Жанр: Политика
Записки заключенного
... всех Мордовских и даже Пермских политических
концлагерей. Здесь мне пришлось близко познакомиться с такими замечательными
людьми как организатор знаменитого самолетного побега Эдик Кузнецов,
руководитель "Всеросийского Христианско - Демократического Союза" Игорь
Огурцов, украинский поэт Василий Стус и др.
Во время пребывания на больнице проводил большую координационную работу
по организации одновременных голодовок и протестов по всем концлагерям, по
обмену информацией, обучению политзаключенных методам тайнописи, шифрования,
связи и передачи информации на волю. Наиболее важной акцией была организация
впервые Дня Советского Политзаключенного и одновременной голодовки в связи с
этим днем во всех политических концлагерях СССР. Где-то в сентябре 1974г в
больницу на короткое время привезли с особого (тюремного) режима (Сосновка,
ЖХ-389/1-6) Эдика Кузнецова. Держали его в камере, лишь на короткое время
выпуская раз в день на прогулку. И хотя кругом была масса стукачей, я
встретился с ним, обсудил эту идею и в качестве Дня Советского
Политзаключенного он предложил 30 октября. Об этом я сообщил по всем
концлагерям. Было передано сообщение также на волю. Эта дата была объявлена
академиком Сахаровым и зарубежными радиостанциями. Голодовки, обсуждения и
требования статуса политзаключенного состоялись во всех политических
концлагерях.
Познакомился я на больнице со многими политзаключенными. С украинцем
Матвиюк Кузьма, а также молодым парнем, бывшим студентом университета
Попадюк Зарян. Были здесь на лечении и политзэки с особого режима как
Осадчий Михаил, много рассказывавший о кровавом подавлении восстания
заключенных на Колыме.
Естественно такая акция как организация Дня пз/к, а также активизация
жизни политзаключенных, утечка информации о положении в концлагерях, не
могли пройти бесследно. В ноябре по приказу начальника КГБ при Мордовских
политлагерях Владимира Дротенко, меня схватили, перебросили в концлагерь
ЖХ-389/19 в п.Лесной и началось бесконечное мотание по карцерам (ШИЗо) и так
называемым ПКТ (внутрилагерные тюрьмы особого режима). Формально для этого
использовали мой отказ грузить трупы из морга. Что только я не нашел в
рапорте на эту тему. Оказывается администрация постоянно заботилась обо мне,
поместив меня в больницу и заодно заставив работать кочегаром в тюремной
бане, проводила со мной большую политике - воспитательную работу, объясняя
блага коммунизма, а я, неблагодарный, не только не встал на путь
исправления, но и отказался грузить трупы на телегу.
Кое-что мне удалось сделать на больнице для пз/к и в чисто бытовом
отношении - отремонтировать и прочистить отопительную систему бани, которая
не ремонтировалась и не чистилась неверно несколько десятилетий и в бане был
дикий холод.
Тяжело было видеть как страдают и мучаются люди в больнице, где
все "лечение" носило формальный характер. Особенно я переживал за
украинского поэта Василия Стус, с которым мы стали близкими друзьями.
Он имел развитую язву желудка, испытывал постоянные боли, очень мучался,
нуждался в лекарствах. Ему отвечали, что нужных лекарств нет и в то же время
отказывались передать медикаменты, которые ему присылали или привозила жена,
даже такие болеутоляющие как викалин.
¶8. КОНЦЛАГЕРЬ ЖХ-389/19§
Концлагерь ЖХ-389/19 в п.Лесном был в несколько раз больше, чем
ЖХ-389/17а. В основном здесь производились деревянные корпуса для часов -
ходиков образца прошлого века. Я их давно не видел даже в СССР и удивлялся
кому нужны эти древности в наш электронный век.
Здесь я познакомился со многими замечательными людьми ставшими моими
друзьями как Паруир Айрикян, Сергей Солдатов, Владимир Осипов и многие
другие.
С Паруиром Айрикяном мы провели многие дни и месяцы вместе в камерах
ШИЗо (по официальной терминологии штрафной изолятор, а проще говоря -
карцер) и ПКТ (официально - помещение камерного типа, а по сути
внутрилагерная тюрьма особого режима) и стали большими друзьями. Он поражал
меня своей стойкостью, мужеством и беззаветной любовью к Армении. Его
авторитет безоговорочно признавали все политзаключенные - армяне. Этого
человека не могли сломить ни пытки, ни издевательства кагебистов. Его знала
вся Армения и многие выдающиеся деятели культуры Армении, рискуя своей
карьерой, писали ему письма.
