Жанр: Стихи
Стихи. Книга двустиший (Китаб ал-маснави)
Н.Османов. Руми (Предисловие к сборнику
стихов, 1957г.)
В начале ХIII века на Среднюю Азию и Иран
неумолимой лавиной надвигались орды Чингиз хана.
Огромная империя хорезмшахов могла выставить значительно
больше войск, чем монгольские полчища, но
государство хорезмшахов раздиралось внутренними
противоречиями и междоусобицами. Слабовольный шах
Мухаммед не смог собрать свои военные силы, чтобы
дать решительное сражение. Правители отдельных
частей государства были разбиты монголами поодиночке,
такие большие города, как Бухара, Самарканд,
Ургенч и другие, были взяты штурмом. Попытки талантливого
полководца, сына шаха Джалалуддина, объединить
силы и оказать сопротивление натолкнулись на
противодействие влиятельных феодалов и придворных,
не заинтересованных в возвышении и восшествии на
престол сильной личности.
Предвидя надвигающуюся опасность, отец будущего
поэта Руми Бахауддин в 1220 году покинул древний
город Балх (ныне на территории Афганистана). Его
сыну Джалалуддину тогда было четырнадцать лет
Бахауддин намеревался совершить паломничество в
Мекку, а затем поселиться где-либо в отдаленной стране,
не подвергая себя и семейство жестоким гонениям
монгольских завоевателей.
По отцу род Бахауддина возводили к первому халифу
Абу-Бекру (632-634). Существует предание, что
мать Бахауддина была принцессой из дома хорезмшахов
и что шах Мухаммед покровительствовал Бахауддину
как выдающемуся суфийскому проповеднику.
Биографы Руми утверждают, что по пути в Мекку
Бахауддин остановился в городе Нишапуре у крупнейшего
поэта и теоретика суфизма Фаридуддина Аттара
и что престарелый поэт подарил мальчику рукопись
поэмы "Асрар-наме". Однако источники не соообщают
об этом факте достоверных сведений. По-видимому, эта
легенда обязана своим происхождением тому факту,
что Аттар и Бахауддин принадлежали к одному течению
суфизма.
Через Багдад Бахауддин отправился в Мекку и через
Сирию направился в Эрзинджан (в Малой Азии).
Правитель этой области Бахрамшах * оказал ему свое
покровительство. Бахауддин пробыл несколько лет в
Ларенде. В этом городе Джалалуддин женился в возрасте
восемнадцати лет на Гоухархатун, дочери выходца
из Самарканда. От этого брака впоследствии родились
сыновья Султан-велед (писавший стихи по-турецки)
и Алауддин.
---------------------------------------------------------------
* Бахрамшаху была посвящена поэма Низами "Сокровищница тайн".
---------------------------------------------------------------
В 1229 году Бахауддин был приглашен в Конью
султаном Алауддином Кей-Кубадом, при котором сельджукское
государство в Малой Азии достигло вершины
своего могущества. Этот правитель вел успешные войны
с соседями (главным образом, с Византией и крестоносцами)
и расширил свои владения. При нем выросли
города, строились большие здания, развивалась торговля.
Султан Алауддин покровительствовал ученым, потам,
суфиям, стараясь через их посредство завоевать
симпатии широких кругов населения. В Конье Бахауддин
стал официальным проповедником и преподавателем
медресе. В 1231 году, после его смерти, Джалалуддин
занял место отца.
В течение нескольких лет Руми совершенствовал
свои знания в светских науках в различных городах
Сирии. Вернувшись в Конью в 1238 году, Руми стал
преподавать в медресе богословские дисциплины и читать
проповеди. Жизнь его в кругу семьи протекала
спокойно, в достатке.
В 1239 году Руми подружился с прибывшим в
Конью странствующим суфием Шамсом Табризи. Под
влиянием бесед с Шамсом Руми бросил свои занятия и
должность. Это вызвало недовольство его друзей,
обвинявших странствующего суфия в колдовстве и неверии,
а его нового последователя - в умопомешательстве.
Духовенство также было возмущено тем, что Руми
превратился в монашествующего суфия и проводил
большую часть времени в мистических радениях.
