Жанр: Стихи
Народная библиотека Владимира Высоцкого
...удиториях.
Когда пишу, всегда это дело живое, - я даже не знаю, какая будет песня:
будет ли она смешная или просто ироничная, печальная или трагичная и
грустная. И даже мелодия часто еще не установлена до конца. Поэтому, когда
я сделаю песню, я начинаю проверять ее на аудитории: выхожу на сцену и
только ритм оставляю, и только через 15-20 раз получается,
выкристаллизовывается, так сказать, окончательная мелодия.
Когда я рассказал об этом композиторам, они были безумно удивлены: "Как же
так? Как это может быть?! У тебя есть очень странные ходы, которые
профессиональный музыкант никогда не сделает". Я говорю: "Вот, возможно, от
этого".
Работаю я по ночам с маленьким магнитофончиком. Если пришла какая-то
строка, я тут же моментально пытаюсь найти для нее музыкальную основу, а
вам на первый взгляд кажется, что это страшно просто. И так оно и есть: для
этого и работаешь, чтобы очищать, вылизывать каждую букву, чтобы это
входило в каждого, совсем не заставляя людей напрягаться, вслушиваться: "А
что он там? Что он сказал?!".
Чтобы этого не было, и делаются вот такие бесхитростные ритмы, которые, как
ни странно, многие профессиональные композиторы не могут повторить. Они
тоже хотят писать так, как пишутся авторские песни: чтобы песня
запоминалась моментально, чтобы музыка не мешала словам, а слова - музыке.
Я часто слышу от них упреки, что в моих песнях есть нарочная
примитивизация. В одном они правы: это нарочная, но только не
примитивизация, а упрощение. Написать сложную мелодию не так сложно,
особенно для профессионала, но у меня есть свои ритмы, которыми никто не
пользуется. Они очень простые, но, если я даю музыканту-профессионалу
гитару и говорю: "Сделай этот ритм", он его повторить не может. Дело в том,
что эти ритмы, как вам сказать, не расплывчаты, я, наоборот, могу их очень
спрессовать - в зависимости от той аудитории, в которой работаю.
Вот я сажусь за письменный стол с магнитофончиком и гитарой и ищу строчку.
Сидишь ночью, работаешь, подманиваешь вдохновение. Кто-то спускаетсяї
пошепчет тебе чего-то такое на ухо или напрямую в мозги - записал строчку,
вымучиваешь дальше. Творчество - это такая таинственная вещь, что-то
вертится где-то там, в подсознании, может быть, это и вызывает разные
ассоциации. И если получается удачно, тогда песня попадает к вам сразу в
душу и западает в нее.
Потом песня все время живет с тобой, не дает тебе покоя, вымучивает тебя,
выжимает, как белье, - иногда она мучает тебя месяца по два. Когда я писал
"Охоту на волков", мне ночью снился этот припев. Я не знал еще, что я буду
писать, была только строчка "Идет охота на волков, идет охотаї". Через два
месяца - это было в Сибири, в селе Выезжий Лог, мы снимали там картину
"Хозяин тайги" - я сидел в пустом доме под гигантской лампочкой, свечей на
пятьсот, у какого-то фотографа мы ее достали. Золотухин спал выпимши,
потому что был праздник. Я сел за белый лист и думаю: что я буду писать? В
это время встал Золотухини сказал мне: "Не сиди под светом, тебя
застрелют!". Я спрашиваю: "С чего ты взял, Валерий?" - "Мне Паустовский
сказал, что в Лермонтова ( *, **
) стрелял пьяный прапорщик", - и уснул.
Я все понял и потом, на следующий день, спрашиваю: "А почему это вдруг тебе
сказал Паустовский?". Он говорит: "Ну, я имел в виду, что "как нам говорил
Паустовский". На самом-то деле, я тебе честно признаюсь, мне ребятишки
вчера принесли из дворов медовухи, а я им за это разрешил залечь в кювете и
на тебя живого смотреть".