Сергей Солдатов был основателем Демократического Движения в Эстонии в
брежневские времена. Я подозреваю даже, что он был автором или соавтором
"Программы Демократического Движения Советского Союза" - документа,
размножение и распространение которого было вменено и нашей группе,
повидимому, он был участником издания подпольного журнала
"Луч Свободы", а
также многих других основополагающих документов, как, например,
"Меморандум
Демократов Верховному Совету СССР", распространение которого фигурировало в
нашем приговоре. Это был глубоко эрудированный человек, имевший обширные
знания в политике и истории, идеолог
по складу мышления.
Володя Осипов отбывал срок за издание журнала
"Вече", размножение
которого входило также и в наше обвинение. Это истинно русский, глубоко
религиозный человек, отстаивавший идеи славянофилов, русского самосознания,
близкий по своим убеждениям к идеям А.И.Солженицына и постоянно выступавший
в защиту последнего в своих статьях.
В концлагере было много евреев, требовавших выезда в Израиль, например,
известный писатель Михаил Хейфиц, участник ленинградского самолетного дела
Каминский Лассаль, участники Демократического Движения (как, увезенный в
другой концлагерь незадолго до моего прибытия, Кронид Любарский , о котором
ходили целые легенды), участники освободительных движений Украины и
Прибалтики, националисты почти всех республик СССР. В политическом
концлагере, как
в калейдоскопе, были представлены почти все типы подпольных
течений и брожений в Советском Союзе от монархистов до "истинных"
коммунистов и коммунистов - "ленинцев".
К сожалению, малый объем брошюры не позволяет остановиться на них и
даже просто перечислить имена многих прекрасных людей, с которыми пришлось
встречаться. Большинство из них были ярыми противниками существующего
режима. В трудных условиях концлагеря и кагебисткого террора многие дружили
и всячески помогали друг другу, проводили совместные акции, выступали в
защиту преследуемых, объявляли голодовки, когда кого-то начинали терзать
особенно беспощадно.
Я вспоминаю как было приятно, когда после очередного 15-суточного
голодного пребывания в холодном карцере меня выпускали на короткое время в
жилой барак и друзья, которые в это время работали в производственной зоне,
оставляли мне продукты и открытки с теплыми словами.
Кроме политических в Мордовских лагерях отбывали свой бесконечный срок
много полицаев, сотрудничавших с немцами во время войны, лица, обвинявшиеся
в измене родины (например, Юрий Храмцев), дипломаты- перебежчики (Сорокин,
Петров) вернувшиеся под "твердое" обещание советского правительства, что им
ничего не будет, религиозники (Евгений Пашнин) и уголовники, поверившие в
легенду о чудесных условиях в политическом концлагере, ставшие
"политическими", обматерив советскую власть, и переведенных из уголовных
лагерей.
Многие из них быстро становились стукачами КГБ. Из политических никто с
ними не общался и единственное, что они могли доносить, кто что делает, и с
кем встречается.
Дело доходило до того, что когда я шел ночью в туалет (все "удобства",
конечно, располагались вне барака, во дворе), то кто-то из стукачей также
поднимался.
Уголовники же ставшие "политическими" быстро убеждались, что условия в
политическом концлагере много хуже, чем в уголовном, поскольку он был
полностью изолирован от внешнего мира и администрация настолько была
запугана КГБ, что отказывалась вступать с уголовниками в обычные бытовые
махинации.
Даже начальник моего отряда, разговаривая со мной в своем кабинете,
как-то обронил: "Я надеюсь, что в моем кабинете нет микрофонов КГБ".
