Жанр: Стихи
Испанский Парнас, двуглавая гора, обитель 9 кастильских
...атели.
Слово это привело кладовщиков в великое смятение. Тем не менее они
потребовали, чтобы им нашли защитника. На это один из дьяволов отозвался:
- Извольте, вот вам Иуда, отверженный апостол.
Услышав это, они обратились к другому черту, который не был занят
подбором обвинительных актов, и шепнули ему:
- Никто на нас не смотрит. Договоримся. Мы согласны навечно остаться в
чистилище.
Но черт, как опытный игрок, ответил:
- Что, договориться хотите? Паршивая, должно быть, у вас карта, - и
стал рассматривать их игру, а те, видя, что их раскусили, почли за благо
отдаться в руки его милости.
Но таких криков, которыми преследовали одного несчастного пирожника, не
слышали даже от четвертуемых. Люди требовали, чтобы он признался, на что
пошло их мясо, и тот вынужден был сказать, что употребил его на паштеты. Тут
же был отдан приказ, чтобы каждому были возвращены его члены, в чьем бы
желудке они ни оказались. Пирожника спросили, хочет ли он подвергаться суду,
на что тот ответил: "А как же, бог не выдаст, свинья не съест". Первая
статья обвинения касалась какой-то подмены зайца кошкой; в другой речь шла о
приблудных костях, обнаруженных не в том животном; третья имела отношение к
подмешиванию к баранине всякой козлятины, конины и собачины. Когда пирожник
убедился, что его вывели на чистую воду и в его паштетах с неопровержимостью
доказано присутствие большего числа тварей, нежели их было в Ноевом ковчеге
(ибо там не было ни мух, ни мышей, которые преизобиловали в кушаньях
обвиняемого), он повернулся спиной к суду и не стал больше слушать.
Прошли судилище и философы, и надо было видеть, как изощрения ума
своего и все свои знания они употребляют на то, чтобы строить силлогизмы
себе же во вред. Впрочем, со стихотворцами случилось нечто еще более
удивительное, ибо сумасброды сии тщились убедить господа, что он не кто
иной, как Юпитер, и что в его честь создают они свои творения. Вергилий
ссылался на Sicelides musae {Сицилийских муз (лат.).}, уверяя, что возвещал
рождение Христа, но тут выскочил черт и стал напоминать ему о Меценате и об
Октавии и то, что он тысячу раз повинен был в поклонении его рожкам, которые
он сегодня не надел лишь по случаю большого праздника. Не знаю уж, что он
ему еще наговорил. Наконец появился Орфей и в качестве старейшины поэтов
взял за всех слово, но на это ему предложили еще раз прогуляться в ад и
выбраться из него, а всем прочим пиитам составить ему компанию.
Вслед за стихотворцами подошел к вратам скупец. Его спросили, что ему
надо, и объяснили, что райскую дверь блюдут десять заповедей, дабы в нее не
проникли те, кто их не соблюдал.
- Пускай себе стерегут, - отозвался скряга, - добро стеречь - греха в
этом нету.
Узнав из первой заповеди, что господа надо любить превыше всего на
свете, он сказал, что и стремился прибрать все на свете, чтобы любить бога
еще больше; прочитав вторую: "Не приемли имени господа твоего всуе", он
заметил, что если и случалось ему божиться, чтобы ввести кого-либо в обман,
то делал он это лишь ради очень крупной выгоды, а следовательно, и имени
господа своего всуе не произносил. Относительно соблюдения праздников он
высказался, что не только соблюдал их, но сверх того еще и свою выгоду.
"Чти отца твоего и матерь твою", - он не только снимал перед ними
шляпу, но даже готов был снять с них последнюю рубашку.
"Не убий", - чтобы соблюдать эту заповедь, он даже не ел, боясь
заморить червячка.
"Не прелюбы сотвори", - относительно вещей, за которые приходится
платить, мнение его достаточно известно.
"Не свидетельствуй ложно..."
- Вот тут-то, - прервал его один дьявол, - и закавыка, скупец. Скажи
ты, что погрешил против этой заповеди, сам на себя наклепаешь, а если
скажешь, что нет, то окажешься в глазах всевышнего лжесвидетелем против себя
же самого.
Скупец рассердился и сказал:
- Если в рай мне ходу нет, не будем тратить время попусту.
Ибо тратить что бы то ни было, даже время, было ему противно.
