Жанр: Стихи
Стихи, поэмы, повести.
Джордж Гордон Байрон
Стихотворения, поэмы, повести.
Джордж Гордон Байрон
Стихотворения 1803_1809 годов.
ПРИ ОТЪЕЗДЕ ИЗ НЬЮСТЕДСКОГО АББАТСТВА
Ньюстед! Ветром пронизана замка ограда,
Разрушеньем объята обитель отцов.
Гибнут розы когда-то веселого сада,
Где разросся безжалостный болиголов.
Воет ветер; трещит от любого порыва
Щит с гербом, говорящий в унынии нам
О баронах в броне, что вели горделиво
Из Европы войска к палестинским пескам.
Роберт сердца мне песней не жжет раскаленной,
Арфой он боевого не славит венка,
Джон зарыт у далеких твердынь Аскалона,
Струн не трогает мертвого барда рука.
Спят в долине Креси Поль и Губерт в могиле,
Кровь за Англию и Эдуарда пролив.
Слезы родины предков моих воскресили;
Подвиг их в летописном предании жив.
Вместе с Рупертом в битве при Марстоне братья
Бились против мятежников - за короля.
Смерть скрепила их верность монарху печатью,
Напоила их кровью пустые поля.
Тени предков! Потомок прощается с вами,
Покидает он кров родового гнезда.
Где б он ни был - на родине и за морями
Вспоминать вашу доблесть он будет всегда.
Пусть глаза отуманила грусть расставанья,
Это - не малодушье, а прошлого зев.
Уезжает он вдаль, но огонь состязанья
Зажигает в нем гордая слава отцов.
Вашей храбрости, предки, он будет достоин,
В сердце память о ваших делах сохранит;
Он, как вы, будет жить и погибнет, как воин,
И посмертная слава его осенит.
К Д...
Когда я прижимал тебя к груди своей,
Любви и счастья полн и примирен с судьбою,
Я думал: только смерть нас разлучит с тобою;
Но вот разлучены мы завистью людей!
Пускай тебя навек, прелестное созданье,
Отторгла злоба их от сердца моего;
Но, верь, им не изгнать твой образ из него,
Пока не пал твой друг под бременем страданья!
И если мертвецы приют покинут свой
И к вечной жизни прах из тленья возродится,
Опять чело мое на грудь твою склонится:
Нет рая для меня, где нет тебя со мной!
Февраль 1803
ЭММЕ
Пора настала - ты должна
С любовником проститься нежным.
Нет больше радостного сна -
Одна печаль пред неизбежным,
Пред мигом горестным, когда,
Оковы страсти расторгая,
В страну чужую навсегда
Уйдет подруга дорогая...
Мы были счастливы вдвоем,
И мы не раз с улыбкой вспомним
О древней башне над ручьем,
Приюте наших игр укромном,
Где любовалась ты подчас
Притихшим парком, речкой дальней.
Прощаясь, мы в последний раз
На них бросаем взгляд печальный...
Здесь, на лугу, среди забав,
Счастливых дней прошло немало:
Порой от беготни устав,
Ты возле друга отдыхала,
И дерзких мушек отгонять
Я забывал, любуясь спящей,
Твое лицо поцеловать
Слетался вмиг их рой звенящий...
Катались мы не раз вдвоем
По глади озера лучистой,
И, щеголяя удальством,
Я залезал на вяз ветвистый.
Но минули блаженства дни:
Я, одинокий, как в изгнанье,
Здесь буду находить одни
Бесплодные воспоминанья...
Тот не поймет, кто не любим,
Тоску разлуки с девой милой,
Когда лобзание мы длим,
Прощаясь с той, кем сердце жило.
И этой муки нет сильней:
Конца любви, надежд, желаний...
Последнее прощанье с ней,
Нежнейшее из всех прощаний.
ОТРЫВОК, НАПИСАННЫЙ ВСКОРЕ ПОСЛЕ
ЗАМУЖЕСТВА МИСС ЧАВОРТ
Бесплодные места, где был я сердцем молод,
Анслейские холмы!
Бушуя, вас одел косматой тенью холод
Бунтующей зимы.
Нет прежних светлых мест, где сердце так любило
Часами отдыхать,
Вам небом для меня в улыбке Мэри милой
Уже не заблистать.
ПРИ ВИДЕ ИЗДАЛИ ДЕРЕВНИ И ШКОЛЫ В ГАРРОУНА
ХОЛМЕ, 1806
Oh mihi praeteritos reierat si Juppiter annos!
Vergillus {*}
О детства картины! С любовью и мукой
Вас вижу, и с нынешним горько сравнить
Былое! Здесь ум озарился наукой,
Здесь дружба зажглась, чтоб недолгою быть;
Здесь образы ваши мне вызвать приятно,
Товарищи-други веселья и бед;
Здесь память о вас восстает благодатно
И в сердце живет, хоть надежды уж нет.
Вот горы, где спортом мы тешились славно,
Река, где мы плавали, луг, где дрались;
Вот школа, куда колокольчик исправно
Сзывал нас, чтоб вновь мы за книжки взялись.
Вот место, где я, по часам размышляя,
На камне могильном сидел вечерком;
Вот горка, где я, вкруг погоста гуляя,
Следил за прощальным заката лучом.
Вот вновь эта зала, народом обильна,
Где я, в роли Занги, Алонзо топтал,
Где хлопали мне так усердно, так сильно,
Что Моссопа славу затмить я мечтал.
Здесь, бешеный Лир, дочерей проклиная,
Гремел я, утратив рассудок и трон;
И горд был, в своем самомненьи мечтая,
Что Гаррик великий во мне повторен.
Сны юности, как мне вас жаль! Вы бесценны!
Увянет ли память о милых годах?
Покинут я, грустен; но вы незабвенны:
Пусть радости ваши цветут хоть в мечтах.
Я памятью к Иде взываю все чаще;
Пусть тени грядущего Рок развернет -
Темно впереди; но тем ярче, тем слаще
Луч прошлого в сердце печальном блеснет.
Но если б средь лет, уносящих стремленьем,
Рок новую радость узнать мне судил, -
Ее испытав, я скажу с умиленьем:
"Так было в те дни, как ребенком я был".
{* О, если бы Юпитер вернул мне ушедшие годы! - Вергилий (лат.).}
К МЭРИ, ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ЕЕ ПОРТРЕТА
Твоей красы здесь отблеск смутный, -
Хотя художник мастер был, -
Из сердца гонит страх минутный,
Велит, чтоб верил я и жил.
Для золотых кудрей, волною
Над белым вьющихся челом,
Для щечек, созданных красою,
Для уст, - я стал красы рабом.
Твой взор, - о нет! Лазурно-влажный
Блеск этих ласковых очей
Попытке мастера отважной
Недостижим в красе своей.
Я вижу цвет их несравненный,
Но где тот луч, что, неги полн,
Мне в них сиял мечтой блаженной,
Как свет луны в лазури волн?
Портрет безжизненный, безгласный,
Ты больше всех живых мне мил
Красавиц, - кроме той, прекрасной,
Кем мне на грудь положен был.
Даря тебя, она скорбела,
Измены страх ее терзал, -
Напрасно: дар ее всецело
Моим всем чувствам стражем стал.
В потоке дней и лет, чаруя,
Пусть он бодрит мечты мои,
И в смертный час отдам ему я
Последний, нежный взор любви!
СЕРДОЛИК
Не блеском мил мне сердолик!
Один лишь раз сверкал он, ярок,
И рдеет скромно, словно лик
Того, кто мне вручил подарок.
Но пусть смеются надо мной,
За дружбу подчинюсь злословью:
Люблю я все же дар простой
За то, что он вручен с любовью!
Тот, кто дарил, потупил взор,
Боясь, что дара не приму я,
Но я сказал, что с этих пор
Его до смерти сохраню я!
И я залог любви поднес
К очам - и луч блеснул на камне,
Как блещет он на каплях рос...
И с этих пор слеза мила мне!
Мой друг! Хвалиться ты не мог
Богатством или знатной долей, -
Но дружбы истинной цветок
Взрастает не в садах, а в поле!
Ах, не глухих теплиц цветы
Благоуханны и красивы,
Есть больше дикой красоты
В цветах лугов, в цветах вдоль нивы!
И если б не была слепой
Фортуна, если б помогала
Она природе - пред тобой
Она дары бы расточала.
А если б взор ее прозрел
И глубь души твоей смиренной,
Ты получил бы мир в удел,
Затем что стоишь ты вселенной!
ПОДРАЖАНИЕ ТИБУЛЛУ
Серинф жестокий! Ты ль неверным сердцем рад
Мученьям без числа, что грудь мою язвят?
Увы! Стремилась я лишь муку утишить,
Чтоб снова для любви и для тебя мне жить.
Но плакать над судьбой я больше не должна,
И ненависть твою излечит смерть одна.
ПОДРАЖАНИЕ КАТУЛЛУ
Елене
О, только б огонь этих глаз целовать
Я тысячи раз не устал бы желать.
Всегда погружать мои губы в их свет -
В одном поцелуе прошло бы сто лет.
Но разве душа утомится, любя.
Все льнул бы к тебе, целовал бы тебя,
Ничто б не могло губ от губ оторвать:
Мы все б целовались опять и опять;
И пусть поцелуям не будет числа,
Как зернам на ниве, где жатва спела.
И мысль о разлуке не стоит труда:
Могу ль изменить? Никогда, никогда.
16 ноября 1806
ВОСПОМИНАНИЕ
Конец! Все было только сном.
Нет света в будущем моем.
Где счастье, где очарованье?
Дрожу под ветром злой зимы,
Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,
Ушли любовь, надежд сиянье...
О, если б и воспоминанье!
К М.С.Г.
В порыве жаркого лобзанья
К твоим губам хочу припасть;
Но я смирю свои желанья,
Свою кощунственную страсть!
Ах, грудь твоя снегов белее:
Прильнуть бы к чистоте такой!
Но я смиряюсь, я не смею
Ни в чем нарушить твой покой.
В твоих очах - душа живая, -
Страшусь, надеюсь и молчу;
Что ж я свою любовь скрываю?
Я слез любимой не хочу!
Я не скажу тебе ни слова,
Ты знаешь - я огнем объят;
Твердить ли мне о страсти снова,
Чтоб рай твой превратился в ад?
Нет, мы не станем под венцами,
И ты моей не сможешь быть;
Хоть лишь обряд, свершенный в храма,
Союз наш вправе освятить.
Пусть тайный огнь мне сердце гложет,
Об этом не узнаешь, нет, -
Тебя мой стон не потревожит,
Я предпочту покинуть свет!
О да, я мог бы в миг единый
Больное сердце облегчить,
Но я покой твой голубиный
Не вправе дерзостно смутить.
Нет, нам не суждены лобзанья,
Наш долг - самих себя спасти.