Мои письма родным и друзьям постоянно конфисковывали как
клеветнические. Иногда по полгода я не мог отправить ни одного письма. И
тогда я проделал такой эксперимент. В скудной лагерной библиотеке было
полное собрание сочинений Ленина. По мысли КГБ труды создателя КПСС могли
помочь политзаключенным понять как прекрасна коммунистическая власть и как
глубоко они заблуждались. Я взял том переписки Ленина, стал переписывать его
письма к Горькому, Крупской, Арманд и др. деятелям и подавать в цензуру как
СВОИ. В этих письмах не было изменено ни слова. Некоторое длинные письма
были только сокращены или опущены имена. И ни одно письмо Ленина не было
пропущено цензурой. Все они были конфискованы как "антисоветские",
"клеветнические", "циничные". В итоге меня потащили к психиатру, т.к. по
мнению КГБ такие письма мог написать только псих. От заключения
"невменяемый" меня спасло признание, что все мои отправления - копии писем
незабвенного Ильича.
Иногда из союзных республик присылали воспитательные делегации, для
рассказов о замечательной жизни советских народов. Айрикян так разагитировал
свою делегацию, что к нему перестали их больше посылать. Ко мне прислали
однажды агитатора из Московского горкома КПСС. Для создания "задушевной"
обстановки он явился с угощением. Я знал, что на угощение каждого политзэка
агитаторам каждый раз выдается около 3 рублей. Подсчитав стоимость
принесенного, я спросил, а где же остальные 2 рубля, чем привел этого
коммуниста в большое смущение. Задушевной беседы с любителем поживится, даже
за счет голодного зэка, не получилось.
Мой приговор по объему (около 20 стр. плотного текста) был самым
большим из всех приговоров политзаключенных, находившихся в то время в
Мордовских концлагерях, даже больше, чем у десятка других произвольно взятых
пз/к. Он включал более 40 пунктов обвинения, причем в каждом пункте
перечислялось иногда до 5 названий написанных, размноженных или хранившихся
документов и сотни размноженных экземпляров. Мне удалось вывезти его из
Лефортовской тюрьмы КГБ и познакомить с ним многих политзэков. Удалось
вынести этот уникальный документ и при освобождении. Сейчас он передан в
одну из американских библиотек.
Было много интересных инакомыслящих и прекрасных людей в этом большом
Мордовском политическом лагере. Это Федор Коровин, Артем Юшкевич,Герман
Ушаков, Азат Аршакян, украинцы Василь Овсиенко, Василь Лисовой, молодой
стойкий парень Равиньш Майгонис и др. Были интересные люди и среди беглецов,
"изменников", участников освободительных движений, "власовцев",
религиозников. К сожалению, в этих кратких заметках нет возможности
остановиться даже коротко на тяжелой судьбе этих людей, перенесших столько
страданий и мук за свое инакомыслие, нежелание жить в коммунистическом раю,
религию или борьбу за свободу своих республик.
¶9. ШИЗо и ПКТ§
Политические акции, выступления, протесты, голодовки следовали друг за
другом. С многих из них становилось известно в тот же день
не только диссидентам, оставшимся на воле, но и зарубежным
радиостанциям. КГБ получало очередную взбучку от ЦК и начинало метаться в
поисках информаторов, изолировать подозреваемых. В общей сложности меня
продержали в ШИЗо 110 суток и в ПКТ 9 месяцев.
Карцер по сути дела представлял собой камеру пыток, где заключенный не
столько страдал от голода (хотя дело и доходило до полного истощения и
голодных галлюцинаций), сколько от холода. Дело в том, что сажали туда в
тонкой хлопчато - бумажной арестанской одежонке, разумеется без постели и
топили так, чтобы держать температуру пониже. Деревянные нары отстегивали от
стены только на 8-мь ночных часов. Озноб изводил источенный организм зэка.
Особенно тяжело было ночью. Приходилось вскакивать по 5-Ю раз, делать
упражнения, чтобы хоть немного согреться. Уснуть на жестких сучковатых нарах
с железными болтами, даже в тепле было бы трудно. Все питание состояло из
450 гр. черного непропеченного хлеба. Веками не мытая огромная железная
параша издавала "ароматы", из-за которых было трудно дышать.
В ПКТ было несколько лучше. На 8 ночных часов там выдавали постель, а в
обед миску жидкой баланды. Работа заключалась в ручном шлифовании деревянных
футляров для часов - ходиков и давала администрации повод наказать Вас в
любое время за "невыполнение нормы". Ваши футляры не засчитывали как якобы
отшлифованные недостаточно тщательно.