В 1242 году Шамс Табризи исчез во время уличных
беспорядков, труп его не был обнаружен. Руми два
года безуспешно искал своего друга. Отчаявшись найти
потерянного наставника, Руми вернулся в Конью и
целиком посвятил себя суфийским проповедям. Он не
занимал официальной должности, но слава и почет его
росли с каждым днем. Он пользовался большим авторитетом
среди многоплеменного населения Коньи, к нему
стекались люди разных вероисповеданий. Руми имел
влияние при дворе; всемогущий сельджукский везир
Муинуддин Парвана считал себя его учеником. К этому
времени относится основание им суфийского ордена
моулави (хотя сам он не встал во главе его).
В этот второй период жизни были написаны философские
и поэтические произведения Руми. Свои газели
он подписывал именем Шамса Табризи, и потому его
лирический сборник называется "Дивани Шамси Табризи".
По просьбе главы ордена Хусамуддина Руми
взялся написать книгу, которая излагала бы основы
суфизма наподобие "Хадика" известного суфийского
поэта Санаи. Он назвал свой труд "Маснави"** (1273).
"Маснави" состоит из шести книг и содержит около
пятидесяти тысяч стихотворных строк.
Руми оставил также философские сочинения, из
которых наиболее значительным является "Фихи ма
фихи" ("О вещи в себе").
Руми называют соловьем созерцательной жизни.
Его лирика - вершина суфийской поэзии, а "Маснави"
- энциклопедия суфизма, хотя ей не хватает
систематичности.
---------------------------------------------------------------
* От арабского слова "моулана" (наш господин) - почетного титула Руми.
** "Маснави" (сдвоенный) называются поэмы с парной рифмой
---------------------------------------------------------------
Суфизм зародился в ремесленных городских
кругах, недовольных богатством и роскошью феодальной
знати. Суфии порицали земные богатства, осуждали
показное благочестие официального исламского
духовенства, учили, что любовь к людям и добрые
дела значат неизмеримо больше, нежели отправление
внешних религиозных обрядов. Вместе "с тем они
проповедовали, что личность может совершенствоваться
лишь путем отречения от земного, сосредоточенностью
в себе.
Первые суфии были аскетами, но в дальнейшем в
суфийские ордена вступили и богатые феодалы и
придворная знать, лишь на словах признававшие суфийские
положения о любви к людям.
Суфизм как философское течение не был прогрессивным
явлением, поскольку он парализован
активность человеческой личности. Вместе с тем
вначале он не был и реакционным, так как в первые
века своего существования еще не стал на защиту
феодальных устоев, выступал против несправедливости.
Творчество таких больших поэтов-суфиев, как
Санаи, Аттар, Руми, их историко-литературное значение
не следует ограничивать рамками суфизма. Они
в своей поэзии страстно бичевали жестокость и тиранию
правителей, осуждали алчность и корыстолюбие богагых,
лицемерие и ханжество духовенства, призывали к
дружбе и братству между людьми.
Основным мотивом суфийской поэзии была любовь
к божеству, выступавшему под именем "истины",
"возлюбленной", "друга". Была разработана мистическая
терминология, которая со временем утратила свое
значение, и в иных стихотворениях даже трудно определить,
о мистических категориях идет речь или о земных.
Так обстоит дело и со многими газелями Руми
Сборник газелей Руми "Дивани Шамси Табризи"
- зов сердца, голос души. Об источниках своего
вдохновения он пишет:
Я милостыни у людей не брал,
То, что велело сердце, я сказал.
(Перев. В. Державина)
Джалаладдин Руми. Стихи
---------------------------------------------------------------
Изд: Библиотека Всемирной литературы
Переводчик - В. Державин
---------------------------------------------------------------
СПОР ГРАММАТИКА С КОРМЧИМ
Однажды на корабль грамматик сел ученый,
И кормчего спросил сей муж самовлюбленный:
"Читал ты синтаксис?" - "Нет",- кормчий отвечал.
"Полжизни жил ты зря!"-ученый муж сказал.
Обижен тяжело был кормчий тот достойный,
Но только промолчал и вид хранил спокойный.
Тут ветер налетел, как горы, волны взрыл,
И кормчий бледного грамматика спросил:
"Учился плавать ты?" Тот в трепете великом
Сказал: "Нет, о мудрец совета, добрый ликом".
"Увы, ученый муж!- промолвил мореход.-
Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идет".
НАПУГАННЫЙ ГОРОЖАНИН
Однажды некто в дом чужой вбежал;
От перепугу бледный, он дрожал.