Что ж, в миг последнего свиданья
Я говорю - навек прости!
Не мысля больше об усладе,
Твою оберегаю честь,
Я все снесу любимой ради;
Но знай - позора мне не снесть!
Пусть счастья не сумел достичь я, -
Ты воплощенье чистоты,
И пошлой жертвой злоязычья,
Любимая, не станешь ты!
ОТВЕТ НА ПРЕКРАСНУЮ ПОЭМУ, НАПИСАННУЮ МОНТГОМЕРИ, АВТОРОМ "ШВЕЙЦАРСКОГО
СТРАННИКА" И ОЗАГЛАВЛЕННУЮ "ОБЩИЙ ЖРЕБИЙ"
Ты прав, Монтгомери, рук людских
Созданье - Летой поглотится;
Но есть избранники, о них
Навеки память сохранится.
Пусть неизвестно, где рожден
Герой-боец, но нашим взорам
Его дела из тьмы времен
Сияют ярким метеором.
Пусть время все следы сотрет
Его утех, его страданья,
Все ж имя славное живет
И не утратит обаянья.
Борца, поэта бренный прах
Взят будет общею могилой,
Но слава их в людских сердцах
Воскреснет с творческою силой.
Взор, полный жизни, перейдет
В застывший взор оцепененья,
Краса и мужество умрет
И сгинет в пропасти забвенья.
Лишь взор поэта будет лить
Нам вечный свет любви, сияя;
В стихах Петрарки будет жить
Лауры тень, не умирая.
Свершает время свой полет,
Сметая царства чередою,
Но лавр поэта все цветет
Неувядающей красою.
Да, всех сразит лихой недуг,
Всех ждет покой оцепененья,
И стар, и млад, и враг, и друг -
Все будут, все - добычей тленья.
Всего дни жизни сочтены,
Падут и камни вековые,
От гордых храмов старины
Стоят развалины немые.
Но если есть всему черед,
Но если мрамор здесь не вечен, -
Бессмертия заслужит тот,
Кто искрой божеской отмечен.
Не говори ж, что жребий всех -
Волной поглотится суровой;
То участь многих, но не тех,
Кто смерти разорвал оковы.
СТРОКИ, АДРЕСОВАННЫЕ ПРЕПОДОБНОМУ БИЧЕРУ В ОТВЕТ НА ЕГО СОВЕТ ЧАЩЕ БЫВАТЬ В
ОБЩЕСТВЕ
Милый Бичер, вы дали мне мудрый совет:
Приобщиться душою к людским интересам.
Но, по мне, одиночество лучше, а свет
Предоставим презренным повесам.
Если подвиг военный меня увлечет
Или к службе в сенате родится призванье,
Я, быть может, сумею возвысить свой род
После детской поры испытанья.
Пламя гор тихо тлеет подобно костру,
Тайно скрытое в недрах курящейся Этны;
Но вскипевшая лава взрывает кору,
Перед ней все препятствия тщетны.
Так желание славы волнует меня:
Пусть всей жизнью моей вдохновляются внуки!
Если б мог я, как феникс, взлететь из огня,
Я бы принял и смертные муки.
Я бы боль, и нужду, и опасность презрел -
Жить бы только - как Фокс; умереть бы -
как Чэтам,
Длится славная жизнь, ей и смерть не предел:
Блещет слава немеркнущим светом.
Для чего мне сходиться со светской толпой,
Раболепствовать перед ее главарями,
Льстить хлыщам, восторгаться нелепой молвой
Или дружбу водить с дураками?
Я и сладость и горечь любви пережил,
Исповедовал дружбу ревниво и верно;
Осудила молва мой неистовый пыл,
Да и дружба порой лицемерна.
Что богатство? Оно превращается в пар
По капризу судьбы или волей тирана.
Что мне титул? Тень власти, утеха для бар.
Только слава одна мне желанна.
Не силен я в притворстве, во лжи не хитер,
Лицемерия света я чужд от природы.
Для чего мне сносить ненавистный надзор,
По-пустому растрачивать годы?
ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ ЛЮБВИ
А барбитон струнами
Звучит мне про Эрота.
Анакреон
Мне сладких обманов романа не надо,
Прочь вымысел! Тщетно души не волнуй!
О, дайте мне луч упоенного взгляда
И первый стыдливый любви поцелуй!
Поэт, воспевающий рощу и поле!
Спеши, - вдохновенье свое уврачуй!
Стихи твои хлынут потоком на воле,
Лишь вкусишь ты первый любви поцелуй!
Не бойся, что Феб отвратит свои взоры,
О помощи муз не жалей, не тоскуй.
Что Феб музагет! что парнасские хоры!
Заменит их первый любви поцелуй!
Не надо мне мертвых созданий искусства!
О, свет лицемерный, кляни и ликуй!
Я жду вдохновенья, где вырвалось чувство,
Где слышится первый любви поцелуй!
Созданья мечты, где пастушки тоскуют,
Где дремлют стада у задумчивых струй,
Быть может, пленят, но души не взволнуют, -
Дороже мне первый любви поцелуй!
О, кто говорит: человек, искупая
Грех праотца, вечно рыдай и горюй!
Нет! цел уголок недоступного рая:
Он там, где есть первый любви поцелуй!
Пусть старость мне кровь беспощадно остудит,
Ты, память былого, мне сердце чаруй!
И лучшим сокровищем памяти будет -
Он - первый стыдливый любви поцелуй!
23 декабря 1806
L'AMITIE EST L'AMOUR SANS AILES {*}
К чему скорбеть больной душою,
Что молодость ушла?
Еще дни радости за мною;
Любовь не умерла.
И в глубине былых скитаний,
Среди святых воспоминаний -
Восторг небесный я вкусил:
Несите ж, ветры золотые,
Туда, где пелось мне впервые:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
В мимолетящих лет потоке
Моим был каждый миг!
Его и в туче слез глубоких
И в свете я постиг:
И что б судьба мне ни судила, -
Душа былое возлюбила,
И мыслью страстной я судил;
О, дружба! чистая отрада!
Миров блаженных мне не надо:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
Где тисы ветви чуть колышут,
Под ветром наклонясь, -
Душа с могилы чутко слышит
Ее простой рассказ;
Вокруг ее резвится младость,
Пока звонок, спугнувший радость,
Из школьных стен не прозвонил:
А я, средь этих мест печальных,
Все узнаю в слезах прощальных:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
Перед твоими алтарями,
Любовь, я дал обет!
Я твой был - сердцем и мечтами, -
Но стерт их легкий след;
Твои, как ветер, быстры крылья,
И я, склонясь над дольней пылью,
Одну лишь ревность уловил.
Прочь! Улетай, призрак влекущий!
Ты посетишь мой час грядущий,
Быть может, лишь без этих крыл!
О, шпили дальних колоколен!
Как сладко вас встречать!
Здесь я пылать, как прежде, волен,
Здесь я - дитя опять.
Аллея вязов, холм зеленый;
Иду, восторгом упоенный, -
И венчик - каждый цвет открыл;
И вновь, как встарь, при ясной встрече,
Мой милый друг мне шепчет речи:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
Мой Ликус! Слез не лей напрасных,
Верна тебе любовь;
Она лишь грезит в снах прекрасных,
Она проснется вновь.
Недолго, друг, нам быть в разлуке,
Как будет сладко жать нам руки!
Моих надежд как жарок пыл!
Когда сердца так страстно юны, -
Когда поют разлуки струны:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
Я силе горьких заблуждений
Предаться не хотел.
Нет, - я далек от угнетений
И жалкого презрел.
И тем, кто в детстве был мне верен.
Как брат, душой нелицемерен, -
Сердечный жар я возвратил.
И, если жизнь не прекратится,
Тобой лишь будет сердце биться,
О, Дружба! наш союз без крыл!
Друзья! душою благородной
И жизнью - с вами я!
Мы все - в одной любви свободной -
Единая семья!
Пусть королям под маской лживой,
В одежде пестрой и красивой -
Язык медовый Лесть точил;
Мы, окруженные врагами,
Друзья, забудем ли, что с нами -
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
Пусть барды вымыслы слагают
Певучей старины;
Меня Любовь и Дружба знают,
Мне лавры не нужны;
Все, все, чего бежала Слава
Стезей волшебной и лукавой, -
Не мыслью - сердцем я открыл;
И пусть в душе простой и юной
Простую песнь рождают струны:
"Союз друзей - Любовь без крыл!"
29 декабря 1806
{* Дружба - любовь без крыльев (франц.).}
ЭЛЕГИЯ НА НЬЮСТЕДСКОЕ АББАТСТВО
Это голос тех лет, что прошли; они
стремятся предо мной со всеми своими
деяниями.
Оссиан
Полуупавший, прежде пышный храм!
Алтарь святой! монарха покаянье!
Гробница рыцарей, монахов, дам,
Чьи тени бродят здесь в ночном сиянье.
Твои зубцы приветствую, Ньюстед!
Прекрасней ты, чем зданья жизни новой,
И своды зал твоих на ярость лет
Глядят с презреньем, гордо и сурово.
Верны вождям, с крестами на плечах,
Здесь не толпятся латники рядами,
Не шумят беспечно на пирах, -
Бессмертный сонм! - за круглыми столами!
Волшебный взор мечты, в дали веков,
Увидел бы движенье их дружины,
В которой каждый - умереть готов
И, как паломник, жаждет Палестины.
Но нет! не здесь отчизна тех вождей,
Не здесь лежат их земли родовые:
В тебе скрывались от дневных лучей,
Ища спокойствия, сердца больные.
Отвергнув мир, молился здесь монах
В угрюмой келье, под покровом тени,
Кровавый грех здесь прятал тайный страх,
Невинность шла сюда от притеснений.
Король тебя воздвиг в краю глухом,
Где шервудцы блуждали, словно звери,
И вот в тебе, под черным клобуком,
Нашли спасенье жертвы суеверий.
Где, влажный плащ над перстью неживой,
Теперь трава струит росу в печали,
Там иноки, свершая подвиг свой,
Лишь для молитвы голос возвышали.
Где свой неверный лет нетопыри
Теперь стремят сквозь сумраки ночные,
Вечерню хор гласил в часы зари,
Иль утренний канон святой Марии!
Года сменяли годы, век - века,
Аббат - аббата; мирно жило братство.
Его хранила веры сень, пока
Король не посягнул на святотатство.
Был храм воздвигнут Генрихом святым,
Чтоб жили там отшельники в покое.
Но дар был отнят Генрихом другим,
И смолкло веры пение святое.
Напрасны просьбы и слова угроз,
Он гонит их от старого порога
Блуждать по миру, средь житейских гроз,
Без друга, без приюта, - кроме Бога!
Чу! своды зал твоих, в ответ звуча,
На зов военной музыки трепещут,
И, вестники владычества меча,
Высоко на стенах знамена плещут.