Одним из поводов для очередной отправки в карцер послужил отказ дать
КГБ "нужные" показания на Андрея Твердохлебова. Более того с приехавшим по
его делу следователем, я повел себя дерзко, после долгих препирательств
настоял, чтобы показания я писал собственноручно и написал в них какой
замечательный человек Андрей, что дело его сфабриковано КГБ, что мы
политзэки очень благодарны ему за его правозащитную деятельность, что в СССР
попираются Права Человека и т.п.
После таких "показаний" меня сразу же поволокли в ШИЗо. Как я узнал
позднее они так и не были включены в дело Твердохлебова, в котором
следователь указал, что я якобы отказался дать показания.
Вообще я был единственным доктором наук в Мордовских политических
лагерях в те времена и приезжавшее начальство водили в ШИЗо как в зоопарк
показывать меня как некого диковинного зверя. Помню одного генерала из
Министерства Внутренних Дел, который никак не мог понять чего же мне не
хватало при советской власти и с которым я сцепился (словесно, разумеется) у
себя в камере; полковника из МВД, специалиста по замкам, после посещения
которого на мою камеру повесили шестой замок.
Не раз появлялся и республиканский прокурор, один раз даже с
претензией:
"В прошлом году из Мордовских ИТК поступило около 650 жалоб. Из
них 440 написали Вы, 168 Айрикян и 42 остальные заключенные. В чем дело? У
меня не хватает сотрудников писать Вам ответы". Конечно все эти жалобы на безобразия администрации концлагеря были
бесполезны, как и требования соблюдения хотя бы куцей советской законности.
Лишь однажды нам удалось добиться небольшого успеха. В караульном помещении
ПКТ я увидел на стене "Нормы питания заключенных", в которых было указано,
что нам якобы ежедневно выдается 30 грамм мяса. Вывешено это было для
разного рода комиссий. Я стал писать во все инстанции спрашивая, где же это
мясо? Какие только идиотские ответы не приходили, что мясо с костями, что
оно уваривается на 60%. В конечном счете начальство плюнуло и скрипя сердцем
стало выдавать зэкам в ПКТ мизерный кусочек с кончик пальца (как они
утверждали 16 грамм после "уварки"), который не хватило бы и мышке. Но если
Вы истощены до предела и не видели мяса много лет, то и такой кусочек
способен доставить вам минуту наслаждения. Последующие поколения узников ПКТ
были благодарны нам за эту маленькую победу.
Конечно много
было и таких политзаключенных, которые считали, что лучше
сидеть тихо, не раздражать КГБ, не попадать в ШИЗо и ПКТ, не подвергать тем
самым себя мучениям, сохранить здоровье. В большинстве своем это были люди,
ставшие "политическими" случайно за неосторожную критику режима, чтение
"пикантной" литературы, а то и просто за разногласия с начальством. КГБ,
оправдывая свое существование,давало "вал", хватая порой кого попало. Но я
думаю, что борьба истинных политзаключенных имела большой смысл. В конечном
счете, творимые в политических концлагерях безобразия и пытки предавались
гласности и будоражили мировое (а через зарубежные радиостанции и советское)
общественное мнение. Недаром в концлагере все вертелось вокруг одного
вопроса. КГБ стремилось полностью изолировать нас, а мы довести информацию
до воли.
В политических концлагерях была не только интеллигенция. В ПКТ мне
приелось долгое время сидеть с рабочим Петром Сартаковым. Он описал свое
пребывание в сталинских концлагерях и пытался передать его американцам. За
что и получил свой срок. Он тянулся к знающим людям, стремился расширить
свой кругозор, пополнить образование.
КОНЦЛАГЕРЬ В БАРАШЕВО В конце 1975г во время короткого пребывания в лагерной зоне патруль
поймал меня за составлением перечня махинаций, хищений и воровства
администрации концлагеря. Руководство встревожилось не на шутку. Ведь это
уже касалось их собственной шкуры. Врач Сяксясов, встретившийся мне в тот
вечер с двумя битонами краски, воскликнул: "Не хватало только, чтобы и я
попал в ваш список". На следующий день
в присуствии надзирателей мне дали 5
минут на сборы, тщательно обыскали и отправили в концлагерь Барашево. Здесь
среди огромных уголовных концлагерей была небольшая политическая зона, где
держали особо опасных политических преступников.
Из политических заключенныx этого концлагеря наибольшее впечатление
производил Вячеслав Черновол.