Вся его жизнь осуждала его, и был он отправлен куда заслужил. На смену
ему пришло множество разбойников, из коих несколько повешенных спаслось. Это
воодушевило писцов, стоявших перед Магометом, Лютером и Иудой: обрадовало их
то, что путь к спасению не заказан и разбойникам, - и они толпою ринулись в
судилище под громкий смех чертей.
Стоявшие на страже ангелы стали вызывать им в качестве защитников
евангелистов.
Сначала произнесли обвинительную речь демоны. Обвинения свои они
строили не на показаниях, которые дали писцы о своих преступлениях, а на тех
преступлениях, кои они за свою жизнь облыжно приписали другим. Первое, что
они сказали, было:
- Самая главная их вина, господи, в том, что они пошли в писцы.
Обвиняемые при этом возопили (полагая, будто им удастся что-либо
скрыть), что они были всего лишь секретарями.
Все, что могли сказать в их пользу защищавшие их ангелы, было:
- Они крещены и принадлежат к истинной церкви.
Немногим удалось что-либо к этому добавить. Все их речи кончались
одним: "Человек слаб. Больше делать они этого не будут и пусть поднимут
палец".
В конце концов спаслись двое или трое, а прочим дьяволы крикнули:
- Поняли теперь, что к чему?
И подмигнули им, намекая, что-де там, на земле, чтобы очернить
человека, без них было не обойтись, а тут уж другим пахнет.
Писцы, видя, что за то, что они христиане, с них взыскивают еще строже,
чем с язычников, стали говорить, что христианами они стали не по своей воле,
крестили их, когда они были еще младенцами, и держали их на руках
восприемники.
Должен сказать, что Магомет, Иуда и Лютер так осмелели, видя, что
спасся какой-то писец, что чуть было не вышли на судилище. Я даже удивился,
что они этого не сделали, но потом сообразил, что помешал им врач, коего
вытолкнули вперед черти и те, что влекли его за собой, а именно аптекарь и
цирюльник. Дьявол, державший списки судебных бумаг, не преминул указать на
важность этих лиц:
- Из-за этого лекаря, при соучастии этих вот аптекаря и цирюльника,
сошло в могилу больше всего народу. Ими мы должны особенно прилежно
заняться.
Ангел попробовал было сказать в защиту аптекаря, что беднякам он
отпускал лекарства даром, но демон на это возразил, что все его лекарства
были поддельными, а клистиры его смертельней мортиры, что он стакнулся с
каким-то поветрием и при помощи своих снадобий начисто выморил две деревни.
Врач валил вину на аптекаря, и кончилось тем, что тот исчез, а с
цирюльником дело у них дошло до того, что каждый кричал: "Отдай мне моих
покойников и забирай своих!" Одного адвоката осудили за то, что право
получалось у него право, как дуга. Когда его вывели, за спиной его
обнаружили человека, который встал на четвереньки, чтобы остаться
незамеченным.
Спросили, кто он такой, и тот ответил, что комический актер.
Дьявол обрушился на него:
- Какой ты комик, просто балаганный фигляр! Мог бы сюда не являться,
зная, что тут дела идут серьезные.
Тот поклялся убраться и был отпущен в ад на честное слово.
Тут подоспела на суд толпа трактирщиков. Повинны были они все как раз
по винной части, ибо у всех у них в заведении было одно заведение: плати за
вино, а пей воду. Вели они себя уверенно, ссылаясь на то, что всегда
поставляли чистое вино для причастия в одну из больниц, но это им не
помогло, равно как и портным, уверявшим, что они всю жизнь только и шили
платьица младенцу Иисусу, - всех их отправили туда, куда им путь лежал.
На смену портным явились три или четыре богатых и s важных генуэзца,
они потребовали, чтобы им дали где сесть. Тут вмешался черт:
- Сесть хотят? Здесь им не у чего сидеть. Много они с нас не высидят.
Досиделись. Им теперь только в аду и сидеть.
И, обратившись к богу, один из чертей воскликнул:
- Все люди как люди - в своем отчитываются, а эти вот - только в чужом.
Им вынесли приговор, толком я его не расслышал, но след их простыл
незамедлительно.
Очередь дошла до кавалера, державшегося так прямо, словно он самый
прямой христианин. Всем он учинил низкий поклон, проделав при этом рукой
такое движение, словно хотел напиться из лужи. Воротник у него был столь
пышный, что трудно было решить, есть ли вообще голова за его плойкой. Один
из привратников от имени всевышнего спросил его, человек ли он. Тот со
всякими церемонными поклонами ответствовал, что точно, и, если угодно узнать
о нем поподробнее, да будет известно, что величают его доном Некто и в этом
он готов поклясться честью дворянина. Ответ этот изрядно рассмешил одного из
чертей, который заметил:
- Этому франту только в ад и дорога. Спросили молодчика, чего он хочет,
и получили в ответ:
- Спастись.