Спросил хозяин: "Кто ты? Что с тобой?
Ты отчего трясешься, как больной?"
А тот хозяину: "Наш грозный шах
Испытывает надобность в ослах.
Сейчас, во исполиенье шахских слов,
На улицах хватают всех ослов".
"Хватают ведь ослов, а не людей!
Что за печаль тебе от их затей?
Ты не осел благодаря судьбе;
Так успокойся и ступай себе".
А тот: "Так горячо пошли хватать!
Что и меня, пожалуй, могут взять.
А как возьмут, не разберут спроста -
С хвостом ты ходишь или без хвоста.
Готов тиран безумный, полный зла,
И человека взять взамен осла".
О ТОМ, КАК ХАЛИФ УВИДЕЛ ЛЕЙЛИ
"Ужель из-за тебя,- халиф сказал,-
Меджнун-бедняга разум потерял?
Чем лучше ты других? Смугла, черна...
Таких, как ты, страна у нас полна".
Лейли в ответ: "Ты не Меджнун! Молчи!"
Познанья свет не всем блеснет в ночи.
Не каждый бодрствующий сознает,
Что беспробудный сон его гнетет.
Лишь тот, как цепи, сбросит этот сон,
Кто к истине душою устремлен.
Но если смерти страх тебя томит,
А в сердце жажда прибыли горит,
То нет в душе твоей ни чистоты,
Ни пониманья вечной красоты!
Спит мертвым сном плененный суетой
И видимостью ложной и пустой.
СПОР О СЛОНЕ
Из Индии недавно приведен,
В сарае тесном был поставлен слон,
Но тот, кто деньги сторожу платил,
В загон к слону в потемках заходил.
А в темноте, не видя ничего,
Руками люди шарили его.
Слонов здесь не бывало до сих пор.
И вот пошел средь любопытных спор.
Один, коснувшись хобота рукой:
"Слон сходен с водосточною трубой!"
Другой, пощупав ухо, молвил: "Врешь,
На опахало этот зверь похож!"
Потрогал третий ногу у слона,
Сказал: "Он вроде толстого бревна".
Четвертый, спину гладя: "Спор пустой
Бревно, труба... он просто схож с тахтой".
Все представляли это существо
По-разному, не видевши его.
Их мненья - несуразны, неверны -
Неведением были рождены.
А были б с ними свечи-при свечах
И разногласья не было б в речах.
РАССКАЗ ОБ УКРАДЕННОМ ОСЛЕ
Внемлите наставлениям моим
И предостережениям моим!
Дабы стыда и скорби избежать,
Не надо неразумно подражать.
В суфийскую обитель на ночлег
Заехал некий божий человек.
В хлеву осла поставил своего,
И сена дал, и напоил его.
Но прахом станет плод любых забот,
Когда неотвратимое грядет.
Суфии нищие сидели в том
Прибежище, томимые постом,
Не от усердья к Богу - от нужды,
Не ведая, как выйти из беды.
Поймешь ли ты, который сыт всегда,
Что иногда с людьми творит нужда?
Орава тех голодных в хлев пошла,
Решив немедленно продать осла.
"Ведь сам пророк - посланник вечных сил -
В беде вкушать и падаль разрешил!"
И продали осла, и принесли
Еды, вина, светильники зажгли.
"Сегодня добрый ужин будет нам!" -
Кричали, подымая шум и гам.
"До коих пор терпеть нам,- говорят,-
Поститься по четыре дня подряд?
Доколе подвиг наш? До коих пор
Корзинки этой нищенской позор?
Что мы, не люди, что ли? Пусть у нас
Веселье погостит на этот раз!"
Позвали - надо к чести их сказать -
И обворованного пировать.
Явили гостю множество забот,
Спросили, как зовут и где живет.
Старик, что до смерти в пути устал,
От них любовь и ласку увидал.
Один бедняге ноги растирал,
А этот пыль из платья выбивал.
А третий даже руки целовал.
И гость, обвороженный, им сказал:
"Коль я сегодня не повеселюсь,
Когда ж еще, друзья? Сегодня пусть!"
Поужинали. После же вина
Сердцам потребны пляска и струна.
Обнявшись, все они пустились в пляс.
Густая пыль в трапезной поднялась.
То в лад они, притопывая, шли,
То бородами пыль со стен мели.
Так вот они, суфии! Вот они,
Святые. Ты на их позор взгляни!
