Жанр: Стихи
Фламенка. (Старопровансальский роман в стихах).
... основные положения христианства, катары
проповедовали строгий аскетизм в практической жизни. Принятие мясной и
молочной пиши считалось смертным грехом. Брак, узаконивавший плотские
отношения, отрицался совершенно. В церковной жизни отверзлись иконы и
необходимость храмов. Вогослужение состояло исключительно в чтении Еваагелня
и проповеди; канонической молитвой считалась только "Отче наш". Единственный
обряд - "утешение" - состоявший в возложении рук на голову кающегося,
заменял и крещение, и отчасти причащение. Катаризм внешним своим успехом (а
эта секта, близкая балканскому богомильству, распространилась по южной а
западной Европе уже с конца X в.) был обязан ревности проповедников и тому,
что такие трудные для понимания теологические проблемы, как происхождение
зла на земле, они объясняли пароду в образах, доступных его фантазии.
Причудливая космогония, баснословные рассказы о начале мира, эсхатология
соответствовали сознанию, еще не отвыкшему от мифа.
До начала XIII в. католическая церковь, ограничившись объявлением
катаров еретиками (после торжественного диспута 1165 г.), не предпринимала
против них сколько-нибудь действенных мер. Но, сталкиваясь с растущим
влиянием катаризма, с открытой враждебностью, попытками разрушения храмов и
т. д., папа, после жестокого убийства его легата во владениях графа
Тулузского, в 1209 г. объявил крестовый поход, направленный на искоренение
ереси, но также отличавшийся жестокостью. За первым последовали новые
походы, получившие, по названию города Альби, где существовала известная на
юге катарская община, наименование альбигойских войн. Политические вожди
походов преследовали свою цепь - захват богатых южных владений. Результатом
войн был разгром катаров и перекройка карты Франции. Заменить новыми
духовными ценностями те, что предлагались катарами, победителям не удалось,
духовного подъема не произошло. Общество чувствовало усталость, владетельным
сеньорам и окружавшим их баронам хотелось вернуться к куртуазным утехам {В
этой связи интересно рассмотреть картину турнира в конце романа: не являются
ли красочно описанные поединки сведением счетов между недавними военными
противниками?} и поскорей забыть не только о кровопролитиях двух последних
десятилетий, но и о религиозной их подоплеке. Религиозный индифферентизм
стал нормой.
"Фламенка" была ответом на религиозный разброд умов. "Церковная"
сторона ее сюжета - не только отражение сложившегося в этой сфере порядка
вещей, но и живая реакция как на антихристианский безобрядный фанатизм
катаров, так и на "земную" политику католиков. Отношения героев с церковью
начинаются в романе с раздражения Арчимбаута на помехи, чинимые его желанию:
сперва надо ждать воскресной службы, за которой должно произойти венчание, а
затем конца самого обряда, слишком, по его мнению, затянутого (ст. 181 и
296-297). Этим как бы случайно оброненным замечанием задается тональность, в
которой будет выдержана в дальнейшем вся "церковная" тема "Фламенки". На
торжестве в Бурбоне дамы возмущены тем, что вечерня прерывает турнирные
ристания (ст. 922-926). По приметам, восходящим к язычеству, ожидая на
майские календы успеха в любовном предприятии, Гильем рассчитывает "сверх
того" и на помощь апостолов, чтимых в этот день (ст. 2794-2796).
По мере развития сюжета кощунственная линия становится все заметнее,
кощунства все тяжелее: от обета не есть груш (ст. 2978-2982) до сравнения
любовного наслаждения с небесной манной (ст. 6093-6096). Если в начале
романа автор останавливает внимание читателя на бекасах, съеденных героиней
в постный день (ст. 464-465; см. прим. 24), то об абсенте, который выпивают
Гильем и его домохозяин прямо перед мессой, упоминается между прочим (ст.
3078-3079). Приурочение встреч Гильема и Фламевки в церкви к воскресным в
праздничным службам тонко обыгрывается автором все в том же кощунственном
плане: реплика Гильема "Лечить" приходится на день святого Варнавы,
почитаемого и в качестве целителя, исцелявшего прикладыванием Евангелия к
голове и груди больного (Гильем, переодетый служкой, подает для поцелуя
псалтырь Фламенке, томимой любовным недугом); реплика "По мне", которой
Фламенка дает окончательное согласие на тайное свидание, падает на праздник
святого Петра-в-веригах, когда церковь почитает цепи, упавшие с рук апостола
Петра в темнице, откуда его вывел ангел; начале же диалога приурочено,
выходя за пределы литургических ассоциаций, ко времени, следующему сразу за
весенним праздником первого майского дня, с его известной языческой
символикой {Примеры указаны: Lejeune R. Op. cit.}.
