------------------------------
вной и возлагал больше надежд на французскую партию. Он вспомнил, как Тито,
уезжая в конце 1937 года из Москвы, давал обещание, что югославские
коммунисты смоют пятно, оставленное разными фракционерами, и докажут, что
они достойны своего имени. Он, Димитров, посоветовал Тито не зарекаться, а
действовать умно и решительно. Он рассказывал:
— Знаете, когда возник вопрос, кого назначить секретарем югославской
партии, возникли разногласия, но я был за Вальтера^* — он рабочий и
казался мне твердым и серьезным. Мне приятно, что я не ошибся.
Димитров, как бы извиняясь, упомянул, что советское правительство не смогло
в самое тяжелое время помочь югославским партизанам. Он заинтересовал этим
делом лично Сталина. Это была правда — советские летчики уже в 1941 --
1942 годах тщетно пытались пробиться к югославским партизанским базам, а
некоторые югославские эмигранты, которых они перебросили, замерзли.
Димитров вспомнил и наши переговоры с немцами по поводу обмена ранеными:
— Мы тогда за вас испугались, но, к счастью, все хорошо закончилось.
Я промолчал и не сказал бы ничего больше того, что сказал он, если бы он
даже настаивал на подробностях. Но опасности, что он скажет или спросит
что-нибудь неподходящее, не было — в политике быстро забывается все, что
хорошо кончается.
Димитров, впрочем, ни на чем не настаивал — Коминтерн был на самом деле
распущен, и работа Димитрова сводилась к сбору информации о
коммунистических партиях и подаче, в случае надобности, советов советскому
правительству и партии.
Он рассказал мне, как впервые возникла идея о роспуске Коминтерна: это было
во время присоединения Балтийских стран к Советскому Союзу. Уже тогда стало
ясно, что главной силой, распространяющей коммунизм, является Советский
Союз, и поэтому весь потенциал следует сгруппировать непосредственно вокруг
него. Но роспуск был отложен из-за международного положения, — чтобы не
подумали, что это сделано под влиянием немцев, отношения с которыми
складывались тогда неплохо.
--------------------------------
^*Псевдоним Иосипа Броза в Коминтерне и вообще до момента, когда он принял
псевдоним Тито.
--------------------------------
Димитров обладал на редкость большим авторитетом у Сталина и — что,
вероятно, менее важно — был непререкаемым вождем болгарского
коммунистического движения.
Две последующие встречи с Димитровым это подтвердили. На первой я сообщил
членам болгарского Центрального комитета о положении в Югославии, а на
второй был разговор о возможностях болгарско-югославского сотрудничества и
о борьбе в Болгарии.
На встрече с болгарским Центральным комитетом кроме Димитрова
присутствовали Коларов, Червенков и другие.
С Червенковым я встретился уже во время моего первого посещения, хотя он в
разговоре не участвовал и я принял его за личного секретаря Димитрова. Он и
на второй встрече оставался в тени — молчаливым и сдержанным, хотя
впоследствии произвел на меня совсем иное впечатление. От Влаховича и
других я уже знал, что Червенков — муж сестры Димитрова, что во время
чисток его должны были арестовать. В политической школе, где он преподавал,
было уже сообщено о его [LAQUO]разоблачении[RAQUO], но ему удалось
спрятаться у Димитрова. Димитров предпринял шаги в НКВД — и все обошлось.
Во время чисток особенно пострадали коммунисты-эмигранты, члены нелегальных
партий, за которых некому было заступиться. Болгарским эмигрантам повезло:
Димитров был секретарем Коминтерна, личность с авторитетом — он спас
многих из них. За югославов заступиться было некому, а сами они копали один
другому могилы, борясь за власть и состязаясь в изыскании доказательств
преданности Сталину и ленинизму.
На Коларове, которому было за семьдесят, уже сказались следы старости, а
еще больше — следы многолетней политической пассивности. Он выглядел как
реликвия из времен тесняков^* и повстанческих дней болгарской партии. У
него была большая, скорее турецкая, чем славянская голова, резкие черты
лица, крупный нос, чувственные губы. Мысли его были направлены в прошлое и
на второстепенные подробности, причем не лишены озлобления.
--------------------------------
^*Тесняки — левое течение болгарской рабочей социал-демократической
партии, из которого позднее развилась коммунистическая партия. В 1923 году
болгарские коммунисты с оружием в руках сопротивлялись военной клике
генерала Цанкова, которая совершила политический переворот и убила
крестьянского вождя Александра Стамболийского.