Шаг часового, смены гул глухой,
Веселье пира, звон кольчуги бранной,
Гуденье труб и барабанов бой
Слились в напев тревоги беспрестанной.
Аббатство прежде, ныне крепость ты,
Окружена кольцом полков неверных.
Войны орудья с грозной высоты
Нависли, гибель сея в ливнях серных.
Напрасно все! Пусть враг не раз отбит, -
Перед коварством уступает смелый,
Защитников - мятежный сонм теснит,
Развив над ними стяг свой закоптелый.
Не без борьбы сдается им барон,
Тела врагов пятнают дол кровавый;
Непобежденный меч сжимает он.
И есть еще пред ним дни новой славы.
Когда герой уже готов снести
Свой новый лавр в желанную могилу, -
Слетает добрый гений, чтоб спасти
Монарху - друга, упованье, силу!
Влечет из сеч неравных, чтоб опять
В иных полях отбил он приступ злобный,
Чтоб он повел к достойным битвам рать,
В которой пал Фалкланд богоподобный.
Ты, бедный замок, предан грабежам!
Как реквием звучат сраженных стоны,
До неба всходит новый фимиам
И кроют груды жертв дол обагренный.
Как призраки, чудовищны, бледны,
Лежат убитые в траве священной.
Где всадники и кони сплетены,
Грабителей блуждает полк презренный.
Истлевший прах исторгнут из гробов,
Давно травой, густой и шумной, скрытых:
Не пощадят покоя мертвецов
Разбойники, ища богатств зарытых.
Замолкла арфа, голос лиры стих,
Вовек рукой не двинет минстрель бледный,
Он не зажжет дрожащих струн своих,
Он не споет, как славен лавр победный.
Шум боя смолк. Убийцы, наконец,
Ушли, добычей сыты в полной мере.
Молчанье вновь надело свой венец,
И черный Ужас охраняет двери.
Здесь Разорение содержит мрачный двор,
И что за челядь славит власть царицы!
Слетаясь спать в покинутый собор,
Зловещий гимн кричат ночные птицы.
Но вот исчез анархии туман
В лучах зари с родного небосвода,
И в ад, ему родимый, пал тиран,
И смерть злодея празднует природа.
Гроза приветствует предсмертный стон,
Встречает вихрь последнее дыханье,
Приняв постыдный гроб, что ей вручен,
Сама земля дрожит в негодованье.
Законный кормчий снова у руля
И челн страны ведет в спокойном море.
Вражды утихшей раны исцеля,
Надежда вновь бодрит улыбкой горе.
Из разоренных гнезд, крича, летят
Жильцы, занявшие пустые кельи.
Опять свой лен приняв, владелец рад;
За днями горести - полней веселье!
Вассалов сонм в приветливых стенах
Пирует вновь, встречая господина.
Забыли женщины тоску и страх,
Посевом пышно убрана долина.
Разносит эхо песни вдоль дорог,
Листвой богатой бор веселый пышен.
И чу! в полях взывает звонкий рог,
И окрик ловчего по ветру слышен.
Луга под топотом дрожат весь день...
О, сколько страхов! радостей! заботы!
Спасенья ищет в озере олень...
И славит громкий крик конец охоты!
Счастливый век, ты долгим быть не мог,
Когда лишь травля дедов забавляла!
Они, презрев блистательный порок,
Веселья много знали, горя - мало!
Отца сменяет сын. День ото дня
Всем Смерть грозит неумолимой дланью.
Уж новый всадник горячит коня,
Толпа другая гонится за ланью.
Ньюстед! как грустны ныне дни твои!
Как вид твоих раскрытых сводов страшен!
Юнейший и последний из семьи
Теперь владетель этих старых башен.
Он видит ветхость серых стен твоих,
Глядит на кельи, где гуляют грозы,
На славные гробницы дней былых,
Глядит на все, глядит, чтоб лились слезы!
Но слезы те не жалость будит в нем:
Исторгло их из сердца уваженье!
Любовь, Надежда, Гордость - как огнем,
Сжигают грудь и не дают забвенья.
Ты для него дороже всех дворцов
И гротов прихотливых. Одиноко
Бродя меж мшистых плит твоих гробов,
Не хочет он роптать на волю Рока.
Сквозь тучи может солнце просиять,
Тебя зажечь лучом полдневным снова.
Час славы может стать твоим опять,
Грядущий день - сравняться с днем былого!
ГЕОРГУ, ГРАФУ ДЕЛАВАРУ
О, да, я признаюсь, мы с вами близки были;
Связь мимолетная для детских лет - вечна;
Нам чувства братские сердца соединили,
И нам была любовь взаимная дана.
Но краткий миг сметет, что создано годами, -
Так дружбы легкая непостоянна власть;
Как Страсть, она шумит воздушными крылами,
Но гаснет в миг один, когда не гаснет Страсть.
По Иде некогда бродили мы весною,
И, помню, юных дней блаженны были сны.
Как твердь была ясна над нашей головою!
Но бури хмурых зим теперь нам суждены.
И память милая, соединясь с печалью,
Нам детство воскрешать не будет с этих пор;
Пусть гордость закалит мне сердце твердой сталью,
Что было мило мне - отныне мой позор.
Но избранных моих я, друг, не унижаю -
И вас, по-прежнему, я должен уважать, -
Нас случай разделил, но тот же случай, знаю,
Заставит вас назад обет неверный взять.
Остывшую любовь во мне не сменит злоба.
И жалобную боль я в сердце не впущу:
Спокойно мыслю я, что мы неправы оба,
И вам легко простить - как я легко прощу.
Вы знали - жизнь моя всегда горячей кровью
На первый ваш призыв откликнуться ждала;
Вы знали, что душа, вспоенная любовью,
Пространства и года преодолеть могла.
Вы знали, - но к чему, напрасно вспоминая,
Разорванную цепь стараться удержать!
Вам поздно, над былым печально поникая,
О друге прежних лет томительно вздыхать.
Расстанемся, - я жду, мы вновь сойдемся вместе.
Пусть время и печаль соединят нас вновь;
Я требую от вас - одной защиты чести;
Пусть распрю разрешит прошедшая любовь.
ДАМЕТ
Бесправный, как дитя, и мальчик по летам,
Душою преданный убийственным страстям,
Не ведая стыда, не веря в добродетель,
Обмана бес и лжи сочувственный свидетель,
Искусный лицемер от самых ранних дней,
Изменчивый, как вихрь на вольности полей,
Обманщик скромных дев, друзей неосторожных,
От школьных лет знаток условий света ложных, -
Дамет изведал путь порока до конца
И прежде остальных достиг его венца.
Но страсти, до сих пор терзая сердце, властно
Велят ему вкушать подонки чаши страстной;
Пронизан похотью, он цепь за цепью рвет
И в чаше прежних нег свою погибель пьет.
ПОСВЯЩАЕТСЯ МЭРИОН
Что ты, Мэрион, так грустна?
Или жизнью смущена?
Гнев нахмуренных бровей
Не к лицу красе твоей.
Не любовью ты больна,
Нет, ты сердцем холодна.
Ведь любовь - печаль в слезах,
Смех, иль ямки на щеках,
Или склон ресницы томной, -
Ей противен холод темный.
Будь же светлой, как была,
Всем по-прежнему мила,
А в снегах твоей зимы
Холодны, бездушны мы.
Хочешь верности покорной -
Улыбайся, хоть притворно.
Суждено ль - и в грустный час
Прятать прелесть этих глаз?
Что ни скажешь - все напрасно;
Их лучей игра прекрасна,
Губы... Но чиста, скромна,
Муза петь их не должна:
Она краснеет, хмурит брови,
Велит бежать твоей любови,
Вот рассудок принесла,
Сердце вовремя спасла.
Так одно сказать могу
(Что б ни думал я - солгу):
Губы нежные таят
Не одной насмешки яд.
Так, в советах беспристрастных
Утешений нет опасных;
Песнь моя к тебе проста,
Лесть не просится в уста;
Я, как брат, учить обязан,
Сердцем я с другими связан;
Обману ли я тебя,
Сразу дюжину любя?
Так, прости! Прими без гнева
Мой совет немилый, дева;
А чтоб не был мне в упрек
Мой докучливый урок,
Опишу тебе черты
Властной женской красоты:
Как ни сладостна для нас
Алость губ, лазурность глаз,
Как бы локон завитой
Ни прельщал нас красотой,
Все же это плен мгновенный, -
Как нас свяжет неизменно
Легкий очерк красоты?
Нет в нем строгой полноты.
Но открыть ли, что нас свяжет,
Что пажам вас чтить прикажет
Королевами всего?
Сердце, - больше ничего.
10 января 1807
ЛАКИН-И-ГЕР
Прочь, мирные парки, где преданы негам,
Меж роз отдыхают поклонники моды!
Мне дайте утесы, покрытые снегом,
Священны они для любви и свободы!
Люблю Каледонии хмурые скалы,
Где молний бушует стихийный пожар,
Где, пенясь, ревет водопад одичалый:
Суровый и мрачный люблю Лок-на-Гар!
Ах, в детские годы там часто блуждал я
В шотландском плаще и шотландском берете,
Героев, погибших давно, вспоминал я
Меж сосен седых, в вечереющем свете.
Пока не затеплятся звезды ночные,
Пока не закатится солнечный шар,
Блуждал, вспоминая легенды былые,
Рассказы о детях твоих, Лок-на-Гар!
"О тени умерших! не ваши ль призывы
Сквозь бурю звучали мне хором незримым?"
Я верю, что души геройские живы
И с ветром летают над краем родимым!
Царит здесь Зима в ледяной колеснице,
Морозный туман расстилая, как пар,
И образы предков восходят к царице -
Почить в грозовых облаках Лок-на-Гар.
"Несчастные воины! разве видений,
Пророчащих гибель вам, вы не видали?"
Да! вам суждено было пасть в Кулодене,
И смерть вашу лавры побед не венчали!
Но все же вы счастливы! Пали вы с кланом,
Могильный ваш сон охраняет Брэмар,
Волынки вас славят по весям и станам!
И вторишь их пению ты, Лок-на-Гар!
Давно я покинул тебя, и не скоро
Вернусь на тропы величавого склона,
Лишен ты цветов, не пленяешь ты взора,
И все ж мне милей, чем поля Альбиона!
Их мирные прелести сердцу несносны:
В зияющих пропастях больше есть чар!
Люблю я утесы, потоки и сосны,
Угрюмый и грозный люблю Лок-на-Гар!
К МУЗЕ ВЫМЫСЛА
Царица снов и детской сказки,
Ребяческих веселий мать,
Привыкшая в воздушной пляске
Детей послушных увлекать!
Я чужд твоих очарований,
Я цепи юности разбил,
Страну волшебную мечтаний
На царство Истины сменил!
