Жанр: Стихи
Стихи, поэмы, повести.
...в поданный челнок,
Гребцов торопит... О, когда б он мог,
Как легкий сокол, развернуть крыла,
Помчаться на вершину, как стрела!
Гребцы хотят передохнуть - и вот,
Не в силах ждать, он выпрыгнул - плывет,
На берегу - и быстрою стопой
Бежит наверх знакомою тропой.
Он у дверей; прислушался: весь дом
Внутри безмолвен. Все во тьме кругом.
Он стукнул громко, но знакомый шаг
Не прозвучал в ответ на этот знак.
Весь холодея, стукнул он опять,
Но слабо: руку еле смог поднять.
Открыли; женщина - увы! - не та,
Которую обнять влечет мечта.
Она молчит; и дважды он хотел
Задать вопрос, и все ж не смог, не смел!
Он выхватил у ней лампаду; вдруг
Та выскользнула из неверных рук,
Разбилась: а другого ждать огня,
Не то же ли, что наступленья дня?
Но, вглядываясь в темный коридор,
Мерцанье слабое приметил взор;
Увидел Конрад, в тот войдя покой,
Все, что уже угадано душой!
И стон, и дрожь, и ужас подавив,
Он замер возле, взор в нее вперив.
Глядел он, в пытке, как мы все, боясь
Признаться, что надежда унеслась.
Столь хороша она была живой,
Что смерть не совладала с красотой;
Держала стебель хладного цветка,
Сжимая нежно, хладная рука,
Как бы живая, как в притворном сне,
Чтоб зарыдавший смерть узнал вдвойне.
Под снегом век, под трауром ресниц
Укрылось то, что повергает ниц:
Всего яснее Смерть в глазах видна,
Сиянье духа гасит в них она!
Двух синих звезд прозрачный блеск угас,
Но рот еще прекрасен и сейчас:
Вот-вот сверкнет улыбкою живой,
И нужен лишь на миг ему покой.
Но белый саван, но недвижность кос,
Столь светлых, пышных, - а давно ль меж роз
Они струились и срывал венок
С них шаловливый летний ветерок...
Но бледность щек - все гроба кличет тьму.
Она - ничто. Так что ж быть здесь ему?
Вопросов нет. Ответ на все - одна
Лба хладно-мраморная белизна.
Не все ль равно, как умерла она?
Страсть юных лет, надежды лучших дней,
Ключ нежности и ласки - с нею, с ней,
С единственной, кого любить он мог, -
Исчезли вмиг. Он заслужил свой рок,
Но мука - жгла. Для чистых душ есть путь,
Куда не смеет грешник и взглянуть.
Гордец, чья радость только на земле,
В дни горьких мук в земной же рыщет мгле.
Пусть малое все гибнет здесь для них,
Но кто сносил утрату грез своих?
Как часто гордый маскирует взор
Все виды мук, таимых с давних пор;
И скрыта боль в улыбке той как раз,
Которой щеголяют напоказ.
Кто глубже скорбь в своей груди таит,
Тот всех скупей о скорби говорит;
Все думы в нем сливаются в одной,
И тщетно в них ему искать покой;
Нет слов раскрыть всю жизнь души до дна,
Правдивость речи горю не дана.
Пират застыл, оледенен тоской,
Найдя на миг в том холоде покой;
Так слаб он, что - как в детстве - вновь слеза
Ему смочила дикие глаза;
Вся немощь сердца в тех слезах была,
И все же мук душа не излила.
Никто не видел этих слез поток;
Будь не один - он их сдержать бы мог;
Он их сдержал, он твердо стер их с вежд,
Уйдя без дум, без счастья, без надежд.
Блеснет заря - пирату темен день,
Ночь спустится - и с ним навеки тень.
Нет мглы темней, чем сердца мрак густой,
И взор тоски - средь всех слепых слепой!
Та слепота бежит любой зари,
И ненавистны ей поводыри!
Родясь для блага, он злодеем стал;
Обманут рано, долго верил, ждал;
Ток чистых чувств, как влага та, что в грот,
Чтоб сталактитом затвердеть, течет,
Сквозь толщу лет пробившись, замутнел
И, наконец, застыл, закаменел.