--------------------------------
В своем изложении я не мог ограничиться одним лишь анализом, а рисовал
также страшную картину пожарищ и резни: из десяти тысяч довоенных членов
партии хорошо если оставались в живых две тысячи, а потери бойцов и
местного населения я тогда оценил в миллион двести тысяч. После моего
рассказа Коларов счел удобным задать один-единственный вопрос:
— А как, по вашему мнению, язык, на котором говорят в Македонии, более
похож на болгарский или на сербский?
У руководства югославской компартии уже были серьезные трения с Центральным
комитетом в Болгарии, который считал, что поскольку Болгария оккупировала
Македонию, то тем самым под его руководство переходит и организация
тамошней югославской коммунистической партии. Спор в конце концов прекратил
Коминтерн, одобрив югославскую точку зрения, — но уже после нападения
Германии на СССР. Однако трения вокруг Македонии и по вопросам восстания
продолжались и все усиливались по мере приближения неизбежного поражения
Германии, а вместе с ней и Болгарии. Влахович в Москве тоже замечал, что
болгарские коммунисты претендуют на югославскую Македонию. Правда, Димитров
здесь несколько отличался от других: на первом плане у него был вопрос
болгарско-югославского сближения. Но я думаю, что и он не считал македонцев
особой национальностью, хотя его мать была македонка и в его отношениях к
македонцам ощущалась сентиментальность.
Может быть, в моих словах было слишком много горечи, когда я ответил
Коларову:
— Я не знаю, ближе ли македонский язык к болгарскому или к сербскому, но
македонцы — не болгары, а Македония — не болгарская.
Димитрову это было неприятно, — он покраснел, махнул рукой:
— Все это не важно! — и перешел к другому вопросу.
Я забыл, кто присутствовал при третьей встрече с Димитровым, но Червенков,
по всей вероятности, на ней был. Встреча состоялась накануне моего
возвращения в Югославию в начале июня 1944 года. На ней говорили о
сотрудничестве югославско-болгарских коммунистов. Но полезного разговора на
эту тему почти и быть не могло — у болгар тогда практически не было
партизанских отрядов.
--------------------------------
Я настаивал на необходимости создать в Болгарии партизанские отряды, начать
вооруженные действия, называл иллюзиями ожидание переворота в болгарской
царской армии. Я исходил из югославского опыта: из старой королевской армии
в партизаны пошли лишь отдельные офицеры, и коммунистическая партия должна
была создавать армию, начиная с небольших отрядов и преодолевая серьезные
препятствия. Было очевидно, что и Димитров разделяет упомянутые иллюзии,
хотя и он считал, что следовало бы активнее приступить к формированию
партизанских отрядов.
Но было видно, что он знал что-то, чего не знал я. Когда я указал, что даже
в Югославии, где оккупация разрушила старый государственный аппарат,
потребовалось много времени, чтобы добить его остатки, он заметил:
— Через три-четыре месяца в Болгарии и так будет переворот — Красная
Армия вскоре выйдет к ее границам!
Хотя Болгария не была в состоянии войны с Советским Союзом, я понимал, что
Димитров ориентировался на Красную Армию как на решающий фактор. Он,
правда, не сказал определенно, что Красная Армия войдет в Болгарию, но было
очевидно, что он тогда уже это знал и дал мне это понять.
При таких взглядах и расчетах Димитрова мой упор на партизанские действия
потерял практически значение и смысл. Разговор свелся к обмену мнениями и к
братским приветствиям Тито и югославским борцам.
Следует отметить отношение Димитрова к Сталину. Он тоже говорил о нем с
уважением и восхищением, но без явной лести и низкопоклонства. Он относился
к Сталину как дисциплинированный революционер, повинующийся вождю, но
думающий самостоятельно. Особенно подчеркивал он роль Сталина во время
войны.
Он рассказывал:
— Когда немцы были под Москвой, настала общая неуверенность и разброд.
Часть центральных партийных и правительственных учреждений, а также
дипкорпус перебрались в Куйбышев. Но Сталин остался в Москве. Я был у него
тогда в Кремле, а из Кремля выносили архивы. Я предложил Сталину, чтобы
Коминтерн выпустил обращение к немецким солдатам. Он согласился, хотя и
считал, что пользы от этого не будет. Вскоре мне пришлось уехать из Москвы.