Вот так, значит, под дулами глаз я и написал эту песню, которая называется
"Охота на волков". Вот так проходит работа над песней, и авторской она
называется именно потому, что ты все делаешь сам - от "а" до "зет".
Раньше я пел без гитары, стуча ритм по столу. Правда, в детстве родители
силком заставляли меня играть на рояле, а потом, когда я учился в
театральном училище, Борис Ильич Вершилов, друг Станиславскогои учитель
очень многих людей, сказал мне: "Вам очень пригодится этот инструмент", - и
заставил меня овладеть гитарой. (Он прочил мне такую популярность, как у
Жарова, и поэтому, дескать, необходимо уметь играть на гитаре, но до
жаровской популярности мне далеко.) И когда я стал писать песни сам - это
все стало происходить только вот с этим бесхитростным инструментом, которым
очень многие могут довольно быстро овладеть. Виртуозно выучиться играть на
гитаре, конечно, сложно, но аккомпанировать себе несложно.
А ночью я пишу не только от того, что у меня не времени днем - это
естественно, потому что днем мы снимаемся, и репетируем, а еще и потому,
чтобы просто никто не мешал. Происходит какое-то таинство, что-то такое
оттуда спускается, получаются какие-то строчки. Иногда она выльется сразу,
моментально ляжет на лист, а иногда все время тебя гложет, не дает
возможности спокойно отдыхать, откинувшись, так сказать. Пока ты ее не
напишешь, она все время тебя гложет.
Меня иногда просят спеть любимую песню. Вы знаете, они все любимые,
особенно в тот момент, когда писались. Я не могу выделить ни одну песню, и
никогда не отдаю предпочтения моим комедийным песням или серьезным. Все они
потребовали от меня определенной работы, пота, крови, ночных бессонниц, и
так далее.
Монолог
...я никогда не принимал участия в движении так называемых бардов и
менестрелей...
Я вам должен сказать, что я никогда не принимал участия в и не понимаю, что
это вообще за "движение", да и какие это барды и менестрели?! Это просто
люди, которые плохо ли, хорошо ли, пишут стихи и, плохо ли, хорошо ли,
исполняют их, в основном под гитару, потому что это очень доступный
инструмент. Сейчас такое количество этих бардов и менестрелей, что я к ним
не хочу никакого отношения иметь. У меня есть несколько любимых мною людей,
которые занимаются авторской песней, но некоторые люди с гитарами принесли
очень много вреда авторской песне. Их очень много, в каждом учреждении
существуют люди, которые играют на гитарах и сочиняют песни. Я прекрасно
понимаю тягу людей к тому, чтобы самим писать стихи и петь это под гитару,
но, к сожалению, очень многие люди хотят выходить с этим на широкую
аудиторию, чем и вредятї
Я получаю дикое количество писем, в которых масса стихов и песен, и меня
часто просят: "Пожалуйста, исполните - это очень срочный материал!
Исполните по радио и напишите, когда!". А в этой песне написано, как он
подошел к станку, а тот сломался: я заменил резец, а он там еще чего-тої
И все-таки, как ни ослаб интерес к авторской песне, но продолжает работать
, который уже больше двадцати лет работает с авторской песней. С большим
уважением отношусь к . , который сначала занимался этим так, левой ногой,
потом увидел, что к этим песням есть большой интерес, и даже стал с ними
выступать. И , я слышал, возобновил свои выступления, понемножечку стал
работать. Я отношусь к нему с симпатией, мне нравилась его песня про Серегу
Санина. И песни Анчарова всплывают вдруг в каком-то другом исполнении, -
значит, это все не забывается, это дело живучее.
С авторской песней невозможно ничего сделать, если даже кто-нибудь и хочет
ей помешать. Она более нежная и хрупкая, чем эстрадная песня, но более
живучая, как выяснилось.