Проститься нелегко со снами,
Где жил я девственной душой,
Где нимфы мнятся божествами,
А взгляды их - как луч святой!
Где властвует Воображенье,
Все в краски дивные одев.
В улыбках женщин - нет уменья
И пустоты - в тщеславье дев!
Но знаю: ты лишь имя! Надо
Сойти из облачных дворцов,
Не верить в друга, как в Пилада,
Не видеть в женщинах богов!
Признать, что чужд мне луч небесный,
Где эльфы водят легкий круг,
Что девы лживы, как прелестны,
Что занят лишь собой наш друг.
Стыжусь, с раскаяньем правдивым,
Что прежде чтил твой скиптр из роз.
Я ныне глух к твоим призывам
И не парю на крыльях грез!
Глупец! Любил я взор блестящий
И думал: правда скрыта там!
Ловил я вздох мимолетящий
И верил деланным слезам.
Наскучив этой ложью черствой,
Твой пышный покидаю трон.
В твоем дворце царит Притворство,
И в нем Чувствительность - закон!
Она способна вылить море -
Над вымыслами - слез пустых,
Забыв действительное горе,
Рыдать у алтарей твоих!
Сочувствие, в одежде черной
И кипарисом убрано,
С тобой пусть плачет непритворно,
За всех кровь сердца льет оно!
Зови поплакать над утратой
Дриад: их пастушок ушел.
Как вы, и он пылал когда-то,
Теперь же презрел твой престол.
О нимфы! вы без затрудненья
Готовы плакать обо всем,
Гореть в порывах исступленья
Воображаемым огнем!
Оплачете ль меня печально,
Покинувшего милый круг?
Не вправе ль песни ждать прощальной
Я, юный бард, ваш бывший друг?
Чу! близятся мгновенья рока...
Прощай, прощай, беспечный род!
Я вижу пропасть недалеко,
В которой вас погибель ждет.
Вас властно гонит вихрь унылый,
Шумит забвения вода,
И вы с царицей легкокрылой
Должны погибнуть навсегда.
ХОЧУ Я БЫТЬ РЕБЕНКОМ ВОЛЬНЫМ...
Хочу я быть ребенком вольным
И снова жить в родных горах,
Скитаться по лесам раздольным,
Качаться на морских волнах.
Не сжиться мне душой свободной
С саксонской пышной суетой!
Милее мне над зыбью водной
Утес, в который бьет прибой!
Судьба! возьми назад щедроты
И титул, что в веках звучит!
Жить меж рабов - мне нет охоты,
Их руки пожимать - мне стыд!
Верни мне край мой одичалый,
Где знал я грезы ранних лет,
Где реву Океана скалы
Шлют свой бестрепетный ответ!
О! Я не стар! Но мир, бесспорно,
Был сотворен не для меня!
Зачем же скрыты тенью черной
Приметы рокового дня?
Мне прежде снился сон прекрасный,
Виденье дивной красоты...
Действительность! ты речью властной
Разогнала мои мечты.
Кто был мой друг - в краю далеком,
Кого любил - тех нет со мной.
Уныло в сердце одиноком,
Когда надежд исчезнет рой!
Порой над чашами веселья
Забудусь я на краткий срок...
Но что мгновенный бред похмелья!
Я сердцем, сердцем - одинок!
Как глупо слушать рассужденья -
О, не друзей и не врагов! -
Тех, кто по прихоти рожденья
Стал сотоварищем пиров.
Верните мне друзей заветных,
Деливших трепет юных дум,
И брошу оргий дорассветных
Я блеск пустой и праздный шум.
А женщины? Тебя считал я
Надеждой, утешеньем, всем!
Каким же мертвым камнем стал я,
Когда твой лик для сердца нем!
Дары судьбы, ее пристрастья,
Весь этот праздник без конца
Я отдал бы за каплю счастья,
Что знают чистые сердца!
Я изнемог от мук веселья,
Мне ненавистен род людской,
И жаждет грудь моя ущелья,
Где мгла нависнет, над душой!
Когда б я мог, расправив крылья,
Как голубь к радостям гнезда,
Умчаться в небо без усилья
Прочь, прочь от жизни - навсегда!
ТЩЕСЛАВНОЙ ЛЕДИ
Зачем, беспечная, болтать
О том, что шепчут втихомолку,
А после - слезы проливать
И упрекать себя без толку?
О, ты наплачешься со зла,
Под смех наперсниц вероломных,
За весь тот вздор, что ты плела
Про вздохи юношей нескромных.
Не верь прельщающим сердца
Любезникам благообразным:
Падешь добычею льстеца,
Не устояв перед соблазном.
Словечки ветреных юнцов
Ты с детским чванством повторяешь.
Поддавшись им, в конце концов
И стыд и совесть потеряешь.
Ужель, когда в кругу подруг
Ты рассыпаешь ворох басен,
Улыбок, реющих вокруг,
Коварный смысл тебе не ясен?
Не выставляйся напоказ,
Храни свои секреты свято.
Кто поскромней, ведь та из вас
Не станет хвастать лестью фата.
Кто не смеется из повес
Над простофилею болтливой?
В ее очах - лазурь небес,
Но до чего слепа - на диво!
В любовных бреднях - сущий рай
Для опрометчивой хвастуньи:
Поверит, как ни привирай,
И тут же выболтает втуне.
Красавица! Не пустословь.
Во мне не ревность рассуждает.
Твой чванный облик не любовь,
А только жалость вызывает.
15 января 1807
АВТОРУ СОНЕТА, НАЧИНАЮЩЕГОСЯ СЛОВАМИ:
"МОЙ СТИХ ПЕЧАЛЕН"
Хотя сонет твой, без сомненья,
Скорей печален, чем умен,
Но разве слезы сожаленья
У нас способен вызвать он?
Мое сочувствие сильнее
К себе другой бедняк влечет,
Чья скорбь горит еще больнее:
Кто на беду твой стих прочтет.
О, этот стих без чар едва ли
Возможно вновь перечитать.
В нем больше смеха, чем печали,
Ума же вовсе не сыскать.
Коль хочешь ты, чтоб нам страданье
Заледенило в жилах кровь,
То дай скорее обещанье
Свои стихи прочесть нам вновь.
8 марта 1807
К МОЕМУ СЫНУ
Взор синий, золото кудрей -
Ты слепок с матери твоей,
Ты все сердца к себе привлек
Улыбкой, ямочками щек,
А для меня в них мир другой! -
Мир счастья, сын мой дорогой!
Но ты не Байрон, так кого ж,
Мой мальчик, ты отцом зовешь?
Нет, Вильям, от забот отца
Не откажусь я до конца,
И мне простит мой грех один
Тень матери твоей, мой сын.
Укрыли прах ее цветы,
Чужою грудью вскормлен ты.
Насмешкой встречен, наг и сир,
Без имени вошел ты в мир,
Но не грусти, ты не один,
С тобою твой отец, мой сын.
И что мне злой, бездушный свет!
Природой пренебречь? О нет!
Пусть моралисты вне себя,
Дитя любви, люблю тебя.
От юных радостей один
Отцу остался ты, мой сын.
Недопит кубок жизни мной,
Не блещет волос сединой,
Так младшим братом будь моим,
А я, мой светлый херувим,
Всю жизнь, какая мне дана,
Как долг, отдам тебе сполна.
Пусть молод, ветрен я, ты все ж
Во мне всегда отца найдешь,
И мне ль остыть, когда мою
В тебе я Элен узнаю,
И мне, как дар счастливых дней,
Мой сын, ты дорог тем сильней.
СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ ПОД ВЯЗОМ НА КЛАДБИЩЕ
В ГАРРОУ
Места родимые! Здесь ветви вздохов полны,
С безоблачных небес струятся ветра волны:
Я мыслю, одинок, о том, как здесь бродил
По дерну свежему я с тем, кого любил,
И с теми, кто сейчас, как я, - за синей далью, -
Быть может, вспоминал прошедшее с печалью:
О, только б видеть вас, извилины холмов!
Любить безмерно вас я все еще готов;
Плакучий вяз! Ложась под твой шатер укромный,
Я часто размышлял в час сумеречно-скромный:
По старой памяти склоняюсь под тобой,
Но, ах! уже мечты бывалой нет со мной;
И ветви, простонав под ветром - пред ненастьем, -
Зовут меня вздохнуть над отснявшим счастьем,
И шепчут, мнится мне, дрожащие листы:
"Помедли, отдохни, прости, мой друг, и ты!"
Но охладит судьба души моей волненье,
Заботам и страстям пошлет успокоенье,
Так часто думал я, - пусть близкий смертный час
Судьба мне усладит, когда огонь погас;
И в келью тесную, иль в узкую могилу -
Хочу я сердце скрыть, что медлить здесь любило;
С мечтою страстной мне отрадно умирать,
В излюбленных местах мне сладко почивать;
Уснуть навеки там, где все мечты кипели,
На вечный отдых лечь у детской колыбели;
Навеки отдохнуть под пологом ветвей,
Под дерном, где, резвясь, вставало утро дней;
Окутаться землей на родине мне милой,
Смешаться с нею там, где грусть моя бродила;
И пусть благословят - знакомые листы,
Пусть плачут надо мной - друзья моей мечты;
О, только те, кто был мне дорог в дни былые, -
И пусть меня вовек не вспомнят остальные.
2 сентября 1807
ЭПИТАФИЯ ДЖОНУ АДАМСУ, НОСИЛЬЩИКУ ИЗ
САУТВЕЛЛА, УМЕРШЕМУ ОТ ПЬЯНСТВА
Джон Адамс здесь лежит, Саутвеллского прихода
Носильщик; он носил ко рту стаканчик свой
Так часто, что потом несли его домой;
Ничья бы проб таких не вынесла природа!
Так много жидкости он в жизни похлебал,
Что вынести не мог; на вынос сам попал!
Сентябрь 1807
НАДПИСЬ НА ЧАШЕ ИЗ ЧЕРЕПА
Не бойся: я - простая кость;
Не думай о душе угасшей.
Живых голов ни дурь, ни злость
Не изойдут из этой чаши.
Я жил, как ты, любил и пил.
Теперь я мертв - налей полнее!
Не гадок мне твой пьяный пыл,
Уста червя куда сквернее.
Быть винной чашей веселей,
Чем пестовать клубок червивый.
Питье богов, не корм червей,
Несу по кругу горделиво.
Где ум светился, ныне там,
Умы будя, сверкает пена.
Иссохшим в черепе мозгам
Вино - не высшая ль замена?
Так пей до дна! Быть может, внук
Твой череп дряхлый откопает -
И новый пиршественный круг
Над костью мертвой заиграет.
Что нам при жизни голова?
В ней толку - жалкая крупица.
Зато когда она мертва,
Как раз для дела пригодится.