Но молния скалу дробит порой -
И Конрад снес удар тот грозовой!
Цветок у камня сумрачного рос;
В тени укрыв, его хранил утес;
Обоих беспощадный гром разит -
И лилию и вековой гранит!
Чтоб рассказать о нежности цветка.
Не сохранила смерть ни лепестка;
И тут же, на земле бесплодной, он,
Суровый друг, чернеет, раздроблен!
Рассвет. Кто, дерзкий, Конрада смутит
Покой? Ансельмо все ж к нему спешит.
Его нет в башне, нет на берегу;
Обшарили весь остров на бегу, -
Бесплодно... Ночь; и снова день настал -
Лишь эхо отзывалось им средь скал.
Обыскан каждый потаенный грот;
Обрывок цепи, закреплявшей бот,
Внушал надежду: бриг за ним пойдет!
Бесплодно! Дней проходит череда,
Нет Конрада, он скрылся навсегда,
И ни один намек не возвестил,
Где он страдал, где муку схоронил!
Он шайкой лишь оплакан был своей;
Его подругу принял мавзолей;
Ему надгробья не дано - затем,
Что трупа нет; дела ж известны всем:
Он будет жить в преданиях семейств
С одной любовью, с тысячью злодейств.
ПРИМЕЧАНИЯ
Байрон писал поэму "Корсар" с 18 по 31 декабря 1813 г. Первое издание
ее вышло в свет 1 февраля 1814 г.
Тассо, Торквато (1544-1595) - итальянский поэт.
Посвящение
...посвящаю вам это произведение, последнее, которым я обременю
терпение публики...- Байрон тогда предполагал, что "Корсар" будет его
последним произведением.
...Вы заняты созданием поэмы, действие которой происходит на
Востоке...- Поэт Томас Мур в этот период писал поэму "Лалла Рук".
Там вы должны найти несчастия вашей родины...- Байрон, проводя
параллель между странами Востока и Ирландией, подчеркивает фактически ее
бесправное положение: с 1 января 1801 г. на основе "Акта об унии" Ирландия
была лишена самоуправления.
Коллинз, Уильям (1720-1756) - английский поэт, автор "Восточных эклог"
и "Од".
Мильтон, Джон (1608-1674) - английский поэт, публицист, политический
деятель, автор эпических поэм "Потерянный рай" и "Возвращенный рай".
Томсон, Джеймс (1700-1748) - английский поэт, автор поэм "Времена
года", "Замок праздности" и др.
Песнь первая
Дуй крепче, аквилон... - Аквилон - сильный северный или
северо-восточный ветер.
...илот простит...- Илоты - земледельцы древней Спарты, считались
собственностью государства, по своему положению почти не отличались от
рабов.
Ариосто, Лудовико (1474-1533) - итальянский поэт, автор поэмы
"Неистовый Роланд" в 46 песнях. Эпизод, о котором здесь идет речь, дан
поэтом в Песни десятой.
...брег Ариадны показала с гор... - По древнегреческому мифу Ариадна,
дочь критского царя Миноса, помогла Тесею выбраться из лабиринта.
Песнь вторая
В порту Корони...- Корони - порт на юге полуострова Пелопоннес.
Алмеи - танцовщицы.
От Скалановы плыл в Хыос сайге... - Скалановы - порт близ Смирны. Хиос
- остров в Эгейском море. Саик - быстроходный турецкий парусник.
К строфе IV Байрон дал примечание: "Отмечали, что появление на пиру
переодетого Конрада в качестве разведчика - неестественно. Возможно. Нечто
подобное я нашел в истории... Смотри Гиббона "История упадка и разрушения
Римской империи", том VI, стр. 180".
Кольцо-тамга - перстень, служивший пропуском при проходе через
сторожевые посты.
Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? - // Лишь Клеопатры кровавою
слезой. // Но триумвиру слабость мы простим... - Римский триумвир Марк
Антоний (82-30 гг. до н. э.) изменил Риму ради любви к Клеопатре (69-30 гг.
до н. э.).
Песнь третья
...вдоль Морейских гряд... - Морея - полуостров Пелопоннес. Остров
Гидра - один из островов в Эгейском море, близ восточного побережья Морей.