Одно время эстрадные певцы - это, наверное, всем известно - обращались к
Юре Кукину и Жене Клячкину с просьбой написать для них песню. Они тоже
хотят петь песни-новеллы, чтобы там что-то происходило. И за границей
русская аудитория слушателей авторской песни с каждым годом растет, есть
интерес к ней у французов, у американцев, которые все больше ее узнают и
хотят слушать.
На Западе авторские песни (в нашем понимании) называют "песнями протеста".
Когда однажды мне перевели несколько таких песен, я увидел, что в них и
близко нет ничего похожего на то, что, предположим, делаю я или Булат
Окуджава. Мне совершенно непонятно, почему они называются "песнями
протеста", меня всегда поражало, против чего они протестуют? Ну, против
войны, но ведь все протестуют против войны, и, в общем, это не то что
банально, но знакомо и знамо. Я тоже пишу песни о войне и, где бы я ни пел
их со сцены - им или дома, я всегда пою, как будто в последний раз. Война
нас всех коснулась, так что это вопрос понятный - почему я так могу против
нее возражать.
У них же этого нет, и, может, поэтому их моя манера исполнения так поражает
и удивляет - я всегда пою на очень высокой ноте. Иногда меня спрашивают за
границей: почему вы их так прокрикиваете, даже дома? Что вас так беспокоит?
Но мне им это очень сложно объяснить. Поэтому мне кажется, что у моих песен
очень русские корни и по-настоящему они могут быть понятны только русскому
человеку. Особенно последние вещи: "Купола", "Правда и Ложь", "Кривая и
Нелегкая". А за границей их волнует в моих песнях только темперамент, но
все равно они недоумевают: зачем надо так выкладываться?
Еще вот что. Их "песни протеста" направлены против войны, нищеты, инфляции
- короче говоря, против таких конкретных проблем. Мне кажется, что наши
авторские песни более абстрактны, даже если это касается военных песен:
все-таки нужно понять, почему человек, который не прошел войну и никогда не
воевал, - почему он все время возвращается туда?!
Монолог
Иногда меня упрекают,что... я изменил гитаре...
Иногда меня упрекают, что в своих песнях, записанных на пластинки, я
изменил гитаре. Дело в том, что когда мы начинали записывать первые песни
на "Мелодии", даже вопроса не возникало, что я буду петь их с гитарой, под
собственный аккомпанемент. А мне, в общем, хотелось, чтобы хоть что-то
появилось, чтобы хотя бы тексты звучали. Я хотел издания стихов, текстов,
хотя сопровождение иногда меня самого коробило. Но я пошел на это, думая,
что смогу превозмочь его своим напором - тем, что, собственно, и отличало
мои первые песни.
И несколько лет назад я записал на "Мелодии" два больших диска: один -
свой, а у второго диска на одной стороне - мои песни, а на второй - моя
жена, Марина, поет по-русски мои же песни, написанные специально для нее.
Эти диски не вышли - вернее, появилось кое-что в маленьких пластиночках,
где не поймешь, по какому принципу их надергали. Причем вышли некоторые
песни, которые вызывали наибольшие возражения у редактуры: "Москва -
Одесса" и "Кони привередливые".
Но это не от меня зависело, а от кого - я даже не знаю. Иногда я на очень
высоком уровне получаю согласие, а потом оно, вдруг, как в вату, уплывает.
Прямо и не знаешь, кого надо брать за горло, кого конкретно надо душить.
Потом я смотрю, "Мелодия" вместе с болгарами издает пластинку, в которой
есть еще несколько вещей из этих дисков, а у нас они так и не случились.
Когда спрашиваешь отвечающего за это человека о причине, он говорит: "Ну,
вы знаете, там не все песни бесспорны". Я говорю: "Давайте спорить!", ної
А в общем, вы знаете, иногда мне просто не хочется портить себе нервы. Я
думаю: "Да Бог с ним - все равно они появятся на магнитофонах, кто захочет,
тот их услышит, а кому до этого интереса нет, не стоит для них стараться".