Ньюстедское аббатство, 1808
НЕ ВСПОМИНАЙ...
Не вспоминай тех чудных дней
Что вечно сердцу будут милы, -
Тех дней, когда любили мы.
Они живут в душе моей.
И будут жить, пока есть силы -
До вечной - до могильной тьмы.
Забыть... Все, что связало нас?
Как слушал я стук сердца страстный,
Играя золотом волос...
Клянусь, я помню, как сейчас,
Твой томный взор, твой лик прекрасный,
И нежных уст немой вопрос.
Как льнула ты к груди моей,
И глаз твоих полупризыв,
Полуиспуг - будил желанье...
И мы сближались все тесней,
Уста к устам, весь мир забыв,
Чтоб умереть в одном лобзаньи!..
Потом склоняла ты чело,
И глаз лазуревую негу
Густых ресниц скрывала сень,
Она - как ворона крыло,
Скользя по девственному снегу, -
На блеск ланит кидали тень...
Вчера пригрезилась во сне
Любовь былая наша мне...
И слаще было сновиденье,
Чем в жизни новой страсти пыл;
Сиянье глаз иных - затмил
Твой взор в безумьи наслажденья.
Не говори ж, не вспоминай
Тех дней, что снов дарят нам рай,
Тех дней, что сердцу будут милы,
Пока нас не забудет свет,
Как хладный камень у могилы,
Вещающий, что нас уж нет!..
13 августа 1808
НАДПИСЬ НА МОГИЛЕ НЬЮФАУНДЛЕНДСКОЙ СОБАКИ
Когда надменный герцог или граф
Вернется в землю, славы не стяжав,
Зовут ваятеля с его резцом
И ставят памятник над мертвецом.
Конечно, надпись будет говорить
Не кем он был, - кем только мог бы быть.
А этот бедный пес, вернейший друг,
Усерднейший из всех усердных слуг, -
Он как умел хозяину служил,
Он только для него дышал и жил, -
И что ж? Забыты преданность и труд,
И даже душу в нем не признают:
Его кумир, всесильный господин,
На небесах желает быть один.
О человек, слепой жилец времен!
Ты рабством или властью развращен,
Кто знал тебя, гнушается тобой,
Презренный прах с презренною судьбой!
Любовь твоя - разврат, а дружба - ложь,
Ты словом и улыбкой предаешь!
Твоя порода чванна и горда,
Но за нее краснеешь от стыда.
Ступай к богатым склепам - и не стой
Над этой урной, скромной и простой.
Она останки друга сторожит.
Один был друг - и тот в земле лежит.
Ньюстедское аббатство, 30 октября 1808
ТЫ СЧАСТЛИВА
Ты счастлива, - и я бы должен счастье
При этой мысли в сердце ощутить;
К судьбе твоей горячего участья
Во мне ничто не в силах истребить.
Он также счастлив, избранный тобою -
И как его завиден мне удел!
Когда б он не любил тебя - враждою
К нему бы я безмерною кипел!
Изнемогал от ревности и муки
Я, увидав ребенка твоего;
Но он ко мне простер с улыбкой руки -
И целовать я страстно стал его.
Я целовал, сдержавши вздох невольный
О том, что на отца он походил,
Но у него твой взгляд, - и мне довольно
Уж этого, чтоб я его любил.
Прощай! Пока ты счастлива, ни слова
Судьбе в укор не посылаю я.
Но жить, где ты... Нет, Мэри, нет! Иль снова
Проснется страсть мятежная моя.
Глупец! Я думал, юных увлечений
Пыл истребят и гордость и года.
И что ж: теперь надежды нет и тени -
А сердце так же бьется, как тогда.
Мы свиделись. Ты знаешь, без волненья
Встречать не мог я взоров дорогих:
Но в этот миг ни слово, ни движенье
Не выдали сокрытых мук моих.
Ты пристально в лицо мне посмотрела;
Но каменным казалося оно.
Быть может, лишь прочесть ты в нем успела
Спокойствие отчаянья одно.
Воспоминанье прочь! Скорей рассейся
Рай светлых снов, снов юности моей!
Где ж Лета? Пусть они погибнут в ней!
О сердце, замолчи или разбейся!
2 ноября 1808
РАССТАВАНИЕ
Помнишь, печалясь,
Склонясь пред судьбой,
Мы расставались
Надолго с тобой.
В холоде уст твоих,
В сухости глаз
Я уж предчувствовал
Нынешний час.
Был этот ранний
Холодный рассвет
Началом страданий
Будущих лет.
Удел твой - бесчестье.
Молвы приговор
Я слышу - и вместе
Мы делим позор.
В толпе твое имя
Тревожит любой.
Неужто родными
Мы были с тобой?
Тебя называют
Легко, не скорбя,
Не зная, что знаю
Тебя, как себя.
Мы долго скрывали
Любовь свою,
И тайну печали
Я так же таю.
Коль будет свиданье
Дано мне судьбой,
В слезах и молчанье
Встречусь с тобой!
x x x
Прости! Коль могут к небесам
Взлетать молитвы о других.
Моя молитва будет там,
И даже улетит за них!
Что пользы плакать и вздыхать?
Слеза кровавая порой
Не может более сказать,
Чем звук прощанья роковой!..
Нет слез в очах, уста молчат,
От тайных дум томится грудь,
И эти думы вечный яд, -
Им не пройти, им не уснуть!
Не мне о счастье бредить вновь, -
Лишь знаю я (и мог снести),
Что тщетно в нас жила любовь,
Лишь чувствую - прости! прости!
ДАМЕ, КОТОРАЯ СПРОСИЛА, ПОЧЕМУ Я ВЕСНОЙ
УЕЗЖАЮ ИЗ АНГЛИИ
Как грешник, изгнанный из рая,
На свой грядущий темный путь
Глядел, от страха замирая,
И жаждал прошлое вернуть.
Потом, бродя по многим странам,
Таить учился боль и страх,
Стремясь о прошлом, о желанном
Забыть в заботах и делах, -
Так я, отверженный судьбою,
Бегу от прелести твоей,
Чтоб не грустить перед тобою,
Не звать невозвратимых дней,
Чтобы, из края в край блуждая,
В груди своей убить змею.
Могу ль томиться возле рая
И не стремиться быть в раю!
2 декабря 1808
СТАНСЫ К НЕКОЙ ДАМЕ, НАПИСАННЫЕ ПРИ
ОТЪЕЗДЕ ИЗ АНГЛИИ
Пора! Прибоя слышен гул,
Корабль ветрила развернул,
И свежий ветер мачту гнет,
И громко свищет, и поет;
Покину я мою страну:
Любить могу я лишь одну.
Но если б быть мне тем, чем был,
Но если б жить мне так, как жил,
Не рвался я бы в дальний путь!
Я не паду тебе на грудь
И сном блаженным не засну...
И все ж люблю я лишь одну.
Давно не видел я тот взгляд,
Причину горя и отрад;
Вотще я не жалел труда
Забыть о нем - и навсегда;
Да, хоть я Альбион кляну,
Любить могу я лишь одну.
Я одинок средь бурь и гроз,
Как без подруги альбатрос.
Смотрю окрест - надежды нет
Мне на улыбку, на привет;
В толпе я шумной потону -
И все один, люблю одну.
Прорезав пенных волн гряду,
Я на чужбине дом найду,
Но, помня милый, лживый лик,
Не успокоюсь ни на миг
И сам себя не обману,
Пока люблю я лишь одну.
Любой отверженный бедняк
Найдет приветливый очаг,
Где дружбы иль любви тепло
Его бы отогреть могло...
Кому я руку протяну,
Любя до смерти лишь одну?
Я странник, - но в какой стране
Слеза прольется обо мне?
В чьем сердце отыскать бы мог
Я самый скромный уголок?
И ты, пустив мечту ко дну,
Смолчишь, хоть я люблю одну.
Подробный счет былых потерь -
Чем были мы, что мы теперь -
Разбил бы слабые сердца,
Мое же стойко до конца,
Оно стучит, как в старину,
И вечно любит лишь одну.
И чернь тупая не должна
Вовек узнать, кто та "одна";
Кем презрена любовь моя,
То знаешь ты - и стражду я...
Немногих, коль считать начну,
Найду, кто б так любил одну.
Плениться думал я другой,
С такой же дивною красой,
Любить бы стало сердце вновь,
Но из него все льется кровь,
Ему опять не быть в плену:
Всегда люблю я лишь одну.
Когда б я мог последний раз
Увидеть свет любимых глаз...
Нет! Плакать а не дам о том,
Кто страждет на пути морском,
Утратив дом, мечту, весну,
И все же любит лишь одну.
ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящий раздел вошли стихотворения Байрона из четырех его юношеских
сборников, изданных в 1806-1808 гг.: "Летучие наброски" (Fugitive Pieces,
1806), "Стихи по разным поводам" (Poems on Various Occasions, 1807), "Часы
досуга" (Hours of Idleness, 1807), "Стихотворения оригинальные и переводы"
(Poems Original and Translated, 1808), из сборника "Подражания и переводы"
(Imitations and Translations, 1809), а также стихотворения, относящиеся к
этому периоду и публиковавшиеся в других изданиях.
При отъезде из Ньюстедского аббатства. Впервые опубликовано в сборнике
"Летучие наброски", 1806.
Ньюстедское аббатство было основано в 1170 году. В 1540 г., после
упразднения монастырей, стало владением предков поэта.
Аскалон - крепость в Палестине. Достоверных сведений об участии предков
Байрона в крестовых походах нет.
Креси. - Во время Столетней войны в сражении при Креси (Северная
Франция) в 1346 году войска английского короля Эдуарда III нанесли поражение
армии французского короля Филиппа VI.
Руперт - родственник английского короля Карла I.
Марстон.- В 1644 г., во время английской буржуазной революции, армия
Кромвеля нанесла поражение армии Карла I в сражении при Марстон-Мур.
К Д... Впервые - сб. "Летучие наброски", 1806.
Стихотворение посвященное графу Делавэру (1791-1869), который был одним
из школьных друзей Байрона.
Эмме. Впервые - сб. "Летучие наброски", 1806.
Отрывок, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт. Впервые -
Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона", т. 1, 1830.
При виде издали деревни и школы в Гарроу-на холме, 1806. Впервые - сб.
"Летучие наброски", 1806.
...в роли Занги, Алонзо топтал... - Имеется в виду монолог Занги над
телом Алонзо в трагедии "Месть" английского поэта Эдуарда Юнга (1683-1765).
Моссоп, Генри (1729-1773) - английский актер, известный исполнитель
роли Занги.
Гаррик, Давид (1717-1779) - выдающийся английский актер и режиссер.
К Мэри, при получении ее портрета. Впервые - сб. "Летучие наброски",
1806.
Сердолик. Впервые - сб. "Летучие наброски", 1806.