Препоручили его чертям, дабы они намяли ему бока, но у франта была одна
забота, как бы не пострадал его воротник. Вслед за ним появился человек,
издававший громкие крики.
- Вы не думайте, что дело мое неправое! - восклицал он. - Не всякий,
кто громко кричит, не прав. Сколько есть на небе святых - из всех я пыль
выбивал.
Услышав такие речи, все решили, что перед ними по меньшей мере
какой-нибудь Диоклетиан или Нерон, но человек этот оказался всего-навсего
ризничим, вытряхивавшим пыль из облачений на статуях святых и полагавшим,
что этим он обеспечил себе спасение. Но тут один из чертей объявил, что
ризничий выпивал все масло из лампад и сваливал вину на сов, почему их всех
до единой и истребили безвинно; ощипывал, чтобы одеваться, украшения со
святых, наследуя им, так сказать, еще при жизни, да еще любил заглядывать в
церковные сосуды.
Не знаю, как он пытался оправдаться, но дорогу ему показали не направо,
а налево.
На освободившемся месте оказались весьма расфуфыренные дамы, которые,
едва увидели безобразных чертей, стали строить брезгливые мины. Ангел сказал
богоматери, что они посвятили себя ее служению, а потому ей и надлежит
защищать их. Но бывший при сем дьявол заметил, что хоть они и почитали
богоматерь, но непорочность пресвятой девы была у них отнюдь не в почете.
- Да, признаюсь, - сказала одна, повинная в прелюбодеяниях.
Тут дьявол напомнил ей, что муж у нее был о восьми телах, венчалась же
она всего лишь с одним из целой тысячи. Осудили только ее одну, и, уходя,
она повторяла:
- Знала бы я, что меня ожидает, не стала бы таскаться на мессу по
праздникам.
Судилище подходило к концу, и тут обнаружилось, что перед верховным
судьей еще не представали Иуда, Магомет и Мартин Лютер. Черт спросил, кто из
троих Иуда. Лютер и Магомет каждый отозвался, что он, чем крайне разобидел
Иуду.
- Господи, - возопил он. - Иуда - это я, и никто другой! Вы отлично
знаете, что я куда лучше их, ибо, если я вас и продал, то этим я спас мир, а
эти люди не только продались и вас продали, но и мир привели к погибели.
Всех троих приказано было пока удалить, и тут ангел, перелистывавший
списки, обнаружил, что от суда до сих пор уклоняются альгуасилы и фискалы.
Вызвали их, и они, понуря голову, произнесли:
- Что тут говорить, наше дело ясное.
Не успели они это выговорить, как на суд, изнемогая под тяжестью
астролябий и глобусов, вбежал астролог, крича, что произошла ошибка и время
Страшного суда еще не наступило, поскольку Сатурн не завершил своих
движений, равно как не завершила их твердь. Увидя его нагруженным таким
количеством бумаги и дерева, к нему обратился черт:
- Вот вы и дровец себе припасли, словно предчувствовали, что сколько бы
вы о небесах ни толковали, а на небо вам не попасть и после смерти придется
вам в пекло отправиться.
- А я не пойду.
- Ну так отведут.
Так и сделали.
На этом и закончилось судилище.
Тени устремились каждая в свою сторону, новой свежестью задышал воздух,
земля покрылась цветами, отверзлось небо, и на него вознес Христос всех
блаженных, спасенных его страстями, дабы они успокоились на лоне его, а я
остался в долине и, проходя по ней услышал превеликий шум и стоны,
исходившие из земли.
Я полюбопытствовал узнать, в чем дело, и в глубокой пещере, уходившей в
Аверн, увидел множество осужденных, и в их числе ученого адвоката,
копавшегося более в кляузах, нежели в казусах, а также писца-буквоеда,
питавшегося теми бумагами, кои в этой жизни он не пожелал прочесть. Вся
адская утварь, все платье и прически грешников держались не на гвоздях,
булавках или шпильках, а на альгуасилах (нет никого, кто умел бы так держать
и не пущать!). Скупец так же пересчитывал тут свои муки, как считал когда-то
деньги, лекарь тужился над урыльником, а аптекарь терзался, ставя себе
клизму.