Мыс Эгин - скала на острове Эгина. Саламин - см. прим. к стр. 9.
Дельфийская скала - гора Парнас в Фокиде (Средняя Греция).
...Сократ в бледнеющий простор // Бросал - Афины! - свой предсмертный
взор...- Сократ (ок. 469-399 до н. э.), приговоренный к смерти, выпил яд, не
ожидая срока казни - захода солнца.
Киферон - горный кряж.
Гимет - горный массив близ Афин.
Кефис - река в Греции.
Киоск - летнее загородное строение.
...Тезея древний храм. - Тезей (Тесей) - герой древнегреческих мифов.
Циклады (Киклады) - группа островов в Эгейском море.
Обращений с начала месяца: 97, Last-modified: Fri, 01 Mar 2002 13:15:29 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Ноэл Байрон. Вампир
----------------------------------------------------------------------------
OCR: Kai
Оригинал здесь - http://literature.gothic.ru/
----------------------------------------------------------------------------
Вот уже некоторое время я вынашивал замысел посетить страны, что доселе
не часто привлекали внимание путешественников, и в 17 году я пустился в путь
в сопровождении друга, коего обозначу имнем Огастус Дарвелл. Он был на
несколько лет меня старше, располагал значительным состоянием и происходил
из древнего рода; благодаря незаурядному уму он в равной степени был далек
от того, чтобы недооценивать, либо чересчур полагаться на помянутые
преимущества. Некие необычные подробности его биографии пробудили во мне
любопытство, интерес и даже известную долю почтения к этому человеку,
каковые не смогли притушить ни странности поведения ни время от времени
повторяющиеся приступы тревожного состояния, порою весьма похожего на
умопомешательство. Я делал еще только первые шаги по жизни в которую вступил
довольно рано; и дружба эта завязалась не так давно; мы учились в одной
школе, затем в одном университете; но пребывание Дарвелла в тамошних стенах
завершилось ранее моего; он был глубоко посвящен в то, что называется высщим
светом, в то время как я еще не закончил периода ученичества. За подобным
времяпрепровождением я много слышал о его прошлом и настоящем, и хотя в
рассказах этих обнаруживалось немало противоречивых несоответствий, я,
несмотря ни на что, видел: он - человек незаурядный, из тех, что несмотря на
все усилия держаться в тени неизменно привлекают к себе внимание.
Итак я познакомился с Дарвеллом и попытался завоевать его дружбу, что
представлялась недосегаемой; какие бы привязанности не рождались в его душе
прежде, теперь они словно бы иссякли, а прочие сосредоточились на одном; у
меня было достаточно возможностей подметить, сколь обострены его чувства;
ибо хотя Дарвелл умел их сдерживать, совершенно скрыть их не мог; однако же
он обладал способностью выдавать одну страсть за другую, таким образом, что
трудно было определить суть обуревающего его чувства; а выражение его лица
менялось столь стремительно, хотя и незначительно, что не стоило и пытаться
установить причины.
Было очевидно, что его снедает некое неутолимое беспокойство; но
проистекает ли оно от честолюбия, любви, раскаяния, горя, от одного из этих
факторов или всех, вместе взятых, или просто от меланхолического
темперамента, граничащего с душевным расстройством, я не смог выяснить;
обстоятельства, на которые ссылалась молва подтвердили бы любую из
этихпричин; но как я уже поминал слухи носили характер столь противоречивый
и сомнительный, что ни один из фактов нельзя было счесть достоверным. В
ореоле тайны, какправило, усматривают некое злое начало, не знаю, с какой
стати; в его случае первое было налицо, хотя я затруднился бы опредилить
степень второго - и, в отношении Дарвелла, вообще не желал верить в наличие
зла.
Мои попытки завязать дружбу были встречены довольно холодно; но я был
молод, отступать не привык, и со временем завоевал, до известной степени,
привилегию общаться на повседневные темы и поверять друг другу повседневные,
будничные заботы, - подобная привилегия, порожденная и укрепленная сходством
образа жизни и частыми встречами называется близостью или дружбой, сообразно
представлениям того, кто использует помянутые слова.