Сердолик был подарен Байрону кембриджским хористом Эдльстоном, которого
Байрон спас, когда тот тонул.
Подражание Тибуллу. Впервые - сб. "Летучие наброски", 1806.
Подражание Катуллу. Впервые - сб. "Летучие наброски", 1806.
Воспоминание. Впервые - Собрание сочинений в 17 томах, Лондон, Меррей,
1832-1833.
К М. С. Г. Впервые - сб. "Стихи по разным поводам", 1807.
Точных сведений, кому посвящено стихотворение, нет. Но примерно в это
же время Байроном написано еще одно стихотворение с посвящением - М. С. Г.
На рукописи есть авторская помета "Дж. Г. Б. - мисс Э. П.". По-видимому,
здесь имеется в виду Элизабет Пигот, знакомая Байрона по Саутвеллу. Вместе с
Пиготами - братом и сестрой - Байрон участвовал в любительских спектаклях,
и, возможно, инициалы М. С. Г., которыми поэт зашифровал свое посвящение,
связаны с ролью, исполненной Элизабет Пигот.
Ответ на прекрасную поэму, написанную Монтгомери... Впервые - сб.
"Стихи по разным поводам", 1807.
Монтгомери, Джеймс (1771-1854) - английский поэт. Его сборник
"Швейцарский странник и другие поэмы" вышел в 1806 году.
Строки, адресованные преподобному Бичеру.." Впервые - сб. "Стихи по
разным поводам", 1807.
Бичер, Джон Томас (1770-1848) - пастор, с которым Байрон познакомился в
Саутвелле.
Фокс, Чарлз (1749-1806) - английский политический деятель, виг.
Чэтам - Уильям Питт Старший, лорд Чэтам (1708-1778) - английский
государственный деятель, виг, премьер-министр (1766-1768).
Первый поцелуй любви. Впервые - сб. "Стихи по разным поводам", 1807.
L'Amitie est L'Amour sans Ailes. Впервые - Собрание сочинений в 17
томах, Лондон, Меррей, 1632-1833.
Элегия на Ньюстедское аббатство. Впервые - сб. "Стихи по разным
поводам", 1807.
Но дар был отнят Генрихом другим...- Имеется в виду Генрих VIII
(1491-1547), король Англии.
Георгу, графу Делавэру. Впервые - сб. "Часы досуга", 1807.
Делавар - см. прим. к стих. "К Д...".
Дамет. Впервые - сб. "Часы досуга", 1807.
Предполагается, что Байрон в этом стихотворении изобразил одного из
своих школьных товарищей.
Посвящается Мэрион. Впервые - сб. "Часы досуга", 1807.
По свидетельству Элизабет Пигот (см. о ней прим. к стихотворению "К М.
С. Г."), под именем Мэрион Байрон имел в виду Девушку, которую звали Гарриет
Молтби. При встрече с Байроном, по словам Э. Пигот, Гарриет держала себя
сдержанно и холодно, хотя на самом деле была веселой и кокетливой.
Лакин-и-Гер. Впервые - сб. "Часы досуга", 1807.
В сборнике стихотворению предпослано примечание автора: "Лакин-и-Гер,
или, по местному произношению, - Лок-на-Гар, гора, гордо возвышающаяся в
Северной Шотландии, близ Инверколда. Один из наших современных
путешественников считает ее чуть ли не самой высокой горой во всей
Великобритании. Как бы то ни было, но она, несомненно, самая величественная
и живописная гора среди наших "Каледонских Альп". Она выглядит мрачно,
хотя на вершине ее лежат вечные снега. Близ Лакин-и-Гера я провел ранние
годы своей жизни, воспоминание о которых явилось источником этих строф".
К Музе вымысла. Впервые - сб. "Часы досуга", 1807.
Хочу я быть ребенком вольным... Впервые - сб. "Стихотворения
оригинальные и переводы", 1808.
Тщеславной леди. Впервые - Собрание сочинений в 17 томах, Лондон,
Меррей, 1832-1833.
Стихотворение посвящено Энн Хаусон, с которой Байрон познакомился в
Саутвелле.
Автору сонета, начинающегося словами: "Мой стих печален". Впервые -
Собрание сочинений в 17 томах, Лондон, Меррей, 1832-1833.
К моему сыну. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда
Байрона", т. 1, 1830. Достоверных сведений о существовании сына Байрона нет.
Строки, написанные под вязом на кладбище в Гарроу. Впервые - сб.
"Стихотворения оригинальные и переводы", 1808.
В письме к Меррею от 26 мая 1822 года Байрон писал: "На церковном
кладбище около тропинки на склоне холма, обращенного в сторону Виндзора,
есть могила (то ли Реасhiе, то ли Peachey), под большим деревом, где я
бывало мальчиком часами просиживал. Это было мое любимое место...".
Эпитафия Джону Адамсу, носильщику из Саутвелла, умершему от пьянства.
Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона", т. 1, 1830.
Надпись на чаше из черепа. Впервые - в книге "Чайльд-Гарольд". Лондон,
1814, седьмое издание.
Т. Медвин в своей книге "Разговоры с лордом Байроном" (1824) приводит
рассказ поэта об этом кубке. Череп был найден садовником, когда тот копал в
саду Ньюстедского аббатства. Байрона поразил огромный размер черепа,
который, по его предположению, мог принадлежать одному из монахов, жившему в
Ньюстедском монастыре. Поэту пришла фантазия сделать из черепа кубок.
Не вспоминай... Впервые - сб. "Подражания и переводы", 1809.
Надпись на могиле ньюфаундлендской собаки. Впервые - сб. "Подражания и
переводы", 1809. В 17-томном Собрании сочинений (1832-1833) дата написания
стихотворения 30 ноября 1808 года.
В саду Ньюстедского аббатства поэтом был поставлен памятник любимой
собаке по кличке Ботсвен. Для памятника им была сочинена надпись,
послужившая в дальнейшем основой для стихотворения:
"Здесь
Погребены Останки того,
Кто обладал Красотой без Тщеславия,
Силой без Наглости,
Храбростью без Жестокости,
И всеми Добродетелями Человека без его Пороков.
Эта Похвала могла бы стать ничего не значащей Лестью,
Будь она над прахом человека,
Но она - справедливая дань Памяти
Ботсвена, Собаки,
Родившейся в Ньюфаундленде, в мае 1803,
И скончавшейся в Ньюстедском аббатстве 18 ноября 1808 г."
Ты счастлива. Впервые - сб. "Подражания и переводы", 1809.
Стихотворение написано после того, как поэт побывал в доме мистера и
миссис Мастерс (Мэри Чаворт).
Расставание. Впервые - сб. "Стихотворения", 1816.
Стихотворение написано в 1808 году.
"Прости! Коль могут к небесам...". Впервые, вместе с поэмой "Корсар", -
в книге "Корсар. Повесть", 2-е издание, 1814.
Даме, которая спросила, почему я весной уезжаю из Англии. Впервые - сб.
"Подражания и переводы", 1809.
Стихотворение посвящено миссис Мастерс.
Стансы к некой даме, написанные при отъезде из Англии. Впервые - сб.
"Подражания и переводы" 1809.
Стихотворение, как и предыдущее, посвящено миссис Мастерс.
Р. Усманова
При отъезде из Ньюстедского аббатства. Перевод В. Иванова
К Д... Перевод А. Плещеева
Эмме. Перевод Н. Брянского
Отрывок, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт. Перевод А.
Блока
При виде издали деревни и школы в Гарроу-на холме, 1806. Перевод Н.
Холодковского
К Мэри, при получении ее портрета. Перевод Н. Холодковского
Сердолик. Перевод В. Брюсова
Подражание Тибуллу. Перевод А. Блока
Подражание Катуллу. Перевод А. Блока
Воспоминание. Перевод Вс. Рождественского
К М. С. Г. Перевод А. Голембы
Ответ на прекрасную поэму, написанную Монтгомери, автором "Швейцарского
странника", и озаглавленную "Общий жребий". Перевод Н. Брянского
Строки, адресованные преподобному Бичеру в ответ на его совет чаще
бывать в обществе. Перевод Л. Шифферса
Первый поцелуй любви. Перевод В. Брюсова
L'amitie est l'amour sans ailes. Перевод А. Блока
Элегия на Ньюстедское аббатство. Перевод В. Брюсова
Георгу, графу Делавару. Перевод А. Блока
Дамет. Перевод А. Блока
Посвящается Мэрион. Перевод А. Блока
Лакин-и-Гер. Перевод В. Брюсова
К Музе вымысла. Перевод В. Брюсова
Хочу я быть ребенком вольным... Перевод В. Брюсова
Тщеславной леди. Перевод Л. Шифферса
Автору сонета, начинающегося словами: "Мой стих печален". Перевод С.
Ильина
К моему сыну. Перевод В. Левика
Строки, написанные под вязом на кладбище в Гарроу. Перевод А. Блока
Эпитафия Джону Адамсу, носильщику из Саутвелла, умершему от пьянства.
Перевод Н. Холодковского
Надпись на чаше из черепа. Перевод Л. Шифферса
Не вспоминай... Перевод Т. Щепкиной-Куперник
Надпись на могиле ньюфаундлендской собаки. Перевод Игн. Ивановского
Ты счастлива. Перевод А. Плещеева
Расставание. Перевод С. Маршака
"Прости! Коль могут к небесам..." Перевод М. Лермонтова
Даме, которая спросила, почему я весной уезжаю из Англии. Перевод В.
Левика
Стансы к некой даме, написанные при отъезде из Англии. Перевод В.
Рогова
Обращений с начала месяца: 155, Last-modified: Mon, 11 Jun 2001 11:28:54 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон
Стихотворения 1809_1816 годов.
ДЕВУШКА ИЗ КАДИКСА
Не говорите больше мне
О северной красе британки;
Вы не изведали вполне
Все обаянье кадиксанки.
Лазури нет у ней в очах,
И волоса не золотятся;
Но очи искрятся в лучах
И с томным оком не сравнятся.
Испанка, словно Прометей,
Огонь похитила у неба,
И он летит из глаз у ней
Стрелами черными Эреба.
А кудри - ворона крыла:
Вы б поклялись, что их извивы,
Волною падая с чела,
Целуют шею, дышат, живы...
Британки зимне-холодны,
И если лица их прекрасны,
Зато уста их ледяны
И на привет уста безгласны;
Но Юга пламенная дочь,
Испанка, рождена для страсти -
И чар ее не превозмочь,
И не любить ее - нет власти.
В ней нет кокетства: ни себя,
Ни друга лаской не обманет;
И, ненавидя и любя,
Она притворствовать не станет.
Ей сердце гордое дано:
Купить нельзя его за злато,
Но неподкупное - оно
Полюбит надолго и свято.