Средь тысяч их найдешь ли одного,
В чьем сердце обитает божество?
x x x
Придется ль мне до той поры дожить,
Когда без притч смогу я говорить?
Сорву ль непонимания печать,
Чтоб истину открыто возглашать?
Волною моря пена рождена,
И пеной прикрывается волна.
Так истина, как моря глубина,
Под пеной притч порою не видна.
Вот вижу я, что занимает вас
Теперь одно - чем кончится рассказ,
Что вас он привлекает, как детей
Торгаш с лотком орехов и сластей.
Итак, мой друг, продолжим-и добро,
Коль отличишь от скорлупы ядро!
x x x
Один из них, на возвышенье сев,
Завел печальный, сладостный напев.
Как будто кровью сердца истекал,
Он пел: "Осел пропал! Осел пропал!"
И круг суфиев в лад рукоплескал,
И хором пели все: "Осел пропал!"
И их восторг приезжим овладел.
"Осел пропал!"-всех громче он запел.
Так веселились люди до утра,
А утром разошлись, сказав: "Пора!"
Приезжий задержался, ибо он
С дороги был всех больше утомлен.
Потом собрался в путь, во двор сошел,
Но ослика в конюшне не нашел
Раскинув мыслями, решил: "Ага!
Его на водопой увел слуга".
Слуга пришел, скотину не привел.
Старик его спросил: "А где осел?"
"Как где? - слуга в ответ.- Сам знаешь где!
Не у тебя ль, почтенный, в бороде?!"
А гость ему: "Ты толком отвечай,
К пустым уверткам, друг, не прибегай!
Осла тебе я поручил? Тебе!
Верни мне то, что я вручил тебе!
Да и слова Писания гласят:
"Врученное тебе отдай назад!"
А если ты упорствуешь, так вот -
Неподалеку и судья живет!"
Слуга ему в ответ: "При чем судья?
Осла твои же продали друзья!
Что с их оравой мог поделать я?
В опасности была и жизнь моя!
Когда оставишь кошкам потроха
На сохраненье, долго ль-до греха!
Ведь ослик ваш для них, скажу я вам,
Был что котенок ста голодным псам!"
Суфий слуге: "Допустим, что осла
Насильно эта шайка увела.
Так почему же ты не прибежал
И мне о том злодействе не сказал?
Сто средств тогда бы я сумел найти,
Чтоб ослика от гибели спасти!"
Слуга ему: "Три раза прибегал,
А ты всех громче пел: "Осел пропал!"
И уходил я прочь, и думал: "Он
Об этом деле сам осведомлен
И радуется участи такой.
Ну что ж, на то ведь он аскет, святой!"
Суфий вздохнул: "Я сам себя сгубил,
Себя я подражанием убил
Тем, кто в душе убили стыд и честь,
увы, за то, чтоб выпить и поесть!"
РАССКАЗ О САДОВНИКЕ
Садовник увидал, войдя в свой сад,
Что трое незнакомцев в нем сидят.
"Похожи,-он подумал, -на воров!"
Суфий, сеид и третий - богослов.
А был у них троих один порок:
Душа как незавязанный мешок.
Сказал садовник: "Сада властелин
Я иль они? Их трое, я один!
Хитро на этот раз я поступлю,
Сперва их друг от друга отделю.
Как в сторону отправлю одного-
Всю бороду я вырву у него.
Ух, как поодиночке проучу,
Как только их друг с другом разлучу!"
И вот злоумный этот человек
К такой коварной выдумке прибег.
Сказал суфию: "Друг! Возьми скорей
В сторожке коврик для своих друзей!"
Ушел суфий. Садовник говорит:
"Вот ты - законовед, а ты - сеид,
Старинный род твой царственно высок,
Ведь предок твой был сам святой пророк!
А ты - ученый муж, ведь по твоим
Установленьям мы и хлеб едим!
Но тот суфий - обжора и свинья,
Да разве он годится вам в друзья?
Гоните прочь его-и у меня
Вы погостите здесь хоть два-три дня.
Мой дом, мой сад всегда для вас открыт.
Что - сад! Вам жизнь моя принадлежит!"
Поверили они словам его
И спутника прогнали своего.
Настиг суфия беспощадный враг-
Садовник с толстой палкою в руках,
Сказал: "Эй ты,суфий-собака, стой!