Почти сразу с возникновением религиозной темы, за размытыми очертаниями
соблюдаемых формально или прямо нарушаемых христианских заповедей и правил,
в романе возникает картина, по ходу повествования становящаяся все более
отчетливой и выступающая на передний план. Только однажды и мимоходом
упоминается дева Мария, четыре раза Христос, но всегда в разговорной форме
"клянусь Христом" (per Crist - в переводе эти вводные слова иногда опущены),
несколько раз апостолы и другие святые, но только в кощунственном контексте
- призываемые для клятвы или как покровители рыцарей и влюбленных. Зато
славословие, обращенное в Евангелии к богородице, хозяйка гостиницы
произносит о матери Гильема (ст. 1920-1921), а евангельские слова о
неведающих и потому не имеющих греха, оказываются отнесенными к согрешающим
против Аморя (ст. 5588-5590). Точно так же христианская проповедь о
ничтожности земных ценностей перед царством небесным заменяется на
куртуазную - о ничтожности их перед любовью (ст. 3324-3330). За то, что дама
не сразу поверила своему другу, ей надлежит каяться перед Амором (ст.
4540-4542). Амору начинают молиться, как Богу, а даме поклоняться, как деве
Марии.
Направь он к милосердью бога,
А не к Амору мысль свою.
Иль к даме быть ему в раю.
(Ст. 4366-4368.)
О Гильеме, прошедшем обряд пострижения, говорится с насмешкой:
"Служенье господу взамен служенья даме" (ст. 3818-3819). Обращения к богу
преследуют, как правило, одну цель: добиться от него помощи Амору (ср.,
напр., ст. 5056-5070).
Не следует, однако, как поступают некоторые интерпретаторы, искать за
этим что-то специфически вольтерьянское: помимо конкретной исторической
ситуации, диктовавшей подобного рода мировоззрение, сам идеализированный
характер куртуазной любви, уже у поздних трубадуров смыкающийся с почитанием
девы Марии, как раз оправдывал или, по крайней мере, сглаживал перенесение в
храм куртуазного действия. Однако ключ к правильному пониманию этих
подстановок, не несущих в себе, разумеется, ничего сознательно
антирелигиозного - что, впрочем, для средневекового сознания вообще
немыслимо - лежит не в этом. Обыденное средневековое сознание, вопреки,
может быть, распространенным представлениям, по природе своей глубоко
плюралистично. Евангельскую заповедь "отдавать кесарю кесарево, а божье
богу" оно склонно истолковывать не в изначальном уступительном смысле (то
немногое, что ему положено, отдайте кесарю, все же остальное богу), а
напротив, в расширительном: богу отдается только божье, в остальных же
сферах следует руководствоваться их собственными законами, военными на
войне, карнавальными на карнавале, куртуазными в мире куртуазии. Такой
плюрализм находит философское обоснование в аверроистской мысли, с ее
теорией сосуществования "двух противоположных истин". Чрезвычайно интересно,
что по тому же принципу строится упоминавшийся уже трактат "О любви" Андрея
Канеллана, в первых двух книгах которого куртуазная любовь провозглашается
источником всяческого совершенства и добродетели, в третьей же порицается
как путь ко всевозможному греху ("Прозвенел колокольчик, и дети с
посерьезневшими лицами возвращаются в класс", - писал по этому поводу С. С.
Льюис {Lewis С. S. The Allegory of Love. Oxford, 1946.}). Решающее значение
имеет точка зрения и акцент: для средневекового сознания уловки Гильема,
немыслимые в духовной повести, какой является написанная веком позже
провансальская "История Варлаама и Иосафата", вполне уместны, без какого бы
то ни было подрывания основ, в куртуазном - и в куртуазнейшем, каким
является "Фламенка", - романе.