Сталин же остался и решил ее оборонять. В
--------------------------------
эти трагические дни он в годовщину Октябрьской революции принимал парад на
Красной площади: дивизии мимо него уходили на фронт. Трудно выразить то
огромное моральное воздействие на советских людей, когда они узнали, что
Сталин в Москве, и услышали из нее его слова, — это возвратило веру,
вселило уверенность в самих себя и стоило больше хорошей армии.
Во время этой встречи я познакомился с супругой Димитрова. Она была
судетской немкой — об этом не было принято говорить из-за всеобщей
ненависти к немцам, которой средний русский стихийно поддавался и
воспринимал легче, чем антифашистскую пропаганду.
Дача Димитрова была обставлена роскошно и со вкусом. В ней было все --
кроме радости. Единственный сын Димитрова умер — портрет бледного мальчика
висел в кабинете отца. Как борец Димитров мог еще переносить поражения и
радоваться победам, но как человек это уже был старик, которого покидали
силы и который уже не мог вырваться из окружавшей его атмосферы молчаливого
сочувствия.
Еще за несколько месяцев до нашего приезда Москва сообщила, что в Советском
Союзе сформирована югославская бригада. Незадолго до этого были созданы
польские, а затем чехословацкие части. Мы в Югославии никак не могли
сообразить, откуда в Советском Союзе столько югославов, если и оказавшиеся
там немногочисленные политические эмигранты пропали во время чисток.
Сейчас, в Москве, мне все стало понятно: главная масса югославской бригады
состояла из военнослужащих полка, посланного на советский фронт хорватским
квислингом Павеличем в знак солидарности с немцами. Но у армии Павелича и
там не было удачи — полк был разбит и взят в плен под Сталинградом. После
обычной чистки он был превращен во главе с его командиром Месичем в
югославскую антифашистскую бригаду. С разных концов набрали немного
югославских политических эмигрантов и направили в полк на политические
должности, а советские офицеры — военные специалисты и из госбезопасности
— взяли в свои руки обучение и проверку его личного состава.
--------------------------------
Советские представители сначала хотели ввести в бригаде те же знаки
различия, что и в королевской югославской армии, но, натолкнувшись на
сопротивление Влаховича, согласились ввести знаки Народно-освободительной
армии. Договориться об этих знаках в телеграммах было трудно. Влахович все
же сделал что мог — знаки были смесью фантазии и компромисса. По нашему
настоянию был разрешен наконец и этот вопрос.
Других существенных проблем в бригаде не было, если не считать нашего
недовольства тем, что в ней остался старый командир. Но русские его
защищали, говоря, что он раскаялся и положительно воздействует на людей. У
меня создалось впечатление, что Месич был глубоко деморализован и что он,
как и многие другие, сменил вехи, чтобы избежать лагеря военнопленных.
Своим положением он и сам не был доволен, так как всем было ясно, что его
значение в бригаде было ничтожным, чисто формальным.
Бригада стояла вблизи Коломны в лесу. Размещена она была в землянках и
проходила обучение, не обращая внимание на жестокую русскую зиму.
Вначале меня удивила суровая дисциплина, царившая в бригаде, — было
противоречие между целями, которым должна была служить эта часть, и
способом, которым убеждали личный состав поверить в эти цели. У нас в
партизанских частях царили товарищество и солидарность, а строгие наказания
применялись лишь в случаях грабежа и дисциплинарных проступков. Здесь же
все базировалось на слепом подчинении, которому могли бы позавидовать
пруссаки Фридриха II. Ни намека на сознательную дисциплину, которой мы
научились в Югославии и которой учили других. Но и тут мы ничего не могли
изменить — ни в отношении непомерно строгих советских инструкторов, ни в
отношении бойцов, которые вчера еще сражались на стороне немцев. Мы
произвели смотр, произнесли речи, кое-как обсудили проблемы и оставили все
без изменения. Состоялся и неизбежный пир с офицерами — они быстро
перепились, поднимая здравицы за Тито и Сталина и лобызаясь во имя
славянского братства.
Между прочим, одной из побочных наших задач была разработка первых орденов
новой Югославии. Нам и здесь пошли навстречу, а что ордена — особенно
[LAQUO]В память 1941 года[RAQUO] — получились плохими, то виной этому не
столько советская фабрика, сколько наша скромность и бедность рисунков,
привезенных из Югославии.
--------------------------------
Надзором за подразделениями из иностранцев ведал генерал НКВД Жуков.
Стройный и бледный блондин, еще молодой и очень находчивый, не без юмора и
тонкого цинизма — свойств, нередких среди работников секретных служб. Про
югославскую бригаду он сказал мне:
— Она совсем неплоха, если учесть материал, которым мы располагали.