Дарвелл немало постранствовал по свету; к нему обратился я за
свединиями касательно маршрута моего намеченного путешествия. Втайне я
надеялся, что мне удастся убедить его поехать со мной; надежда эта
казаласьтем более обоснованной, что я подметил в друге смутное беспокойство;
возбуждение, что охватывало его при разговоре на данную тему, и его
кажущиеся безразличие ко всему что его окружало, подкрепляли мои упования.
Свое желание я сперва выразил намеком, затем словами; ответ Дарвелла, хотя я
отчасти и ожидал его, доставил мне все удовольствие приятного сюрприза: он
согласился.
Закончив все необходимые приготовления, мы отправились в путь.
Посетив страны южной Европы, мы направили свои стопы на Восток,
согласно намеченному изначальному плану; именно в тех краях произошло
событие, о котором и пойдет мой рассказ.
Дарвелл, судя по внешности в юности отличался превосходным здоровьем; с
некоторых пор оно пошатнулось, однако отнюдь не в результате воздействия
какого-либо известного недуга; он не кашлял и не страдал чахоткой, однако
слабел с каждым днем; привычки его отличались умеренностью, он никогда не
жаловался на усталость, но и неотрицал ее воздействия; тем не менее, со всей
очевидностью силы его таяли; он становился все более молчаливым, его все
чаще мучали бессонницы, и, наконец, друг мой столь разительно изменился, что
моя тревога росла пропорционально тому, что я почитал опасностью ему
угрожавшей.
По прибытии в Смирну, мы собирались посетить руины Эфеса и Сардиса;
учитывая плачевное состояние друга, я попытался отговорить его от этого
намерения - но напрасно; Дарвелл казался подавленным, а в манерах его
ощущалась некая мрачная торжественность; все это плохо согласовывалось с его
нетерпением отправиться на предприятие, каковое я почитал не более чем
развлекательной прогулкой, мало подходящей для недужного; однако я больше
ему не противился; и спустя несколько дней мы вместе выехали в путь, в
сопровождении одного только янычара.
Мы преодолели половину пути к развалинам Эфеса, оставив за спиной более
плодородные окрестности Смирны, и вступили на ту дикую и пустынную тропу
через болота и ущелья, уводящую к жалким постройкам что до сих пор ютятся у
поверженных колонн храма Дианы - стены, лишенные крыш, обитель изгнанного
христианства, и не столь древние, но совершенно заброшенные и разоренные
мечети - когда внезапная, стремительно развивающаяся болезнь моего спутника
вынудила нас задержаться на турецком кладбище: только могильные плиты,
увенчанные изображением чалмы, указывали на то, что жизнь человеческая
некогда обретала прибежище в этой глуши.
Единственный встреченный нами караван-сарай остался позади в нескольких
часах езды; в пределах досягаемости не наблюдалось ни города ни хотя бы
хижины, и надеяться на лучшее не приходилось; только "город мертвых" готов
был приютить моего злосчастного спутника, которому, казалось вскоре
предстояло стать последним из его обитателей.
Я огляделся по сторонам, высматривая место, где бы я смог поудобнее
устроить моего спутника; в отличие от традиционного пейзажа магометанских
кладбищ, кипарисов здесь росло немного, и те были разбросаны по всей
местности; надгробия по большей части обвалились и пострадали от времени; на
одном из наиболее крупных, под самым раскидистым деревом,
Дарвеллрасположился полулежа, с трудом удерживаясь в этом положении. Он
попросил воды.
Я сомневался, что удастся найти источник, и уже собрался обреченно и
неохотно отправиться на поиски, но больной велел мне остаться; и,
обернувшись к Сулейману, нашему янычару, который стоял рядом и курил с
невозмутимым спокойствием, сказал: "Сулейман, верба на су" (т.е. "принеси
воды"), - и весьма точно и подробно описал место: небольшой верблюжий
колодец в нескольких сотнях ярдах направо.
Янычар повиновался.
- Откуда вы узнали? - спросил я у Дарвелла.
- По нашему местоположению, - ответствовал он. - Вы должно быть
заметили, что в этих местах некогда жили люди, следовательно должны быть и
родники. Кроме того я бывал здесь раньше.