Гильем, решая - практически - в своем лице спор средневековых
куртуазных казуистов о том, чья предпочтительнее любовь - рыцаря или
духовного лица, - провозглашается в романе тем и другим одновременно: "И
рыцарь ты, и клирик вместе" {Ст. 1799. Ср. ст. 1626-1627:
Читать и петь он наравне
Мог в церкви с братьей клерикальной.
Из духовного звания с его привилегией на образованность происходили
многие трубадуры, самым знаменитым из которых был Монах Монтаудонский.
Гильем, соединяющий в своем лице рыцарские доблести и интеллектуальные
достижения (он упился в Париже, превзошел семь благородных искусств, знает
латинскую литературу и философию), тяготеет к ренессансному образу
гармоничного человекапозднейшему идеалу Франсуа Рабле.}. Как преданный
церкви клирик он служит Амору и даме, однако церковь - вынужденное и, в
конце концов, неподходящее место для такого служения. И едва только в ней
отпадает надобность, он, как и его "набожная" подруга, охотно спускается в
слегка инфернализованный, замкнутый подземными переходами и банями, с их
традиционной символикой демонического, традиционный мирок, возникший как
ответ на антикуртуазное поведение ревнивца.
"Фламенка", создававшаяся в эпоху заката трубадурской поэзии, вобрала в
себя эту поэзию вместе с породившей ее куртуазной культурой.
Начиная роман в стихах протяженностью более 8000 строк, автор, должно
быть, трезво оценил технические трудности предстоящей работы. Выбрав
облегчающую читательское (или слушательское) восприятие парную рифмовку, он,
однако, избежал вызываемой ею монотонности, отказавшись использовать в
качестве элемента повествования законченное двустишие и постоянно варьируя
интонационные приемы: смысловые единицы текста, как правило, распространены
на несколько стихов, рифмующиеся строки смыслово разъединены и, наоборот,
объединены с предшествующими или последующими, весьма часты анжамбеманы. Эти
и некоторые другие приемы приводят к ритмическому разнообразию
провансальского восьмисложника.
Отказавшись от обязательного чередования мужских и женских окончаний,
автор добивается эффекта повествования, как бы освобожденного от всех
формальных ограничений. Создается впечатление импровизационности,
подкрепляемое порой прямым обращением к слушателю, как, например,
"продолжить разрешите" (ст. 952), что дало некоторым исследователям повод
утверждать, что "Фламенка" сочинялась для чтения перед аудиторией.
Афористичная, насыщенная разговорными интонациями речь романа органично
пользуется юридическим (см., например, ст. 55735580; 5591-5605) и
схоластическим словарем эпохи ("диалектичный мыслить метод" - одна из самых
сильных сторон автора, ср. ст. 5442).
Изощренный литературный ход, вынуждающий влюбленных обмениваться за
встречу в церкви всего одним коротким словом, вкладывает в их уста серию
убыстряющихся строк, которые, будучи сведены воедино, реминисцируют
построенную по тому же принципу коротких диалогических реплик известнейшую
(и вызвавшую к жизни дальнейшие подражания {Ср. в самом романе
диалогизированные внутренние монологи Гильема и его диалоги с Амором (напр.,
ст. 4011,4013 и др.).}) песню трубадура Пейре Роджьера:
- Увы! - В чем боль? - Умру. - Чей грех?
- Любви. - К кому? - Да к вам. - Как быть?
- Лечить. - Но как? - Хитря. - Начни ж.
- Есть план. - Какой? - Придти. - Куда?
- В дом ванн. - Когда? - В удобный день.
- По мне.
Эта изысканная литературная реминисценция в растянутом на сотни строк,
как бы анаграммированном в тексте диалоге влюбленных, не единственная в
романе. Большой интерес представляет в этом отношении описание выступлений
на свадебном пиру трубадуров и жонглеров, - здесь дается длиннейший перечень
исполняемых ими произведений и их сюжетов (592-709), своего рода конспект
средневековой хрестоматии (см. прим. 37-63). Свобода, с какой рассказчик
привлекает для иллюстрации или усиления своей мысли тексты Овидия и Горация,
всегда равноценна искусству, с каким он без нажима, "без швов" включает их в
повествование. При этом точность таких цитат дает право говорить о хорошем
знакомстве автора непосредственно с античными произведениями, а не только с
их франко-провансальскими переложениями. Авторская личная нота слышится за
описанием покровительства, оказываемого Гильемом жонглерам:
Безвестный ли, иль знаменитый
Жонглер был под его защитой.