И это было правдой. Бригада позже, в боях против немцев в Югославии, не
оказалась на высоте, хотя и понесла громадные потери, — не столько из-за
боевых качеств личного состава, сколько из-за уродливости ее организации и
отсутствия опыта взаимодействия с армией, отличающейся от советской, и еще
потому, что война велась здесь иначе, чем на Восточном фронте.
Генерал Жуков тоже устроил в нашу честь прием. Военный атташе Мексики в
разговоре со мной предложил помощь, но ни он, ни я, к сожалению, не могли
сообразить, как доставить эту помощь борцам в Югославии.
Перед отъездом из Москвы я был на обеде у генерала Жукова. Он занимал с
женой двухкомнатную квартирку. Она была удобно, но скромно обставлена, хотя
по московским условиям, да еще в военное время, казалась почти роскошной.
Жуков был отличным служакой и на основе опыта больше верил в силу, чем в
идеи как средство осуществления коммунизма. Наши отношения приобрели
оттенок какой-то интимности и в то же время сдержанности, так как ничто не
могло устранить различий в наших привычках и точках зрения, — политическая
дружба ценна, только если каждый остается самим собой.
На прощание Жуков подарил мне офицерский автомат — скромный, но
соответствующий обстоятельствам подарок.
Была у меня тогда и встреча совсем иного характера — с органами советской
разведки. Через капитана Козовского со мной в ЦДКА познакомился скромно
одетый человечек, который не скрывал, что говорит от имени органов
госбезопасности. Мы условились встретиться на следующий день, с применением
такого количества конспиративных уловок, что я — именно потому, что много
лет сам был подпольщиком, — увидел в этом излишние и шаблонные усложнения.
В ближнем переулке меня ждал автомобиль, затем, после петляния по городу,
мы перешли в другой, покинули его на одной из улиц огромного города и
пешком вышли на следующую, где нам из окна
--------------------------------
громадного дома сбросили ключ, которым мы открыли большую роскошную
квартиру на третьем этаже.
Хозяйка квартиры — если это была хозяйка — была одной из тех северных
блондинок с прозрачными глазами, которых полнота делает только более
красивыми и мощными. Но ее бодрая красота, по крайней мере при встрече со
мной, не играла никакой специальной роли. Оказалось, что она рангом выше,
чем приведший меня, — она спрашивала, а он записывал. Их больше
интересовало, кто у нас в руководящих органах коммунистической партии и что
это за люди, чем сведения о других югославских партиях. У меня было
неприятное ощущение полицейского допроса, но я знал, что, как коммунист,
обязан дать требуемые сведения. Если бы меня вызвал кто-нибудь из членов
Центрального Комитета ВКП(б), я не стал бы сомневаться. Но зачем данные о
коммунистической партии и руководящих коммунистах этим людям, если их
обязанность — борьба с врагами Советского Союза и возможными провокаторами
в коммунистических партиях? Я все же отвечал на вопросы, избегая любых
точных и, во всяком случае, отрицательных оценок, особенно же всего, что
касалось внутрипартийных трений. Делал я это из моральных соображений, не
желая говорить о своих товарищах что бы то ни было без их ведома, из
внутреннего протеста вводить в свой интимный мир и посвящать во внутренние
дела моей партии тех, кто не имел на это права. Мое неприятное ощущение
передалось, конечно, и хозяевам — рабочая часть встречи продолжалась не
более полутора часов и затем перешла в менее напряженную товарищескую
беседу за чаем с печеньем.
Зато с советскими общественными деятелями я встречался чаще и ближе.
В то время в СССР контакты с иностранцами из союзных государств не были так
строго ограничены.
Потому что была война, и мы — представители единственной партии и
единственного народа, поднявших восстание против Гитлера, — возбуждали
любопытство многих людей. К нам приходили писатели в поисках новых идей,
киноработники в поисках интересных сюжетов, журналисты за материалами для
статей и информацией, молодые люди и девушки с просьбой помочь им попасть в
Югославию в качестве добровольцев.
--------------------------------
[LAQUO]Правда[RAQUO], наиболее значительная газета, хотела получить от меня
статью о борьбе в Югославии, [LAQUO]Новое время[RAQUO] — о Тито.
И в первом и во втором случае во время редактирования этих статей я
встретился с трудностями.