Мы много беседовали о положении обсуждали разные мероприятия, принимали
участие в совместных акциях, делились куском хлеба. Как бывший журналист он
хорошо знал жизнь, историю и культуру Украины, любил ее и был прирожденным
политиком с широким кругозором и глубоким пониманием исторических процессов.
Не сосчитать сколько часов мы провели в беседах, кружа по внутреннему
периметру колючей проволоки. Я не слышал ни об одном случае побега из
советского политического концлагеря, но всегда удивлялся той огромной
сложной и дорогостоящей системе охраны советских концлагерей. Сначала шли
два ряда колючей проволоки, снабженной сигнализацией. Затем вспаханная
полосе. Потом высокий сплошной забор с колючей проволкой наверху. Затем еще
один такой же забор. Между заборами убивающая система высокого напряжения и
вышки с автоматчиками. Затем снова колючая проволока "путанка", чтобы нельзя
было подойти к концлагерю и снаружи.
Слава рассказал случай, когда КГБ пыталось подслушать его разговоры со
Стусом, который ранее также был в этой зоне. Стуса вызвали на вахту и
предупредили, чтобы он готовился завтра на этап. У него отобрали телогрейку
якобы для обыска, а взамен временно выдали другую. Естественно, в тот же
день они стали обсуждать со Славой свои и общественные планы, передавать
линии коммуникаций, договариваться о способах связи. Слава выразил удивление
по поводу замены телогрейки, стал ее прощупывать и обнаружил в ней
микропередатчики с горошину величиной. Они тут же их повыдирали и закопали в
землю. Спустя несколько минут примчались кагебисты и отобрали телогрейку. Он
показал мне и место захоронения микрофонов.
В этом концлагере нам со Славой удалось услышать суд над двумя бывшими
кагебистами
Браверман и Пачулия. Браверман был начальником следственного
отдела КГБ Ленинграда и Ленинградской области. Пачулия начальником КГБ
Абхазии. Оба были ближайшими сподвижниками Берия. Причем Браверман
представлен к званию генерала. Когда Берия был объявлен "империалистическим
шпионом" и врагом народа, во время хрущевского разоблачения "культа
личности", оба были осуждены за пытки и убийства подследственных.
В концлагере оба стали стукачами и заняли теплые места. Пачулия стал
библиотекарем, Браверман - служащим в конторе. Поскольку даже полицаи
презирали с ними общаться, не говоря уже о политических, они вынуждены были
общаться только друг с другом и усердно строчили друг на друга доносы,
утверждая, что тот другой неверно понимает очередное постановление ЦК КПСС.
Суд приехал для пересмотра дел, главным образом кагебистов. Мы со
Славой, конечно, уселись в первом ряду. Начальство нас выгнало сколько мы не
протестовали, доказывая, что на "открытом" суде могут присуствовать все
желающие.
К счастью, коптерка для кипятка, примыкавшая к бараку, была отделена от
зала суда только фанерной перегородкой и пробравшись туда, мы могли слышать
все происходящее.
Волосы становились дыбом, когда мы слышали, что же творили эти "стражи
законности". Пачулия додумался даже до того, что людей бросали в ямы на
съедение крысам. И судили их не за фабрикацию дел и пытки, а за убийства
подследственных. Причем Пачулия оправдывался тем, что строил дорогу на дачу
Сталина, на которую тот так ни разу и не приехал.
Браверману скостили срок за "исправление" и "хорошее поведение".
Пачулия, несмотря на блестящие характеристики администрации концлагеря,
уменьшить срок отказались только по личному требованию Георгадзе (секретаря
Верховного Совета СССР), поскольку он замучил его близких родственников.
¶11. ПУТЬ В ССЫЛКУ§
По заведенному КГБ порядку за полгода до освобождения меня вновь
бросили во внутрилагерную тюрьму в ЖХ-385/19. Делалось это для того, чтобы
свежие концлагерные новости не выходили за колючую проволоку и применялось
КГБ по отношению к тем, кого они считали особенно опасными.
В день вывоза побросали работу и собрались у щелей внутрилагерного
забора, отделявшего ПКТ от производственной зоны много политзаключенных.
Каждый старался крикнуть на прощание добрые пожелания, просьбы, новости. Я
узнал голоса Сергея Солдатова, Володи Осипова, Артема Юшкевича и др.