Не голодал, не холодал;
У многих он любовь снискал,
Даря им лошадей иль платье.
(Ст. 1717-1721.)
- описание это предшествует восхвалению собственного, по-видимому,
покровителя поэта. Гильем, конечно, и сам поэт (согласно куртуазным
представлениям любовь и поэзия - одно): в конце романа он посылает Фламенке
послание в стихах (чисто провансальский жанр, введенный трубадуром Арнаутом
де Марейлем). Описание миниатюры в рукописи послания (ст. 7100-7112)
изобличает в авторе знатока книжного дела; другой отрывок представляет
знаменательную хвалу чтению, которое помогло Фламенке скрасить двухлетнее
заточение, а Гильему преодолеть препятствия (ст. 4805-4838). Последнее
утверждение -
И мог быть только книгочей
Придумщиком таких затей -
является своего рода автометаописанием самого автора, заимствовавшего
мотив переодевания в священническое облачение, чтобы увидеть никогда не
виденную им прежде возлюбленную - из другого дошедшего до нас
провансальского куртуазного романа "Джауффре", а мотив подкопа, через
который влюбленный проникает в башню, где его дама сидит за восемнадцатью
замками, заточенная ревнивым мужем, - из старофранцузского фаблио "Рыцарь
мышеловки" (этот сюжет распространен на востоке с древних времен).
Наследник блистательных трубадуров, автор владеет богатым арсеналом
искусных технических средств: стихи полны аллитераций и каламбуров, нередко
рифмуются омонимы, время от времени одной и той же рифмой оперяется по
четыре последовательных стиха. Упомянем столь очевидно вписывающийся в
поэтику трубадуров, с характерным для нее филологическим
экспериментированием, следующий прием: автор, выразительно играя слогами в
словах azimans - магнит и amans - влюбленный (в нашем переводе: "магнит" в
"манит") и обращаясь к их латинской этимологии, добивается неожиданного
смыслового результата: любовь прочнее стали (ст. 2065-2110). Очарователен
перенос слова в ст. 3445-3446, когда Гильем засыпает:
...да, с вами дама, с ва...!" -
"Ми" не договорил.
Фламенка вспоминает произнесенное прислужником "увы" и, негодуя,
каламбурит: "Готов" крикнуть я: "У, вы!"" (ст. 4131) - и затем: "Сказал он
так, чтоб я уныло, кляня судьбу свою, "у!" выла" (ст. 4201-4202). К
сожалению, в рукописи не хватает двух листов с текстом любовного послания
Гильема (вполне вероятно, что их мог вырвать случайный читатель для передачи
своей даме): можно предположить, что это была кансона, демонстрировавшая
изощренную поэтическую технику автора.
Вернемся в заключение к некоторым другим оценкам романа, принятым в
науке, обсуждающей, в частности, вопрос его "историчности". Среди персонажей
романа немало таких, которые в той или иной степени отождествляются если не
с реально существовавшими историческими лицами, то, по крайней мере, с
представителями тех или иных владетельных феодальных семей. Таков сам
Арчимбаут, принадлежащий к семье Бурбонов (давшей впоследствии королевскую
династию), шесть последовательных представителей которых носили это имя в ту
эпоху; любопытно, что в конце XII в. Гоше Вьеняский, муж Матильды
Бурбонской, из ревности заточил свою жену в башню, и эта история получила
скандальную известность. Точно так же многие отпрыски рода графов Неверских
носили в то время имя Гильем. Все это вряд ли, однако, дает основание
считать Фламенку романом "историческим", как на этом настаивал один из его
исследователей {Grimm Ch. Etude sur le Roman de Flamenca. These de
l'Universite de Paris, 1930.}. Прав, скорее, другой специалист,
доказывающий, что "автор как будто специально постарался свести вместе
тридцать персонажей, которые, с точки зрения хронологии, ни в каком случае
не могли быть собранными на турнире или в другом каком-либо месте на
протяжении всего XIII столетия" {Millardet G. Le Roman de Flamenca. Paris,
1936, p. 21.}. Что же касается других характеристик - "роман нравов",
"психологический роман", то, если последнее определение кажется нам вполне
приемлемым - автор достигает большого мастерства в изображении психологии
любовного переживания, которое в романе разворачивается во всей полноте
своих красок - от любовного томления и ночных грез до торжества
реализовавшейся страсти, - то первое может быть принято лишь с очень
большими оговорками. Стихотворный средневековый куртуазный роман отнюдь не
призвав изображать некие реально существующие нравы - его действие
развивается в пределах куртуазного универсума {См.: Мейлах М. Б. Структура
куртуазного универсума трубадуров. - Труды по знаковым системам, т. 6.