[LAQUO]Правда[RAQUO] вычеркнула главным образом все, имевшее отношение к
характеру борьбы и ее политическим последствиям. Подгонка статей под
партийную линию практиковалась и в нашей партии. Но это делалось только при
резких отклонениях и в случае деликатных вопросов. [LAQUO]Правда[RAQUO] же
выбросила все, что касалось сути нашей борьбы — новой власти и социальных
перемен. Она шла даже так далеко, что изменяла мой стиль, выбрасывая каждый
необычный образ, сокращая фразы, изменяя обороты. Статья стала серой и
бестемпераментной. После спора с одним из сотрудников я согласился и
разрешил уродовать статью — не имело смысла портить из-за этого отношений
и лучше было опубликовать хоть это, чем вообще ничего.
С [LAQUO]Новым временем[RAQUO] пришлось сражаться еще упорнее. Там
несколько меньше оскопили мой стиль и темперамент, но смягчили или
вычеркнули почти все места, где говорилось об особом и исключительном
значении личности Тито. На первой встрече с одним из сотрудников
[LAQUO]Нового времени[RAQUO] я согласился с изменением каких-то
несущественных мелочей. Но только на второй — когда я понял, что в СССР
нельзя хвалить никого, кроме Сталина, и когда сотрудник так открыто и
сказал: [LAQUO]Это неудобно из-за товарища Сталина, так у нас
принято![RAQUO] — я согласился и на остальные поправки, кстати, еще и
потому, что в статье была сохранена ее суть и колорит.
Для меня и для других югославских коммунистов ведущая роль Сталина была
неоспоримой. Но мне все-таки было непонятно, почему нельзя возвеличивать и
других коммунистических вождей — в данном случае Тито, — если они с
коммунистической точки зрения этого заслуживают.
Следует добавить, что сам Тито статьей был очень польщен и что в советской
печати, насколько мне известно, никогда еще не была опубликована столь
высокая оценка какого бы то ни было другого деятеля — во время его жизни.
--------------------------------
Это объясняется тем, что советская общественность — естественно,
партийная, так как другая себя активно, открыто не проявляла, — была
увлечена борьбой югославов. Но также и тем, что ход войны изменил атмосферу
советского общества.
Глядя в прошлое, я мог бы сказать: тогда стихийно распространилось
убеждение, что после войны, во время которой советские люди еще раз
доказали верность родине и основным идеям революции, не будет надобности в
политических ограничениях, а также идеологических и иных монополиях группки
вождей, и уж во всяком случае — одного вождя. На глазах советских людей
менялся мир. Было очевидно, что СССР не будет больше единственной
социалистической страной и что появляются новые революционные вожди и
трибуны.
Такая атмосфера и такие настроения не только не мешали в то время
советскому руководству, а, наоборот, облегчали ему ведение войны. Было
много причин, по которым и оно само поддерживало подобные иллюзии. А кроме
того, Тито, вернее, борьба югославов изменяла отношения на Балканах и в
Средней Европе, нисколько не угрожая позициям Советского Союза, а,
наоборот, укрепляя их, и не было причин не популяризировать и не
поддерживать эту борьбу.
Но было одно еще более важное обстоятельство. Хотя советская власть,
вернее, советские коммунисты и были в союзе с западными демократиями, они
ощущали себя в этой борьбе одинокими — только они одни сражались за свое
существование и за сохранение своего образа жизни. А так как второго фронта
не было — вернее, не было крупных сражений на этом фронте в моменты,
решающие судьбы русского народа, — одиноким ощущал себя и простой человек,
рядовой боец. Югославское восстание снимало это чувство одиночества и у
руководства, и у народа.
Я — и как коммунист, и как югослав — был тронут любовью и уважением,
которые встречал повсюду, в особенности в Красной Армии. Со спокойной
совестью записал я в книге для посетителей на выставке трофейного немецкого
оружия: [LAQUO]Горжусь тем, что здесь нет оружия из Югославии![RAQUO] --
потому что там было оружие изо всей Европы.
--------------------------------
Нам предложили посетить Второй Украинский фронт, которым командовал маршал
И. С. Конев.
Наш самолет спустился возле Умани, городка на Украине, — среди опустошений
и ран, оставленных войной и бесконечной человеческой ненавистью.
Местный совет устроил нам ужин и встречу с общественными работниками
города. Ужин не мог быть веселым в запущенном, полуразрушенном здании, а
уманский священник и секретарь партии не умели скрыть взаимной неприязни,
несмотря на присутствие иностранцев и
...Закладка в соц.сетях