Все это так меня рассмешило, что я проснулся от собственного хохота,
весьма довольный, что мне пришлось очнуться от столь тягостного сна скорее
развеселенным, нежели напуганным.
Сны эти таковы, ваша милость, что, доведись вам уснуть за их чтением,
вы убедитесь, что увидеть вещи такими, как я их вижу, можно лишь страшась их
так, как я поучаю их страшиться.
БЕСНОВАТЫЙ АЛЬГУАСИЛ
Перевод И. Лихачева
Графу Лемосу, главе Совета по делам Индий
Мне хорошо известно, что в глазах вашей светлости бесноват не столько
персонаж, сколько сочинитель; коль скоро то же самое можно будет сказать и о
сочинении, стало быть, я выполнил все, чего можно было ожидать от скудной
моей учености, каковая под защитой вашей светлости и ее величия презрит все
страхи. Подношу вам это рассуждение про "Бесноватого Альгуасила" - хотя
уместнее и предпочтительнее было поднестъ его самим дьяволам; да примет его
ваша светлость с человечностью, каковой по своей милости меня удостаивает, и
да увижу я в доме у вас потомство, коего требуют столь благородная кровь и
столь высокие заслуги.
Да узнает ваша светлость, что шесть разрядов бесов, насчитываемых
суеверами и ведунами (на такие разряды подразделяет их Пселл в главе
одиннадцатой своей книги о бесах), суть те же самые, по каковым
подразделяются дурные альгвасилы: первые - лелиурии, слово греческое,
означающее "огненные"; вторые - ветродуи; третьи - землетрясы; четвертые -
влаголюбы; пятые - подспудники; шестые - страждущие светобоязнью, эти света
страшатся. Огненные - лиходеи, преследующие людей огнем и мечом; ветродуи -
наушники, на ветер облыжные слова бросающие; влаголюбы - городские стражи,
хватающие людей за то, что те нечистоты выльют без предупреждения и в
неурочный час, и влаголюбы они потому, что все почти выпивохи и бражники;
замлетрясы те, что из сыска, ибо от суда и расправ, что чинят они, земля
трясется; страждущие светобоязнью - приставы из ночного обхода, они бегут
света, хоть более пристало, чтобы свет их бежал; подспудники - те, что под
землей обретаются, суют свой нос в чужую жизнь, фискалят в ущерб чужой чести
и дают ложные показания; они наветы из-под земли выроют, мертвых из могилы
вытащат, а живых в могилу загонят.
Благочестивому читателю
А если ты не благочестив, но жестокосерд, - прости, ибо эпитет этот, на
языке нашем обозначаемый тем же словом, коим кличут цыплят, унаследовал ты
от Энея; и в благодарность за то, что я обхожусь с тобою учтиво и не величаю
тебя благосклонным читателем, знай, что в мире есть три разряда людей: те,
что по невежеству своему сочинительством не занимаются и достойны прощения
за то, что молчат, и хвалы за то, что познали себя; те, что держат свои
знания при себе, - такие достойны жалости за свою долю и зависти за свой ум,
и надо молить бога, чтобы простил он им их прошлое и наставил в будущем; и
последние, те, что не занимаются сочинительством из боязни злых языков и
достойны порицания: ведь если творение их попадет в руки людей мудрых - те
ни о ком дурного слова не скажут, а если в руки невежд - как им злословить,
коль скоро знают они, что если злословят о дурном, стало быть, злословят о
самих себе, а если о хорошем, это не имеет значения, ибо всем известно, что
тут они ничего не смыслят? Эта причина побудила меня написать "Сон о
Страшном суде" и дала смелость напечатать это рассуждение. Коли хочешь
прочесть его - читай, а не хочешь - не надо, ибо тому, кто его не прочтет,
наказания не будет. Коли начнешь его читать и оно тебя раздосадует, в твоей
власти прервать чтение в том месте, которое вызовет твою досаду. Я же только
хотел уведомить тебя с самого начала, что писание мое порицает одних лишь
худых слуг правосудия и не посягает на почтение, которое по праву
причитается многочисленным, что достойны хвалы за добродетель и благородный
нрав; и все, что здесь сказано, представлено на суд римской церкви и
добродетельных слуг и ее, и юстиции.