Вот поэтому я особенно сильно и не настаиваю. Нужно, чтобы за выход дисков
отвечал какой-то другой человек, а не редактура в том смысле слова, как она
у нас понимается. Особенно на "Мелодии". Этот человек должен быть от начала
до конца заинтересован в том, чтобы они вышли. Потому что вдруг это
упирается в кого-то, кто говорит: "Да зачем сейчас это делать? Мало ли -
обсуждать! Да и времени нету. Да и скандалы потом, наверное, будут - лучше
не надо!". Вы это все знаете, у нас так часто бывает: человек хочет, чтобы
все не двигалось, чтобы оставалось на том же уровне, как и раньше.
Правда, должен сказать, что теперь некоторые записи я не представляю без
оркестра. Удачно аранжированы, например, "Кони привередливые" - я не могу
сейчас петь ее в концертах. Есть очень разноречивые мнения - сколько людей,
столько и мнений об этом. Что я могу сказать? Я очень рад аккомпанементу
"Баньки" и "Большого Каретного", которые есть в одном из дисков, - там
простые, безгитарные аккомпанементы, я рад, что мы их не усложняли. А есть
вещи, которые не нравятся, хотя записывали мы их с оркестром Гараняна, с
прекраснейшими музыкантами. Но мне не давали тогда права выбора, чтобы
сделать оркестровку, как я хочу. И я предпочел, чтобы хоть мои тексты
увидели свет, а в музыкальную часть в те времена не влезал. Но ведь уже
десять лет прошло после и тех записей. Десять, десять!
Если теперь у меня будет такая возможность, я настою, чтобы некоторые песни
были сделаны со старым аккомпанементом, а некоторые - только под одну
гитару.
Записи с ансамблем Гараняна - это команда "Мелодии" - я делал, когда он был
в самом пике формы, что-ли. И сейчас, в общем-то, эти ребята достойно
играют, но тогда, мне кажется, они играли просто замечательно. Сейчас они
немножко распались, разбрелись, но играют все равно очень хорошо. Мы с ними
довольно долго работали вместе и сделали оркестровки двадцати с лишним моих
вещей. Это оркестровки Игоря Кантюкова и Леши Зубова.
Записи во Франции я сделал не с оркестром Поля Мориа...
Записи во Франции я сделал не с оркестром Поля Мориа, как принято говорить,
просто у меня там были очень хорошие оркестранты. Первую свою пластинку там
я записывал в сопровождении двух гитар. У меня было два лучших гитариста
Франции. Один из них, Клод Пави, приехал в своем фургоне, там у него было
семнадцать гитар. Он заставил меня полностью перевести ему все песни,
которые предстояло записать. Трое суток на это ушло.
Иногда он не понимал смысла: почему я так, собственно, волнуюсь по поводу
того, что "идет охота на волков"? Мы ему объясняли, он говорил: "А-а-а" - и
записывал каждую строчку: он был совершенно обескуражен, как это можно в
песне говорить о таких вещах, и сидел совершенно пришибленный. Эти записи
тоже как-то просочились сюда, но я их крайне редко у нас слышу. Там
получилась самая, на мой взгляд, удачная обработка - чисто гитарная, с
наложениями. Он прекрасно играл, мне редко приходилось что-либо подобное
слышать. Мы с ним несколько дней провели вместе.
Но эта пластинка, к сожалению, не вышла, вышла немножечко другая - не по
моей и его вине, а так случилось. Это диск, где я с бородой. Но если бы вы
услышали этот диск, который мы сделали с ним вдвоем, вы бы увидели, что он
проникся этими песнями по-настоящему и что никакого языкового барьера нет.
Так что это такие парни, с которыми можно работать так же, как и здесь,
если с уважением друг к другу относиться, несмотря на то, что они не
понимают, о чем ты так кричишь. Они не понимают, как можно с таким напором
и с такой отдачей петь некоторые вещи, почему это нас так волнует? У них
этих проблем нет, и они их никогда не исследуют - в песнях у них не принято
об этом разговаривать. Маккартни, правда, пытался - кстати, он тоже пел
балладу о брошенном корабле, я не знаю, может быть, они у нас немножко и
совпадают, но у них этот жанр считается несколько облегченным, за
исключением Брассенса и еще некоторых.