Тарту, 1973, с. 244-264. Ср.: Он же. Язык трубадуров. М., 1975.},
существующего по своим собственным законам, совсем не совпадающим с
житейскими. Ситуация, описанная в карнавальной песенке (ст. 3236-3247),
когда дама, держащая в объятиях возлюбленного, велит "севшему на край
кровати" мужу удалиться, может служить предельным выражением такой
"нереальности", обособленности происходящего в куртуазном мире. В атом мы и
склонны видеть ключ к так называемому "вольтерьянству" "Фламенки", которого,
в сущности, на самом деле вовсе нет: подобно тому как романы бретонского
цикла изобилуют чудесными приключениями и сказочными персонажами, в
куртуазной поэзии и романе мы имеем дело с куртуазными приключениями,
случающимися с куртуазными героями. Зато - и это в огромной мере определяет
совершенно особую прелесть романа - нарочитая фиктивность событий
(переодевание в клирика, подкоп), которая послужила основанием наклеить на
"Фламенку" еще один ярлык - романа сатирического - уравновешивается
чрезвычайно выраженной в нем бытовой струей. Автор, нам кажется, с
наслаждением описывает быт - от иглы, которой Гильем пришивает рукава к
рубашке, и кубков, которые он дарит своему домохозяину, до блюд, какие
подаются на пирах; средневековая жизнь трех сословий - замковой
аристократии, духовного чина и городской буржуазии - выписана в романе с
любовью и каким-то особенным вкусом к деталям и мелочам. Подобная
влюбленность в быт, "вещность" вписывается в свойственную позднему
средневековью более широкую перспективу видения мира, охарактеризованного И.
Хейзингой как "ощущение терпкого вкуса жизни" {См. одноименную главу в его
книге "Осень средневековья". - Huizinga J. Le declin du Moyen age. Paris,
1934.}, который столь остро обнаруживает себя в сценах, изображающих
празднование майских календ или слушание песни соловья Гильемом (ст.
2332-2353, 3308-3312, обе сцены, кстати, были перенесены Блоком в драму
"Роза и крест"). Мы склонны воспринимать "Фламенку" во всей полноте ее
богатейшей палитры, вобравшей в себя красочное многообразие эпохи - от
ностальгического - и потому чуть-чуть утрированного - изображения блестящей
куртуазной жизни, с ее уходящими в прошлое пирами, турнирами и немыслимой
любовной интригой, - до психологического, под стать роману XIX в.,
проникновения во "внутреннюю жизнь" героев; от аллегорических картин,
рисующих отношения между куртуазными добродетелями и пороками, - до восхитительных
зарисовок будь то куртуазного, будь то буржуазного, будь то
клерикального быта; роман, где, по остроумному замечанию критика,
"всесильный бог любви" выражает себя как "всесильный бог деталей".
¶ПРИМЕЧАНИЯ §
Единственная рукопись "Романа о Фламенке" (название позднейшее)
хранится в муниципальной библиотеке г. Каркассона во Франции. Фрагменты ее
были впервые опубликованы в 1838 г. Франсуа Рейнуаром (см. примеч. 1 к нашей
статье). Первое полное издание было осуществлено молодым медиевистом Полем
Мейером в 1865 г. (см. примеч. 2 к нашей статье); оно снабжено параллельным
переводом текста на французский язык и глоссарием. Эта публикация
подверглась суровой критике, и в 1901 г. в свет вышло второе, исправленное
издание, вновь, однако, раскритикованное. Обещанный второй том этого
издания, который должен был содержать статью и переработанный комментарий,
не был опубликован. С тех пор "Ромаи о Фламенке" переиздавался целиком или
частями несколько раз в ряде стран Европы и в США.
Настоящий перевод выполнен по последнему изданию Ульриха Гшвинда (см.