Как-то зашел я в церковь святого Петра к тамошнему священнику -
лисенсиату Калабресу. Опишу его: шапка что твой трехэтажный дом, смахивающая
на мерку в пол-селемина; препоясан - не слишком туго - кромкой какой-то
материи; глаза живые, рыскающие, словно блох высматривают; кулачищи - бронза
коринфская; вместо воротника из-под сутаны ворот рубахи торчит; в руке -
четки, за поясом - плеть; башмаки огромные, грубые; туг на ухо; рукава
словно после драки, все продраны и в лохмотьях; руки - фертом; пальцы -
граблями; по жалостному голосу судя, не то кается, не то плоть умерщвляет;
голову набок склонил, словно добрый стрелок, что в сердце мишени, в самое
белое целится (особливо если это белое сеговийского или мексиканского
происхождения). Взгляд вперен в землю, как у скупца, что чает там
затерявшийся грошик найти; мысли устремлены горе; лицо в морщинах и бледное;
к мессам склонности не питает, но зато к мясу - превеликую; прославленный
заклинатель бесов, чуть ли не одними духами свое бренное тело и
поддерживающий; знает толк в заговорах и, осеняя кого-нибудь крестным
знамением, кладет кресты побольше тех, что несут на своем горбу несчастливые
в браке; на плаще заплаты по здоровому сукну; неряшливость возводит в
святость; рассказывает, какие ему были откровения, и если кто-нибудь по
неосмотрительности ему поверит, начинает распространяться о том, какие он
творит чудеса, так что тошно становится его слушать.
Человек этот был из тех, кого Христос называл гробами повапленными:
Снаружи - резьба и краска, а внутри тлен и черви. По внешнему виду его можно
было решить, что это сама скромность, но в глубине души человек этот был
распутник с весьма гибкой и покладистой совестью, а сказать напрямик -
отъявленный лицемер, воплощенный обман, одушевленная ложь и говорящий
вымысел. Отыскал я его в ризнице наедине с человеком, на которого набросили
епитрахиль, а руки связали кушаком. Зато языку его была дана полная воля:
человек этот источал проклятия и судорожно бился.
Это кто такой? - спросил я в изумлении.
- Человек, одержимый злым духом, - ответил Калабрес, не отрывая глаз от
своего "Flagellum demonium" {"Бича бесам" (лат.).}.
В это самое мгновение бес, терзавший несчастного, подал голос:
- Какой же это человек? Это альгуасил! Надо знать, о чем толкуешь. Из
вопроса одного и из ответа другого ясно, что в этих делах вы не больно-то
разбираетесь. Прежде всего надо принять в соображение, что нас, бесов, в
альгуасилов вселяют силой и никакой радости мы от этого не испытываем, и уж
если вы хотите быть точными, зовите меня обальгуасилившимся бесом, только
его не именуйте бесноватым альгуасилом. Людям куда легче уживаться с нами,
чем с ними, потому что мы по крайней мере бежим от креста, а они пользуются
им как орудием для того, чтобы творить зло. Кто отважится утверждать, что
альгуасилы и мы не занимаемся одним и тем же делом? Правда, наша тюрьма
хуже, и мы уже не отпускаем того, в кого мы вцепились, однако, если хорошо
поразмыслить, и мы, и альгуасилы стараемся осудить человека; мы стремимся к
тому, чтобы на земле было больше пороков и грехов, и альгуасилы стремятся к
тому же и добиваются своего даже более настойчиво, чем мы, ибо чужие
преступления - для них хлеб насущный, а нам грешники служат всего лишь
забавой, и быть альгуасилом - занятие куда более предосудительное, чем быть
бесом, ибо вред-то они приносят людям, иначе говоря - существам одной с ними
породы, а мы - нет, ибо мы ангелы, хоть и лишенные благодати. А кроме того,
демонами мы стали из желания сравняться с богом, а альгуасилы - альгуасилами
из стремления стать хуже всех. И напрасно ты, падре, обкладываешь этого
альгуасила мощами, ибо нет ничего святого, что бы, попав в его руки, не
потеряло для него своей святости. Проникнись мыслью, что и мы, и альгуасилы
одним миром мазаны, с тою разницей, что альгуасилы - черти обутые, а мы
черти босоногие, самого что ни на есть строгого устава, и умерщвляем плоть
свою в аду.