- Вы бывали здесь раньше! Какже так случилось, что вы ни разу не
упомянули об этом при мне? И что вы могли делать в таком месте, где никто
лишней минуты не задержится?
На этот вопрос я не получил ответа.
Тем временем Сулейман принес воды оставив лощадей у источника.
Утолив жажду Дарвелл словно бы ожил ненадолго; и я понадеялся было, что
друг мой сможет продолжать путь или, по крайней мере, возвратился вспять, и
взялся его уговаривать.
Дарвелл промолчал - казалось он собирается с силами чтобы заговорить.
Он начал:
Здесь завершается мой путь и моя жизнь; и я приехал сюда умереть, но у
меня есть просьба, не требование, ибо таковы будут мои последние слова. Вы
все исполните?
- Всенепременно; но надейтесь!
- У меня не осталось ни надежд ни желаний, кроме одного только -
сохраните мою смерть в строжайщей тайне.
- Надеюсь, что случая тому не представится" вы поправитесь и...
- Молчите! - так суждено; обещайте!
- Обещаю.
- Поклянитесь всем, что... - И он произнес клятву великой силы.
- В том нет необходимости; я исполню вашу просьбу, и если вы
сомневаетесь во мне...
- Иного выхода нет - вы должны поклясться.
Я принес клятву; это успокоило недужного. Он снял с пальца перстень с
печаткой, на которой были начертаны некие ара бские иероглифы и вручил его
мне.
И заговорил снова:
- В девятый день месяца, ровно в полдень (месяц значения не имеет,
главное соблюсти день) бросьте этот перстень в соленые потоки, впадающие в
Элевзинский залив; на следующий день в то же самое время, отправляйтесь к
развалинам храма Цереры и подождите там час.
- Зачем?
- Увидите.
- Вы сказали, в девятый день месяца?
- В девятый.
Я отметил, что именно сегодня - девятый день месяца; больной изменился
в лице и умолк.
Силы его таяли с каждой минутой; тем временем на соседнее надгробие
опустился аист со змеей в клюве; казалось птица пристально наблюдает за
нами, не спеша заглотить добычу.
Не знаю, что внушило мне мысль прогнать пернатого гостя, но попытка моя
ни к чему не привела; аист описал в воздухе несколько кругов и возвратился в
точности в то же самое место.
Дарвелл с улыбкой указал на птицу и заговорил, - не знаю, обращался ли
он ко мне или к самому себе, - но сказал только одно:
- Все идет хорошо!
-Что идет хорошо? О чем вы?
- Неважно; нынче вечером вы должны предать мое сердце земле - на том
самом месте, куда уселась птица. Остальное вам известно.
Затем он дал мне указания касательно того, как лучше скрыть его смерть.
Договорив, он воскликнул:
- Вы видите птицу?
- Разумеется. -И змею, которая извивается у нее в клюве? -Вне всякого
сомнения; в том нет ничего необычного; аисты питаются
змеями. Но странно, что птица не заглатывает добычу.
Дарвелл улыбнулся нездешней улыбкой и слабо изрек:
- Еще не время!
При этих словах аист улетел прочь.
Я проводил птицу глазами, отвернувшись на краткое мгновение - за это
время я едва успел бы досчитать до десяти. Тело Дарвелла вдруг словно
отяжелело и бессильно навалилось на мои плечи. Я обернулся и взглянул в его
лицо - мои спутник был мертв!
Я был потрясен происшедшим. Ошибки быть не могло - спустя несколько
минут лицо его почернело. Я бы объяснил перемену столь мгновенную действием
яда, если бы не знал, что у Дарвелла не было возможности вопользоваться ядом
незаметно от меня.
День клонился к закату, тело разлагалось на глазах, и мне ничего не
оставалось, как только исполнить волю покойного. При помощи янычарского
ятагана и моей собственной сабли мы с Сулейманом вырыли неглубокую могилу на
том самом месте, которое указал нам Дарвелл: земля уже поглотившая некоего
магометанина, поддавалась без особого труда.
Мы выкопали яму настолко большую, насколько позволило время, засыпали
сухой землей останки загадочного существа, так недавно скончавшегося, а
затем вырезали несколько полосок зеленого дерна там, где землю не настолько
иссушило солнце, и уложили их на могилу.