примеч. 3 к нашей статье).
"Роман о Фламенке" переводится на русский язык впервые.
Переводчик пользуется случаем, чтобы принести глубокую благодарность
редактору этой книги Г. В. Степанову, а также Ю. А. Гинзбург, А. Д.
Михайлову, М. Б. Мейлаху, А. А. Наринской, К. П. Полонской, Н. А.
Старостиной и H. H. Тараториной, безотказно помогавшим нам при работе над
нею, и г-ну У. Гшвинду, любезно приславшему свое издание "Фламенки".
1 Начальные листы текста (по-видимому, два или три) утрачены.
Повествование начинается со слов отца Фламенки графа Ги де Немур; он
обращается к своему окружению за советом, кому из женихов дочери отдать
предпочтение.
2 ...эн... (также: энс, энц, н') (ст.-прованс.) - господин.
3 ...Арчимбаутом. (сочетание ау здесь и далее читается как а_у_) -
Арчимбаут - традиционное имя графов Бурбонских; напр., Арчимбаут VII в 1150
г. С Арчимбаутом VIII, умершим в 1218 г., угас первый дом Вурбонов.
4 Кольцом сеньорским... - Дарение сеньором кольца (перчатки, шнурка)
было знаком феодального оммажа: тот, кто принимал дар, свидетельствовал этим
о согласии исполнять подданнический долг.
5 ...Фламенку... (от ст.-прованс. flama - пламя) - Фламенка -
пламенеющая, сверкающая. О сиянии красоты героини, блеске ее волос и т. п.
см. ст. 538, 1134 и далее.
6 ...король... носящий имя Эсклауса (по другой транскрипции Эсклавон),
что значит "Славянин", - король словенский (Хорватии и Словении).
7 ...Венгерца... - имеется в виду король Венгерский.
8 Пропуск листа.
9 Богатого села он стоит. - Вероятнее всего, речь идет о подарке,
сделанном посланцами Арчимбаута при отъезде.
10 ...Вурбон... - Бурбон л'Аршамбо - город, расположенный в 26 км к
сев.-зап. от Мулена, главного города Бурбоннэ (впоследствии провинции
Сувиньи).
11 ...Роберту... - приближенный Арчимбаута, глава его посольства в
Немур.
12 ...вежеством не уступать им / Друг другу, юностью... - Божество
(учтивость), юность - равно как благородство, радость, доблесть, щедрость,
милосердие - обязательные требования куртуазии, противостоящие низости,
зависти, скаредности и пр. И те и другие качества часто персонифицируются,
ср. ст. 230, 748 и далее. См. также нашу статью, стр. 270.
13 ...орифламму... - Штандарт небольшого размера, воинская хоругвь
владетельного сеньора.
13а Далее пропуск, по меньшей мере, одного стиха.
14 ...Немур... - город, расположенный в 33 км к югу от Мелюна (ныне
департамент Сена-и-Марна); замок сохранился до наших дней. Некоторые
исследователи полагают (впрочем, без убедительных доказательств), что речь
идет о городе Намюре во Фландрии.
15 Ста солов ждут - дай десять марок... - Сол - мелкая монета; марка -
монета высокого достоинства, золотая или серебряная, весом - в 8 унций, т.
е. примерно 240 г.
16 В Ланьи, в Провене... - Ланьи и Провен - небольшие города в Шампани,
в начале XII в. прославившиеся (также как Бар-сюр-Об и Труа) своими
многодневными ярмарками, которые проводились регулярно четыре (по другим
источникам шесть) раза в год.
17 Жонглеров... - Жонглеры - исполнители песен чужого, реже своего,
сочинения, музыканты, плясуны, гимнасты.
18 ...Дамаск... - Во время крестового похода 1147-1149 гг. Людовик VII
и Конрад III безуспешно осаждали Дамаск.
19 Не для обеда у стола / Сошлись... - Имеется в виду стол для игры в
тавлеи, разновидность трик-трака.
20 ...гребень он поднес бы ей, / И зеркало, и сам венец. - Комментаторы
находят здесь намек на место из Овидия ("Наука любви", II, 215-216).
21 ...королю... - Имеется в виду король французский. С X в. графы
Бурбонские ставились непосредственно им.
22 В Берри и Пуа
...Поділитися у соцмережах