Все эти хитрословесия дьявола очень пришлись мне по вкусу, но изрядно
рассердили Калабреса, который перепробовал все свои заклинания, пытаясь
заткнуть ему глотку, но тщетно, пока не подкрепил их окроплением святой
водой. Тут бесноватый сорвался с места, заголосил, и дьявол из его уст
вымолвил:
- Слушай, поп, не думай, пожалуйста, что этого альгуасила так корежит
из-за того, что вода твоя освященная, просто нет ничего на свете, что бы
народ этот так ненавидел, как воду, и даже для того, чтобы в имени их не
было корня "агуа" - вода, они вставили посредине "ль" и из агуасилов
превратились в альгуасилов. В моей свите нет ни фискалов, ни стукачей, ни
писца. Отбросьте от меня тару, как делают, когда взвешивают уголь, и
посмотрите, что из нас больше потянет, я или этот коршун. И дабы вы
окончательно уразумели, что это за люди и как мало в них христианского,
знайте, что наименование их - одно из немногих, сохранившихся в Испании со
времен мавров, ибо раньше их звали мерино. И очень хорошо, что их зовут
по-собачьи альгуасилами, ибо такое имя под стать их жизни, а жизнь под стать
их делам.
- Ну и наглость, - воскликнул взбешенный лисенсиат, - уши вянут его
слушать. Только дай волю этому искусителю, он еще не такого тебе напоет про
правосудие. А почему? А потому, что рачительством своим и карами оно
наставляет людей на путь истинный и вырывает из когтей сатаны души, которые
он уже приторговал.
- И вовсе не потому я так говорю, - обиделся бес, - а просто тот тебе
враг, с кем приходится прибытками делиться. Сжалься надо мной, выпростай
меня из тела этого альгуасила, ибо я не какой-нибудь захудалый бесишка и в
аду еще доброе имя могу потерять за то, что здесь с такими водился.
- Сегодня же тебя изгоню, - ответил Калабрес, - жаль мне этого
человека, которого ты то и дело избиваешь и над которым всячески
издеваешься, а тебя что жалеть? Да и ты так упрям, что других жалеть не
способен.
- Изгонишь меня сегодня, - ответил бес, - магарыч тебе будет. А что до
того, что я ему тумаки даю и палкой дубашу, так это потому, что мы с его
душой на кулаках спор ведем, кому на том свете слаще будет, и никак
договориться не можем, кто из нас нечисть почище.
Речь свою бес заключил громким хохотом; разъярился мой славный
заклинатель и решил ему кляпом рот заткнуть.
Я, который меж тем вошел во вкус хитроумных речей дьявола, попросил
лисенсиата - поскольку никто нас не слышит и каждый из нас знает все тайны
другого, он как мой исповедник, а я как его друг, - дать ему вволю
наболтаться, обязав его только не обижать альгуасила. Условия были приняты,
и бес промолвил:
- Всякий стихотворец для нас все равно что родственничек при дворе -
протекция. Впрочем, все вы нам обязаны за то, что мы вас в аду терпим, ибо
вы нашли столь легкий способ обрекать себя на осуждение, что весь ад кишмя
кишит стихоплетами. Мы даже околоток ваш там расширили, и столько вас там
развелось, что ваша партия на выборах еще с писцами поспорит. Нет ничего
забавнее, как первый год послушничества осужденного стихотворца, ибо надают
ему здесь, на земле, рекомендательных писем ко всяким важным лицам, и думает
себе такой пиит, что сможет у Радаманта аудиенцию получить. Вот он и
спрашивает, где Цербера и Ахеронта увидеть сможет, и никак не хочет
поверить, что их от него не прячут.
- А какие наказания положены поэтам? - спросил я.
- Самые разнообразные, - ответил бес, - и особливо для них
рассчитанные. Казнь одних заключается в том, что в их присутствии хвалят
творения их соперников, но большинству положено в наказание их исправлять.
Есть у нас тут один стихотворец, срок он имеет тысячу лет, так он до сих пор
еще не кончил читать какое-то стихотвореньице жалобного свойства,
посвященное ревности. Иные лупят друг друга головешками, ибо не могут
договориться, какое слово лучше употреблять в поэзии - щеки или ланиты.
Кое-кто в поисках рифмы исшарил все круги ада, грызя себе ногти. Но кому
всех хуже живется в аду из-за бесчисленных интриг, сплетенных ими, так это
сочинителям комедий. Держат их в самом черном теле из-за немалого числа
королев, коих они заставили осквернить супружеское ложе, бретонских
принцесс, которых они обесчестили, неравных браков, в кои они заставили
вступить героев в развязках своих пиес, и ударов палками, которыми они
наградили почтенных людей в заключении своих интермедий.
Впрочем, замечу, что комические поэты с другими поэтами не содержатся,
ибо, поскольку ремесло их - строить козни и плести интриги, мес
...Закладка в соц.сетях