И кстати, почему это только мы интересуемся "Бони М" и всякими французами?
Мы тоже можем их заинтересовать, только нужно дать им идентичные образы и
чтобы они поняли, о чем в песне поется. Французы считают, что песня не
должна заниматься проблемами - это развлекательный жанр, и в нем они
добились больших успехов, хотя сами больше всего и здесь любят больших
поэтов: Брассенса, Лео Ферре, Максима ле Форестье. А для проблем есть
Аполлинер- это классика.
Россия - единственная страна, где поэзия находится на таком уровне. Поэзия
у нас всегда была во главе литературы. И не только из-за того, что наши
поэты были большими стихотворцами и писали прекрасные стихи, а из-за того,
что они себя достойно вели в жизни: и по отношению к властям, и по
отношению к друзьям, и по отношению друг к другу, и, конечно, к своему
творчеству. Возьмите маленький листочек, вырванный из тетради, и напишите
четыре фамилии: Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава- да даже одну
из них! - и повесьте где-нибудь в стороне: через два дня будет заполнен
стадион, не достанете билета. Люди тянутся не только к стихам, но и к
поэтам. Вот у нас семь тысяч членов Союза писателей СССР, сейчас я любого
спрошу - быстро назовет не более тридцати, кто-то назовет пятьдесят, но уж
никак не сто. А ведь все печатались, у всех есть книги. Я говорю о поэзии в
большом смысле слова, о поэтах с большой буквы.
Часто спрашивают, почему я все время возвращаюсь к военной теме...
Часто спрашивают, почему я все время возвращаюсь к военной теме. В письмах,
например, спрашивают: "Не тот ли вы самый Владимир Высоцкий, с которым мы
под Оршей выходили из окружения?". Или: "Были ли вы на 3-м Украинском
фронте, деревня такая-то и в такое-то время?". И довольно много таких
писем. Значит, люди предполагают, что эти песни может писать только
человек, который прошел через войну. Это мне вдвойне приятно, потому что я
так и хочу работать и писать песни от имени тех людей, которые прошли, как
говорится, огонь и воду во время войны.
Почему много военных песен? Почему я так часто обращаюсь к военной теме,
как будто бы все писать перестали, а я все, значит, долблю, в одно место?
Это не совсем так. Во-первых, нельзя об этом забывать. Война всегда будет
нас волновать - это такая великая беда, которая на четыре года покрыла нашу
землю, и это никогда не будет забываться, и всегда к этому будут
возвращаться все, кто в какой-то степени владеет пером.
Во-вторых, у меня военная семья. Я не воевал, это, конечно, невозможно по
возрасту, и не мог я под Оршей выходить из окружения: я был еще маленький
тогда, меня могли только выносить. У меня в семье есть и погибшие, и
большие потери, и те, кого догнали старые раны, кто погиб от них. Отец у
меня - военный связист, прошел всю войну. Он воевал в танковой армии
Лелюшенко и в конце войны командовал связью армии. Мой дядя (в 78-м году
его не стало) всю войну был в непосредственном соприкосновении с врагом, у
него к 1943 году было три боевых Красных Знамени, то есть он очень достойно
вел себя во время войны. У нашей семьи было много друзей-военных, я в
детстве часами слушал их рассказы и разговоры, многое из этого я в своих
песнях использовал.
В-третьих, мы дети военных лет - для нас это вообще никогда не забудется.
Один человек метко заметил, что мы "довоевываем" в своих песнях. У всех у
нас совесть болит из-за того, что мы не приняли в этом участия. Я вот отдаю
дань этому времени своими песнями. Это почетная задача - писать о людях,
которые воевали.