Как ты проворно в сад залез чужой!
Или тебя забыть последний стыд
Наставили Джанейд и Баязид?"
До полусмерти палкой он избил
суфия. Голову раскровенил.
Сказал суфий: "Сполна мне этот зверь
Отсыпал. Ваша очередь теперь!
Того ж отведать, что отведал я,
Придется вам, неверные друзья! .
Вы - обольщенные своим врагом -
Подобным же подавитесь куском!
Всегда в долине злачной бытия
К тебе вернется эхом речь твоя!"
x x x
Избив суфия, добрый садовод
Такой с гостями разговор ведет:
"О дорогой сеид, сходи ко мне
В сторожку и скажи моей жене,
Чтобы лепешек белых испекла
И жареного гуся принесла!"
Внук Божьего избранника ушел.
Хозяин же такую речь завел:
"Вот ты - законовед и веры друг,
Твердыня правды, мудрый муж наук!
Бесспорно это. Но обманщик тот,
Себя он за сеида выдает!
А что его почтеннейшая мать
Проделывала-нам откуда знать?
Любой ублюдок в даши дни свой род
От корня Мухаммадова ведет"
Все, что ни лгал он злобным языком,
То было правдою о нем самом.
Но так садовник льстиво говорил,
Что вовсе гостя он обворожил.
И многомудрый муж, законовед,
"Ты прав!"-сказал хозяину в ответ.
Тогда к сеиду садовод пошел
С дубиною, промолвив: "Эй, осел!
Вот! Иль оставил сам святой пророк
Тебе в наследство гнусный твой порок?
На льва детеныш львиный всем похож!
А ты-то на пророка чем похож?"
И тут дубиною отделал он
Сеида бедного со всех сторон.
Казнил его, как лютый хариджит,
Сразил его, как Шимр и как Езид.
Весь обливаясь кровью, тот лежал
И так в слезах законнику сказал:
"Вот ты один остался, предал нас,
Сам барабаном станешь ты сейчас?
Я в мире не из лучших был людей,
Но лучше все ж, чем этот лиходей!
Себя ты погубил, меня губя,
Плохая вышла мена у тебя!"
Тогда, к последнему из трех пришед,
Сказал садовник: "Эй, законовед! .
Так ты законовед? Да нет, ты вор!
Ты - поношенье мира и позор.
Или разрешено твоей фатвой
Влезать без позволенья в сад чужой?
Где, у каких пророков, негодяй,
Нашел ты это право? Отвечай!
В "Посреднике" иль в книге "Океан"
Ты это вычитал? Скажи, болван!"
И, давши волю гневу своему,
Садовник обломал бока ему.
Мучителю сказал несчастный: "Бей!
Ты прав в законной ярости твоей:
Я кару горше заслужил в сто раз,
Как всякий, кто друзей своих предаст!
Да поразит возмездие бедой
Тех, кто за дружбу заплатил враждой".
РАССКАЗ О ВИНОГРАДЕ
Вот как непонимание порой
Способно дружбу подменить враждой,
Как может злобу породить в сердцах
Одно и то ж на разных языках.
Шли вместе турок, перс, араб и грек.
И вот какой-то добрый человек
Приятелям монету подарил
И тем раздор меж ними заварил.
Вот перс тогда другим сказал: "Пойдем
На рынок и ангур приобретем!"
"Врешь, плут,- в сердцах прервал его араб,-
Я не хочу ангур!Хочу эйнаб!"
А турок перебил их: "Что за шум,
Друзья мои? Не лучше ли узюм?"
"Что вы за люди:! -грек воскликнул им.-
Стафиль давайте купим и съедим!"
И так они в решении сошлись,
Но, не поняв друг друга, подрались.
Не знали, называя виноград,
Что об одном и том же говорят.
Невежество в них злобу разожгло,
Ущерб зубам и ребрам нанесло.
О, если б стоязычный с ними был,
Он их одним бы словом помирил.
"На ваши деньги,-он сказал бы им,-
Куплю, что нужно всем вам четверым,
Монету вашу я учетверю
И снова мир меж вами водворю!
Учетверю, хоть и не разделю,
Желаемое полностью куплю!
Слова несведущих несут войну,
Мои ж - единство, мир и тишину".
ДЖУХА И МАЛЬЧИК
Отца какой-то мальчик провожал
На кладбище и горько причитал:
"Куда тебя несут, о мой родной,
Ты скроешься навеки под землей!