Ей чужд насмешливый отказ;
Ее мечты, ее желанья -
Всю страсть, всю преданность на вас
Излить в годину испытанья.
Когда в Испании война,
Испанка трепета не знает,
А друг ее убит - она
Врагам за смерть копьем отмщает.
Когда же, вечером, порхнет
Ока в кружок веселый танца,
Или с гитарой запоет
Про битву мавра и испанца,
Иль четки нежною рукой
Начнет считать с огнем во взорах,
Иль у вечерни голос свой
Сольет с подругами на хорах -
Во всяком сердце задрожит,
Кто на красавицу ни взглянет,
И всех она обворожит,
И сердце взорами приманит...
Осталось много мне пути,
И много ждет меня приманки,
Но лучше в мире не найти
Мне черноокой кадиксанки!
В АЛЬБОМ
Как одинокая гробница
Вниманье путника зовет,
Так эта бледная страница
Пусть милый взор твой привлечет.
И если после многих лет
Прочтешь ты, как мечтал поэт,
И вспомнишь, как тебя любил он,
То думай, что его уж нет,
Что сердце здесь похоронил он.
Мальта, 14 сентября 1809.
СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПРИ ПРОХОДЕ МИМО
АМВРАКИЙСКОГО ЗАЛИВА
Вот берег Акциума, весь
В сиянье лунном обозначен;
За женщину когда-то здесь
Мир побежден был и утрачен.
Теперь смотрю: лазурь вокруг,
Вот Римлян водная могила -
Здесь гордость Честолюбья вдруг
Любви венец свой уступила.
Флоренса! Песнь любви моей
Пусть будет в мире несравнимой,
С тех пор как с песнею Орфей
Из ада смог уйти с любимой.
Будь царства вместо рифм даны,
Флоренса нежная, поэтам -
Я, как Антоний в дни войны,
Занес бы меч над целым светом!
Но ныне - мир к твоим ногам
Не кину я, поэт смиренный...
Зато, Флоренса, не отдам
Тебя - за все миры вселенной!
14 ноября 1809
СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПОСЛЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ВПЛАВЬ ДАРДАНЕЛЛ МЕЖДУ СЕСТОСОМ И АБИДОСОМ
Леандр, влюбленный эллин смелый,
О девы, всем известен вам:
Переплывал он Дарданеллы
Не раз наперекор волнам.
Декабрьской ночью, в час бурливый,
Он к Геро на свиданье плыл,
Пересекая ширь пролива, -
О, их удел печален был!
Я плыл под ярким солнцем мая;
Сын века хилого, я горд,
Устало тело простирая:
Какой поставил я рекорд!
Леандр, как говорит преданье,
Во тьме декабрьской ночи плыл,
Ища любви и обладанья;
Меня ж толкал тщеславья пыл.
Пришлось обоим нам несладко,
И гнев богов нас поразил;
Он - утонул, я - лихорадку
В воде холодной захватил.
9 мая 1810
АФИНСКОЙ ДЕВУШКЕ
Час разлуки бьет - прости,
Афинянка! возврати
Другу сердце и покой,
Иль оставь навек с собой.
Вот обет мой - знай его:
???????????????????
{*}
За румянец этих щек,
Что эгейский ветерок
Целовал тайком не раз,
За огонь газельих глаз,
За кудрявое чело:
???????????????????
Поцелуем уст твоих,
Зыбью персей молодых,
Речью тайною цветов,
Говоривших больше слов -
Всем клянусь, что душу жгло:
???????????????????
Афинянка! Обо мне
Вспомяни наедине...
В Истамбол уеду я,
Но Афин душа моя
Не покинет для него:
???????????????????
Афины, 1810
{* Новогреческое выражение любви. Если я переведу его, то обижу тем
мужчин, которые могут принять это за недоверие к их способности перевести
приведенную фразу самим, а если не переведу, то обижу дам. Боясь
недоразумения со стороны последних, я решаюсь дать перевод, прося извинения
у ученых. Зоэ му, зас агапо значит: "Жизнь моя, люблю тебя!", что звучит
очень мило на всех языках. Фраза эта теперь так же часто употребляется в
Греции, как употреблялись ее первые два слова римлянками, эротические
выражения которых перешли к грекам (Прим. Байрона).}
ЭПИТАФИЯ САМОМУ СЕБЕ
Природа, юность и всесильный бог
Хотели, чтобы я светильник свой разжег,
Но Романелли-врач в своем упорстве страшен:
Всех трех он одолел, светильник мой погашен!
Октябрь 1810
ПЕСНЯ ГРЕЧЕСКИХ ПОВСТАНЦЕВ
О Греция, восстань!
Сиянье древней славы
Борцов зовет на брань,
На подвиг величавый.
К оружию! К победам!
Героям страх неведом.
Пускай за нами следом
Течет тиранов кровь.
С презреньем сбросьте, греки,
Турецкое ярмо,
Кровью вражеской навеки
Смойте рабское клеймо!
Пусть доблестные тени
Героев и вождей
Увидят возрожденье
Эллады прежних дней.
Пусть встает на голос горна
Копьеносцев древних рать,
Чтоб за город семигорный
Вместе с нами воевать.
Спарта, Спарта, к жизни новой
Подымайся из руин
И зови к борьбе суровой
Вольных жителей Афин.
Пускай в сердцах воскреснет
И нас объединит
Герой бессмертной песни,
Спартанец Леонид.
Он принял бой неравный
В ущелье Фермопил
И с горсточкою славной
Отчизну заслонил.
И, преградив теснины,
Три сотни храбрецов
Омыли кровью львиной
Дорогу в край отцов.
К оружию! К победам!
Героям страх неведом.
Пускай за нами следом
Течет тиранов кровь.
СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПРИ РАССТАВАНИИ
О дева! Знай, я сохраню
Прощальное лобзанье
И губ моих не оскверню
До нового свиданья.
Твой лучезарный нежный взгляд
Не омрачится тенью,
И слезы щек не оросят
От горького сомненья.
Нет, уверений не тверди, -
Я не хочу в разлуке
Напрасно воскрешать в груди
Спасительные звуки.
И ни к чему водить пером,
Марая лист несмело.
Что можно выразить стихом,
Коль сердце онемело?
Но это сердце вновь и вновь
Твой образ призывает,
Лелеет тайную любовь
И по тебе страдает.
Март 1811
ПРОЩАНИЕ С МАЛЬТОЙ
Прощай, смешная Ла-Валетта!
Прощай, жара в преддверье лета!
Прощай, дворец, пустой и скучный!
Прощай, провинциал радушный!
Прощай, торговец нерадивый!
Прощай, народ многоречивый!
Прощай, мой карантин, причина
Злой лихорадки, злого сплина!
Прощайте, улочек ступени
(По вам взбираться нет терпенья.
Прощайте, слухи (не дивись им:
Наш пакетбот опять без писем).
Прощай, мой Питер, ты не скоро
Научишь танцевать майора.
Прощай, театр, где отчего-то
Нас, господа, брала зевота.
Прощайте, местные кумиры!
Прощайте, красные мундиры
И лица красные военных,
Самодовольных и надменных!
Я еду, а когда - бог знает, -
Туда, где выси дым пятнает,
Где над домами вечный мрак,
Где скверно так же - и не так.
Нет, не прощайте, до свиданья,
Сыны лазурного сиянья!
На Понта берегах спокойных
Не помнят о вождях и войнах;
Зато балы, кружки, обеды
Для нас - бои, для дам - победы.
(О Муза, каюсь, виноват
И пошлой рифме сам не рад.)
Теперь помянем миссис Фрейзер.
Но не забьет признаний гейзер:
Когда бы я свой стих ценил
Дороже этих вот чернил,
Я строчки две без промедленья
Ей преподнес бы в умиленье.
Нет нужды! Жизнь ее светла,
Давно приелась ей хвала
За щедрость сердца, живость чувства
И грациозность без искусства.
Не ей, счастливой, благодать
В досужих песенках искать.
Что ж, Мальта, раз ты приняла нас,
Не мне бранить тебя за странность,
На духоту твою сердиться,
О гарнизонная теплица!
Гляжу в окошко, озадачен,
На что сей остров предназначен;
Затем в моем уединенье
Беру перо, берусь за чтенье,
Глотаю горькое лекарство
В усугубление мытарства,
Ночной колпак тяну на лоб...
О боже! Так и есть: озноб.
26 мая 1811
ПЕРЕВОД ГРЕЧЕСКОЙ ПЕСНИ
Гайдэ, о моя дорогая,
В твой сад я вхожу по утрам,
Прекрасную Флору встречая
Меж роз в твоем образе там.
Гайдэ, о тебе лишь тоскуя,
Твою красоту я пою.
И песню тебе подношу я -
За песню боюсь я свою.
Как дерево благоухая,
Прекрасней цветущих ветвей,
Сияешь, Гайдэ молодая,
Ты юной душою своей.
Но блекнут все прелести сада,
Раз милая так далека.
О, дайте скорее мне яда!
Цикута мне слаще цветка.
Любой отравляет напиток
Цикуты безжалостный сок.
Меня он избавит от пыток -
Как сладок мне яда глоток!
Я плачу, тебя умоляя:
Вернись и останься со мной!
Ужель не увижу тебя я?
Так двери гробницы открой!
В победе уверена скорой,
В меня ты метнула копье.
Копьем беспощадного взора
Ты сердце пронзила мое.
Одной лишь улыбкой своею
Могла бы спасти меня ты.
Надежду я в сердце лелею,
Но сбудутся ль эти мечты?
В саду опечалены розы,
И нет в нем моей дорогой.
Я лью вместе с Флорою слезы -
Гайдэ здесь не будет со мной.
К ТИРЗЕ
Ни камень там, где ты зарыта,
Ни надпись языком немым
Не скажут, где твой прах... Забыта!
Иль не забыта - лишь одним.
В морях, на корабле бегущем
Я нес любовь сквозь все года.
Нас жизнь и Прошлым и Грядущим
Хотела сблизить... Никогда!
Я отплывал. Я ждал - хоть взглядом
Ты скажешь: "Мы навек друзья!"
Была бы легче боль - и ядом
Не стала бы тоска моя.
Когда часы текли к кончине,
Когда без мук она пришла,
Того, кто верен и доныне,
Ужель ты сердцем не ждала?
Как мной, была ль ты кем любима?
И кто в последний горький час
Следил, как смерть неумолимо
Туманит блеск прекрасных глаз?
Когда же от земной печали
Ты отошла в иной приют,
Чьи слезы по щекам бежали,
Как по моим они бегут?