Но отбыв концлагерный срок я шел не на свободу. Впереди был тяжелый
месячный этап в Сибирь по пересыльным тюрьмам чуть ли не всего Союза. Даже
место ссылки держалось в секрете. Мне было заявлено, что везут меня в
Иркутск и только по прибытии выяснилось, что привезли в Бурятию.
Весь этот этап вспоминается как сплошной кошмар. Перебрасывали от одной
пересыльной тюрьмы к другой. Потьма, Челябинск, Новосибирск, Иркутск,
Улан-Удэ. Везли в столыпинских вагонах медленной скоростью по 2-4 дня на
каждом перегоне. В купе без окон, отгороженном от коридора железной решеткой
и рассчитанном в нормальных вагонах на 4-х пассажиров, набивали по 20-25
человек. В дороге не кормили по двое - четверо суток. Перед этапом выдавали
кусок хлеба, селедку и чайную ложечку сахара. Выдавали воду или выводили в
туалет в лучшем случае раз в сутки, причем не когда хочется, а по
расписанию. Из-за тесноты спать часто приходилось сидя, поскольку все
лежащие места занимали блатные.
Мат, вонь, обыски, грабеж уголовников и охраны сопровождали каждый
перегон.
Впрочем и в самых пересыльных тюрьмах было не сладко. При перевозке от
станции к тюрьме и обратно в черные воронки набивали заключенных буквально
битком по 20-30 человек. Если учесть, что 2/3 внутреннего кузова отгорожено
для автоматчиков и 2-х одиночных камер, то приходится удивляться как можно
поместить столько народа (с котомками) в глухой железный ящик площадью 4 кв.
метра. Этот ящик был без единой щели и в него почему-то всегда проникали
выхлопные газы двигателя. К тому же некоторые молодые уголовники и блатные
начинали курить махорку. Я обычно уже через минуту задыхался, меня начинало
рвать и я часто терял сознание. Путь в воронке иногда длился по несколько
часов, не считая часов, которые уходили на передачу заключенных от поездной
охраны -охране воронка и затем охраной воронка - тюремной администрации.
Каждого выкликали по одиночке, спрашивали имя, отчество, статью, срок,
сверяли с фото на запечатанном сопровождающем деле, делали обыск.
В одной из пересыльных тюрем после приема меня заперли в маленький
стоячий бокс, стены которого были обиты железом, напоминавшем крупную терку.
После тяжелого этапа я еле держался на ногах. Но должен был стоять строго
вертикально, ибо при малейшем отклонении острые шипы впивались в тело.
Невозможно было даже постучать в дверь, ибо она была также обита таким
железом. Всю ночь дикие вопли, звон разбиваемого стекла, неслись из соседней
камеры, там охранники избивали заключенного, перед рассветом он сошел с ума.
Только утром почти в бессознательном состоянии меня выпускали из
камеры, надзиратели хохотали ("Ты у нас как Ленин") и отвели в камеру. На
мой вопрос начальнику, почему это не сделали вчера, как с другими, он
ответил: "Забыли".
В другой раз меня поместили в одиночку ШИЗо с выбитыми стеклами. Снег
задувало прямо в камеру и я чуть не замерз совсем.
В одной общей камере туалет был сделан в виде трубы под потолок.
забираться туда надо было по лестнице и во время оправки все остальные могли
не только "наслаждаться" запахом, но и наблюдать снизу всю процедуру. О
таких мелочах как раздевание до гола перед сотрудницами тюрьмы на предает
обыска или поиска свежих наколок я уже и не говорю.
¶12. ПЕРВАЯ ССЫЛКА§
В 1976т после отбытия 4-х -летнего заключения в политических
концлагерях строгого режима меня привезли в ссылку в Сибирь в поселок
Багдарин Бурятской АССР и сдали в местное отделение милиции. Здесь после
ночи в камере предварительного заключения (КПЗ) выставили на улицу без
жилья, средств к существованию, в арестанской одежде. Холода стояли уже
сильные, как-никак Сибирь и конец октября и мне милостиво разрешили спать и
есть вместе с бичами, ханыгами и хулиганами, арестованными на 15 суток.
Деревянная избушка для них, видимо бывшая деревенская баня, находилась
в закрытом дворе милиции и была переоборудована в камеру с решетками на
окнах, запиравшу
...Закладка в соц.сетях