Во власти изумления и горя, плакать я не мог...
Обращений с начала месяца: 118, Last-modified: Fri, 01 Mar 2002 13:18:42 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Речь, произнесенная
в Палате лордов 27 февраля 1812 года во
время обсуждения билля против
разрушителей станков
----------------------------------------------------------------------------
Перевод О. Холмской
Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
Милорды! Вопрос, который сегодня впервые предлагается на ваше
рассмотрение, нов для палаты, но отнюдь не является новостью для страны. Он
волновал умы самых различных люден еще задолго до того, как был внесен на
обсуждение в законодательные органы, вмешательство коих одно только и может
принести в этом деле существенную пользу. Хотя сам я неизвестен ни палате в
целом, ни даже кому-либо из отдельных ее членов, на чье внимание я имею
смелость рассчитывать, все же я, как человек, в какой-то мере связанный с
графством, где имели место эти прискорбные события, вынужден просить вас,
милорды, оказать мне снисхождение и выслушать те несколько замечаний,
которые я хотел бы сделать по данному вопросу, должен признаться - глубоко
меня волнующему.
Входить в какие-либо подробности относительно происшедших беспорядков,
мне кажется, нет надобности: палате и без того уже известно, что были
совершены всевозможные насильственные действия, за исключением разве только
прямого кровопролития, и что владельцы ткацких станков, а также все лица,
которых рабочие считали с ними связанными, подвергались насилию и
оскорблениям. За то короткое время, что я недавно провел в Ноттингемшире, не
проходило и суток без какого-нибудь нового акта насилия; и в самый день
моего отъезда я узнал, что накануне вечером было разбито еще сорок станков,
причем и на этот раз, так же как в прошлые разы, действия эти не встретили
ни с чьей стороны отпора и виновные так и не были обнаружены.
Таково было тогда положение в Ноттингемском графстве; таким оно
остается, насколько мне известно, и в настоящее время. Но если, с одной
стороны, приходится согласиться, что беспорядки достигли внушающих тревогу
размеров, нельзя, с другой стороны, не признать, что причиной их была
неслыханная нужда среди рабочих. Самое упорство, с которым действуют эти
несчастные, служит тому доказательством; ибо что, кроме самой крайней нужды,
могло бы побудить такое большое количество людей, до тех пор честных и
трудолюбивых, к совершению поступков, столь опасных для них самих, для их
семей и для общества? В то время, о котором я говорю, и город (Ноттингем. -
Ред.) и все графство были наводнены крупными военными отрядами; полиция была
поставлена на ноги, судьи были в сборе; и, однако, все эти меры - и военные
и гражданские - не привели ровно ни к чему. Ни один разрушитель станков не
был застигнут на месте преступления, ни против кого не удалось собрать улик,
достаточных для обвинительного приговора. Но полиция, хотя и бесполезная,
отнюдь не бездействовала: было обнаружено большое число отъявленных
злоумышленников, подлежащих осуждению на основании неопровержимых данных;
людей, уличенных в тягчайшем из всех преступлений, а именно - в бедности;
виновных в том, что они преступно произвели в законном браке по нескольку
человек детей, которых они - опять-таки по причине тяжелого положения в
стране - не имеют возможности прокормить.
Конечно, владельцы усовершенствованных станков потерпели значительные
убытки. Эти машины должны были принести им большую выгоду, ибо каждая
заменяла собой нескольких рабочих, - а тем, стало быть, предоставлялось
умирать с голоду. Один тип станка был особенно выгоден: на нем один рабочий
мог выполнять работу многих - и всех лишних немедленно увольняли. Надо,
однако, заметить, что ткань, изготовленная на этих станках, получается более
низкого качества; у нас она не имеет сбыта и потому готовится кое-как и
наспех, исключительно для вывоза. У рабочих она получила название
"паутинки". Уволенные же рабочие, по невежеству своему, вместо того чтобы
радоваться столь полезным для человечества изобретениям, обижались на то,
что их приносят в жертву ради усовершенствования механизмов. В простоте
душевной они полагали, что удовлетв
...Закладка в соц.сетях