И самое главное, я считаю, что во время войны просто есть больше
возможности, больше пространства для раскрытия человека - ярче он
раскрывается. Тут уж не соврешь, люди на войне всегда на грани, за секунду
или за полшага от смерти. Люди чисты, и поэтому про них всегда интересно
писать. Я вообще стараюсь для своих песен выбирать людей, которые находятся
в самой крайней ситуации, в момент риска, которые каждую следующую минуту
могут заглянуть в лицо смерти, у которых что-то сломалось, произошло - в
общем, короче говоря, людей, которые "вдоль обрыва, по-над пропастью" или
кричат "Спасите наши души!", но выкрикивают это как бы на последнем выдохе.
И я их часто нахожу в тех временах. Мне кажется, просто их тогда было
больше, ситуации были крайние. Тогда была возможность чаще проявлять эти
качества: надежность, дружбу в прямом смысле слова, когда тебе друг
прикрывает спину. Меня совсем не интересует, когда люди сидят, едят или
отдыхают - я про них не пишу, только разве комедийные песни.
Это не песни-ретроспекции: они написаны человеком, который войну не прошел.
Это песни-ассоциации. Если вы в них вдумаетесь и вслушаетесь, вы увидите,
что их можно петь и теперь: просто взяты персонажи и ситуации из тех
времен, но все это могло произойти и здесь, сегодня. И написаны эти песни
для людей, большинство из которых тоже не участвовали в этих событиях. Так
я к ним отношусь - это современные песни, которые написал человек, живущий
сейчас. Они написаны на военном материале с прикидкой на прошлое, но вовсе
не обязательно, что разговор в них идет только чисто о войне.
Самые первые мои военные вещи были написаны для картины "Я родом из
детства". С тех пор я написал для кино несколько десятков песен о войне,
вышло несколько пластинок с песнями из этих картин - у них была длинная
судьба и тернистый путь.
Мой дядя очень много рассказывал мне о войне. Вот одна из историй. Однажды
батальон держал оборону в плавнях, и у него были открыты фланги. Из-за
паники они об этом сообщили открытым текстом, немцы перехватили и начали их
давить. Командир батальона дал команду на отход, а кончилась эта история
печально. Несмотря на то, что командир батальона был человек заслуженный,
награжденный и так далее, было принято решение его расстрелять: очень
острая была ситуация.
Но приказ не был приведен в исполнение, потому что начался сильный обстрел,
они отошли, потеряли много людей. Этот человек сейчас жив, он в высоких
чинах, он друг моего дяди. И когда я сделал песню по этому поводу, то,
ничего ему не говоря, однажды ему ее спел. И он сказал: "Да, это было.
Точно. Было, было, былої". И эту песню - "Тот, который не стрелял" - я
посвятил этому другу нашей семьи.
Я еще раз хочу повторить, что мои военные песни все равно имеют современную
подоплеку. Те же самые проблемы, которые были тогда, существуют и сейчас:
проблемы надежности, дружбы, чувства локтя, преданности. Просто мне
казалось, что на этом материале это можно сделать намного ярче.
Вообще во всех моих песнях речь идет о том, что может случиться с любым
человеком в зрительном зале - и с кем угодно. Просто иногда бывает момент,
когда надо решать, - и в этот момент ясно, как человек себя ведет.
Я очень надеюсь, когда сочиняю свои песни, что они дойдут до моего
слушателя. Я же ведь не для себя пишу, не только для "стола" и "корзины" -
туда я тоже пишу, - но обязательно ищу аудиторию, и, когда она у меня есть,
больше мне ничего не надо. Больше всего я ценю прямой контакт со
слушателями.
Обычно свои выступления-встречи я начинаю словами: "Дорогие товарищи"...