Там никогда не светит белый свет,
Там нет ковра да и подстилки нет!
Там не кипит похлебка над огнем,
Ни лампы ночью там, ни хлеба днем!
Там ни двора, ни кровли, ни дверей,
Там ни соседей добрых, ни друзей!
О как же ты несчастен будешь в том
Жилье угрюмом, мрачном и слепом!
Родной! От тесноты и темноты
Там побледнеешь и увянешь ты!"
Так в новое жилье он провожал
Отца и кровь - не слезы - проливал.
"О батюшка! - Джуха промолвил тут.-
Покойника, ей-богу, к нам несут!"
"Дурак!" - сказал отец. Джуха в ответ:
"Приметы наши все, сомненья нет,
Все как у нас: ни кровли, ни двора,
ни, хлеба, ни подстилки, ни ковра!".
О ТОМ, КАК ВОР У КРАЛ ЗМЕЮ У ЗАКЛИНАТЕЛЯ
У заклинателя индийских змей
Базарный вор, по глупости своей,
Однажды кобру сонную стащил -
И сам убит своей добычей был.
Беднягу заклинатель распознал,
Вздохнул: "Он сам не знал, что воровал
С молитвой к небу обратился я,
чтобы нашлась пропавшая змея.
А ей от яда было тяжело,
Ей, видно, жалить время подошло.
Отвергнута была моя мольба,
От гибели спасла меня судьба".
Так неразумный молится порой
О пользе, что грозит ему бедой.
И сколько в мире гонится людей
За прибылью, что всех потерь лютей!
КРИКИ СТОРОЖА
При караване караульщик был,
Товар людей торговых сторожил.
Вот он уснул. Разбойники пришли,
Все вняли и верблюдов увели.
Проснулись люди: смотрят - где добро:
Верблюды, лошади и серебро?
И прибежали к сторожу, крича,
И бить взялись беднягу сгоряча.
И молвили потом: "Ответ нам дай:
Где наше достоянье, негодяй?"
Сказал: "Явилось множество воров.
Забрали сразу все, не тратя слов..."
"Да ты где был, никчемный человек?
Ты почему злодейство не пресек?"
Сказал: "Их было много, я один...
Любой из них был грозный исполин!"
А те ему: "Так что ты не кричал:
"Вставайте! Грабят!" Почему молчал?"
"Хотел кричать, а воры мне: молчи!
Ножи мне показали и мечи.
Я смолк от страха. Но сейчас опять
Способен я стонать, вопить, кричать.
Я онемел в ту пору, а сейчас
Я целый день могу кричать для вас".
РАССКАЗ О КАЗВИНЦЕ И ЦИРЮЛЬНИКЕ
Среди казвинцев жив и посейчас
Обычай - удивительный для нас -
Накалывать, с вредом для естества,
На теле образ тигра или льва.
Работают же краской и иглой,
Клиента подвергая боли злой.
Но боль ему приходится терпеть,
Чтоб это украшение иметь.
И вот один казвинский человек
С нуждою той к цирюльнику прибег.
Сказал: "На мне искусство обнаружь!
Приятность мне доставь, почтенный муж!"
"О богатырь! - цирюльник вопросил.-
Что хочешь ты, чтоб я изобразил?"
"Льва разъяренного! - ответил тот.-
Такого льва, чтоб ахнул весь народ.
В созвездье Льва - звезда судьбы моей!
А краску ставь погуще, потемней".
"А на какое место, ваша честь,
Фигуру льва прикажете навесть?"
"Ставь на плечо,- казвинец отвечал
Чтоб храбрым и решительным я стал,
Чтоб под защитой льва моя спина
В бою и на пиру была сильна!"
Когда ж иглу в плечо ему вонзил
Цирюльник, "богатырь" от боли взвыл:
"О дорогой! Меня терзаешь ты!
Скажи, что там изображаешь ты?"
"Как что?-ему цирюльник отвечал.-
Льва! Ты ведь сам же льва мне заказал
"С какого ж места ты решил начать
Столь яростного льва изображать?"
"С хвоста".- "Брось хвост! Не надобно хвоста!
Что хвост? Тщеславие и суета!
Проклятый хвост затмил мне солнце дня,
Закупорил дыханье у меня!
С чародей искусства, светоч глаз,
Льва без хвоста рисуй на этот раз".