Обычно свои выступления-встречи я начинаю словами: "Дорогие товарищи". Это
не формальное обращение, это на самом деле так, потому что я очень дорожу
вами, своей аудиторией. Если вам скажут, что человек выходит на сцену
только самовыражаться - не верьте, это неправда. Все мы, кто занимается
авторской песней, очень рассчитываем на ответ из зрительного зала. Я не
кривлю душой и не заискиваю перед вами, не подхалимничаю, потому что -
зачем?! Глупо! Мне публика - люди, а не публика; люди, которые меня
слушают, нужны мне больше, чем я вам, потому что есть счастливая
возможность высказать то, что меня беспокоит и волнует, такому большому
количеству людей, - это не каждому дано. Мне просто очень повезло в этом
смысле. Я ценю эти встречи, люблю их, стараюсь как можно больше успеть
рассказать о чем-то необходимом. Мне хочется, чтобы вы мне доверяли.
У меня единственная задача, когда я выхожу к вам, - хоть немножечко вернуть
атмосферу нашей компании, когда я только начинал писать свои песни. Я
вообще, когда пишу песни, рассчитываю на своих близких друзей, с которыми
начинал. У меня это вошло в привычку. И я никогда не делаю разграничения,
что у меня будет такая аудитория или сякая, я не делаю различия между
физическим и умственным трудом и всегда предполагаю, что это та аудитория,
которая будет мне доверять. Если атмосфера доверия устанавливается в зале -
больше мне ничего не надо.
И возможно, из-за этой атмосферы к этим песням тянутся люди, собираются в
больших количествах, чтобы их слушать, - из-за этой доверительной
интонации, из-за этой раскованности, свободы, непринужденности. В общем-то,
я уже около пятнадцати лет стараюсь не слезать с пика. Уже много раз обо
мне говорили: "Ушел. Все. Кончился". И так далее, и так далее. Однако, если
я пробую выступать на стадионах - пять раз в день, по пять тысяч человек, -
они полны и невозможно попасть. То есть все это неправда - люди тянутся и
хотят слушать эти песни.
Я вообще должен вам сказать, что, когда выхожу на эту площадку, стараюсь не
кривить душой и говорить все, что думаю. Мне нет смысла отвечать
неискренне. Я пришел сюда не для того, чтобы кому-то нравиться. Зрителям
всегда интересно знать: что там у тебя за рубахой, под кожей? Что ты из
себя представляешь? Мне нет смысла сейчас ни лгать, ни притворяться. Хотите
- верьте, хотите - нет, но я во всех своих встречах стараюсь разговаривать
искренне - иначе нету смысла выходитьї Поэтому все, что я буду вам сегодня
говорить и петь, - это истина для меня на сегодняшний день.
Я так думаю, это мое собственное, сугубо мое мнение. С ним можно
соглашаться или нет - это дело каждого сидящего в зале, но я говорю только
то, что я теперь на самом деле думаю.
"Что у вас идет после такого-то слова?..."
Иногда мне присылают письма и спрашивают на выступлениях: "Что у вас идет
после такого-то слова?". Я тоже прихожу в недоумение, потому что и сам
забыл. Я начинаю, значит, где-то искать, достаю с нижней полки, смотрю,
восстанавливаю - и вдруг вижу, что эту песню еще можно петь: хоть она и
старая, прежняя, а тема не ушла. Отряхнешь пыль, переменишь какие-то слова,
переменишь немножечко музыку, чего-то допишешь, потому что хозяин - барин,
и снова поешь. Так что песне, в отличие от человека, можно продлить жизнь.
У песен счастливее судьба, чем у людей, потому что хороший, достойный
человек очень много волнуется, нервничает, беспокоится за своих близких и
помирает раньше, чем плохой. Так уж случилось: всегда "смерть самых лучших
намечает и дергает по одномуї". А вот плохой человек дольше живет, потому
что он мало тратится.
А с песней наоборот - песня, если она того стоит, может жить долго. Вот,
например, песня "Братские могилы" была на пластинке, в кино, в театре, и,
казалось бы, все уже отыграно, отработано, а я ею всегда начинаю концерты,
почти каждое выступление. Так что песня живет
...Закладка в соц.сетях