И вновь цирюльник немощную плоть
Взялся без милосердия колоть.
Без жалости, без передышки он
Колол, усердьем к делу вдохновлен.
"Что делаешь ты?"-мученик вскричал.
"Главу и гриву",- мастер отвечал.
"Не надо гривы мне, повремени!
С другого места рисовать начни!"
Колоть пошел цирюльник. Снова тот
Кричит: "Ай, что ты делаешь?" - "Живот".
Взмолился вновь несчастный простота:
"О дорогой, не надо живота!
Столь яростному льву зачем живот?
Без живота он лучше проживет!"
И долго, долго, мрачен, молчалив,
Стоял цирюльник, палец прикусив.
И, на землю швырнув иглу, сказал;
"Такого льва господь не создавал!
Где, ваша милость, льва видали вы
Без живота, хвоста и головы?
Коль ты не терпишь боли, прочь ступай,
Иди домой,на льва не притязай!"
О друг, умей страдания сносить,
Чтоб сердце светом жизни просветить.
Тем, чья душа от плотских уз вольна,
Покорны звезды, солнце и луна.
Тому, кто похоть в сердце победил,
Покорны тучи и круги светил.
И зноем дня не будет опален
Тот, кто в терпенье гордом закален.
СПАСШИЙСЯ ВОР
Какой-то человек, войдя в свой дом,
Увидел вора, шарящего в нем.
Погнался он за вором, в пот вогнал.
И уж совсем он вора настигал,
Но закричал в ту пору вор другой:
"Эй, не беги, почтеннейший! Постой!
Поди сюда, взгляни-ка - вот следы
К твоим дверям крадущейся беды!
Иди по ним, о добрый человек,
Чтоб не утратить все добро навек".
Подумал тот: "А вдруг ко мне опять
Другой злодей забрался воровать?
Бегущего ловить какой мне прок?
Вернусь-ка я скорей на свой порог.
А вдруг забравшийся ко мне злодей
Жену мою зарежет и детей!
Тот муж,-видать, доброжелатель мой,-
Не зря советует спешить домой".
"О друг! - второго вора он спросил.-
Какие ты следы еще открыл?"
А вор ответил: "Видишь-три следа?
Вор этот подлый убежал туда!
За ним скорей, почтенный, поспешай,
Чтобы не скрылся зтот негодяй".
"Ах ты осел! - несчастный завопил.-
Ведь этот вор в моем жилище был,
Ведь я его почти уже догнал!
Ты задержал меня - и он удрал.
Ты мелешь о следах какой-то вздор!..
Что мне в следах, когда вот сам он - вор?"
А вор ему: "Увидя вора след,
Полезным счел я дать тебе совет".
Тот вору: "Или ты совсем дурак,
Иль сам ты вор. Всего вернее - так.
Я догонял, почти схватил его,
Ты закричал-я упустил его!"
РАССКАЗ О НАПАДЕНИИ ОГУЗОВ
Разбой в степях привольных полюбя,
Огузы налетели,пыль клубя.
В селении добычи не нашли,
И, старцев двух схватив, приволокли.
Скрутив арканом руки одному, -
Кричали: "Выкуп - или смерть ему!"
А старец им: "О сыновья князей!
Что вам за прибыль в гибели моей?
Я беден, гол, убог, какая стать
Вам старика бесцельно убивать?";
В ответ огузы: "Мы тебя казним,
Чтобы пример твой страшен был другим,
Чтоб сверстник твой, лишась душевных сил
Открыл нам, где он золото зарыл".
Старик им: "Верьте седине моей,
Как я ни беден - он меня бедней".
А тот, несвязанный, вопил: "Он лжет!
Он в тайнике богатства бережет!"
А связанный сказал: "Ну, если так,
Я думал: я бедняк и он бедняк.
Но если будете предполагать,
Что мы условились пред вами лгать,
Его сперва убейте, чтобы я
Открыл от страха, где казна моя!"
ПОСЕЛЯНИН И ЛЕВ
Однажды, к пахарю забравшись в хлев,
В ночи задрал и съел корову лев
И сам в хлеву улегся отдыхать.
Покинул пахарь тот свою кровать,
Не вздув огня, он поспешил на двор -
Цела ль корова, не залез ли вор? -
И льва нащупала его рука,
Погладил льву он спин
...Закладка в соц.сетях