И как не плакать! О, виденья
Тех зал, тех башен, где с тобой
Я знал и слезы умиленья,
Еще не кинут в даль судьбой,
И взгляд, незримый для другого,
И смех, в глазах мелькавший вдруг,
И мысль, понятную без слова,
И дрожь соединенных рук,
И робкий поцелуй, которым
Дарит Любовь, смиряя Страсть,
Когда пред ясным, чистым взором
Желанье вмиг теряет власть,
И речи звук, вливавший радость,
Когда я был угрюм и тих,
И этих райских песен сладость,
Которой нет в устах других.
Залог, что мы тогда носили, -
Где твой? - на сердце мной храним.
Страданье нес я без усилий
И в первый раз клонюсь под ним.
Оставив мне лишь кубок яда,
Ушла ты рано в мир другой,
И нет возврата, - и не надо,
Когда лишь там, в гробу, покой.
Но если чистых душ селенья
Того, кто чужд пороку, ждут,
О, дай мне часть благословенья
И вырви из юдольных пут.
И научи терпеть, прощая, -
Таким был ранним твой урок,
Такой была любовь земная,
Что встреча в небе - наш залог.
11 октября 1811
РЕШУСЬ, ПОРА ОСВОБОДИТЬСЯ
Решусь - пора освободиться
От мрачной горести моей,
Вздохнуть в последний раз, проститься
С любовью, с памятью твоей!
Забот и света я чуждался
И не для них был создан я,
Теперь же с радостью расстался,
Каким бедам страшить меня?
Хочу пиров, хочу похмелья;
Бездушным в свете стану жить;
Со всеми рад делить веселье,
Ни с кем же горя не делить.
То ль было прежнею порою!
Но счастье жизни отнято:
Здесь в мире брошен я тобою
Ничто уж ты - и все ничто.
Улыбка - горю лишь угроза,
Из-под нее печаль видней;
Она - как на гробнице роза;
Мученье сжатое сильней.
Вот меж друзей в беседе шумной
Невольно чаша оживит,
Весельем вспыхнет дух безумный, -
Но сердце томное грустит.
Взойдет бывало месяц полный
Над кораблем в тиши ночной:
Он серебрит Эгейски волны...
А я, к тебе стремясь душой,
Любил мечтать, что взор твой милый
Теперь пленяет та ж луна.
О Тирза! над твоей могилой
Тогда светила уж она.
В часы бессонные недуга,
Как яд кипел, волнуя кровь -
"Нет", думал я, "страданьем друга
Уж не встревожится любовь!"
Ненужный дар тому свобода,
Кто в узах жертва дряхлых лет.
Вот воскресит меня природа -
К чему? - тебя в живых уж нет.
Когда любовь и жизнь так новы,
В те дни залог мне дан тобой:
Печали краской рок суровый
Мрачит его передо мной.
Навек той сердце охладело,
Кем было все оживлено;
Мое без смерти онемело,
Но чувства мук не лишено.
Залог любви, печали вечной,
Прижмись, прижмись к груди моей;
Будь стражем верности сердечной,
Иль сердце грустное убей!
В тоске не гаснет жар мятежный,
Горит за сенью гробовой,
И к мертвой пламень безнадежный
Святее, чем любовь к живой.
ОДА АВТОРАМ БИЛЛЯ, НАПРАВЛЕННОГО ПРОТИВ
РАЗРУШИТЕЛЕЙ СТАНКОВ
Лорд Эльдон, прекрасно! Лорд Райдер, чудесно!
Британия с вами как раз процветет.
Врачуйте ее, управляя совместно,
Заранее зная: лекарство убьет!
Ткачи, негодяи, готовят восстанье,
О помощи просят. Пред каждым крыльцом
Повесить у фабрик их всех в назиданье!
Ошибку исправить - и дело с концом,
В нужде, негодяи, сидят без полушки.
И пес, голодая, на кражу пойдет.
Их вздернув за то, что сломали катушки,
Правительство деньги и хлеб сбережет,
Ребенка скорее создать, чем машину,
Чулки - драгоценнее жизни людской
И виселиц ряд оживляет картину,
Свободы расцвет знаменуя собой
Идут волонтеры, идут гренадеры,
В походе полки... Против гнева ткачей
Полицией все принимаются меры,
Двумя мировыми, толпой палачей.
Из лордов не всякий отстаивал пули;
О судьях взывали. Потраченный труд!
Согласья они не нашли в Ливерпуле...
Ткачам осуждение вынес не суд,
Не странно ль, что, если является в гости
К нам голод и слышится вопль бедняка.
За ломку машины ломаются кости
И ценятся жизни дешевле чулка?
А если так было, то многие спросят;
Сперва не безумцам ли шею свернуть,
Которые людям, что помощи просят,
Лишь петлю на шее спешат затянуть?
СТРОКИ К ПЛАЧУЩЕЙ ЛЕДИ
Плачь, дочь несчастных королей,
Бог покарал твою страну!
И если бы слезой своей
Могла ты смыть отца вину!
Плачь! Добродетельной мольбе
Внимает страждущий народ -
За каждую слезу тебе
Он утешенье воздает!
Март 1812
АДРЕС, ЧИТАННЫЙ НА ОТКРЫТИИ ТЕАТРА ДРЮРИ-ЛЕЙН В СУББОТУ 10 ОКТЯБРЯ 1812 ГОДА
В ночь скорбную узнали мы со страхом,
Что драмы храм пожаром истреблен;
В единый час он пеплом стал и прахом,
Пал храм Шекспира, свергнут Аполлон.
Вы, кто стоял пред грозною картиной,
Которая своею красотой
Как будто издевалась над руиной, -
Вы видели сквозь красный дым густой,
Как высилась горящая громада
Меж пламени, весь мрак с небес гоня,
Как дивный столп Израилева стада;
Вы видели, как этот столп огня
Играл своим кровавым отраженьем
В волнах дрожащих Темзы, а вокруг
Толпились в страхе тысячи, с волненьем
Дрожа за кров свой, если пламя вдруг
Взвивалось вверх и небеса пылали
От этих молний, как от грозовых,
Пока пожар свирепый не затих,
Пока зола и пепел не застлали
То место, где храм Муз был, и одна
Лишь от него осталася стена!
Скажите же об этом храме новом,
Сменившем тот великолепный храм,
Красою бывший нашим островам:
Найдет ли вновь Шекспир под этим кровом
Весь свой почет, как прежде, много раз,
Достойный вместе и его, и вас?
Да будет так! В том имени есть чары,
Чья власть сильней, чем время и пожары!
Они велят, чтоб сцена ожила:
Да будет Драма, где она была!
И зданье это, пышно и громадно,
Здесь вознеслось. Скажите ж: как отрадно!
О, пусть храм новый славою своей
Напомнит нам всю славу прежних дней!
Пусть будем мы гордиться именами,
Еще славней, чем были в прежнем храме!
Здесь наша Сиддонс дивною игрой
Сердца людей, волнуя, потрясала;
Здесь Гаррик, Дрюри наш герой,
Пожал, как Росций при восторгах зала,
Последние из лавров: здесь он вас
Благодарил в слезах в последний раз.
Но дайте же венцы и новым силам,
Не отдавайте их одним могилам,
Где лишь бесплодно вянут их цветы!
Их требует, как требовал и прежде,
Наш Дрюри: дайте ж вновь расцвесть надежде,
Ожить служенью Муз и красоты!
Венец Менандру новому вручите,
Не мертвецов одних лишь праздно чтите!
Прекрасен был дней славных ореол,
Оставивший нам гордые преданья,
Когда еще наш Гаррик не ушел
И Бринсли нам дарил свои созданья!
Мы, новые, гордимся славой их, -
Те так же предков славили своих;
И, если Память вызвала пред нами
Как Банко, тени царственные в ряд,
И в зеркало мы смотрим с именами
Бессмертными, какие в нем царят, -
Помедлите ж с упреком младшим братьям,
Подумайте, как трудно подражать им!
Друзья театра! Вы пред кем должны
Испрашивать похвал иль снисхожденья
И пьесы, и актеры! Одобренья
Иль казни властью, вы облечены,
Лишь вы одни! И если путь ко славе
Порой сводился к суетной забаве
И нам краснеть случалось от стыда
За то, что вы терпели иногда,
И если сцена, падая, не смела
Дурному вкусу положить предела, -
То пожелаем, чтоб такой упрек
Никто отныне бросить нам не мог
Не без причин пятнавший нашу славу,
Чтоб тот укор теперь умолк по праву!
О, если рок вам суд над Драмой дал, -
Не нужно нам обманчивых похвал,
И пусть актер вновь гордым быть сумеет
И разум снова сценой завладеет!
Обычая так повелела сила -
От своего герольда получила;
Теперь он вам привет от сердца шлет;
Хотелось бы поэту, чтоб и вами
Он принят был с открытыми сердцами.
Вот занавес взвивается за мной;
Достоин будь же, Дрюри наш родной,
И прежних дней, и своего народа!
Британцы - наши судьи, вождь - Природа;
Себя мы льстим надеждой угодить,
А вам желаем долго здесь судить.
ЗАБЫТЬ ТЕБЯ! ЗАБЫТЬ ТЕБЯ!
Забыть тебя! Забыть тебя!
Пусть в огненном потоке лет
Позор преследует тебя,
Томит раскаяния бред!
И мне и мужу своему
Ты будешь памятна вдвойне:
Была ты неверна ему,
И демоном была ты мне.
К ВРЕМЕНИ
О Время! Все несется мимо,
Все мчится на крылах твоих:
Мелькают весны, медлят зимы,
Гоня к могиле всех живых.
Меня ты наделило, Время,
Судьбой нелегкою - а все ж
Гораздо легче жизни бремя,
Когда один его несешь!
Я тяжкой доли не пугаюсь
С тех пор, как обрели покой
Все те, чье сердце, надрываясь,
Делило б горести со мной.
Да будет мир и радость с ними!
А ты рази меня и бей!
Что дашь ты мне и что отнимешь?
Лишь годы, полные скорбей!
Удел мучительный смягчает
Твоей жестокой власти гнет:
Одни счастливцы замечают,
Как твой стремителен полет!
Пусть быстротечности сознанье
Над нами тучею висит:
Оно темнит весны сиянье,
Но скорби ночь не омрачит!
Как ни темно и скорбно было
Вокруг меня - мой ум и взор
Ласкало дальнее светило,
Стихии тьмы наперекор.
Но луч погас - и Время стало
Пустым мельканьем дней и лет:
Я только роль твержу устало,
В которой смысла больше нет!
Но заключительную сцену
И ты не в силах изменить:
Лишь тех, кто нам придет на смену,
Ты будешь мучить и казнить!
И, не страшась жестокой кары,
С усмешкой гнев предвижу твой,
Когда обрушишь ты удары
На хладный камень гробовой!
СОНЕТ К ДЖЕНЕВРЕ
Ты так бледна и так мила в печали,
Что, если вдруг веселье воспалит
Румянцем розы белые ланит,
Я грубый цвет их вынесу едва ли.
Еще молю, чтоб очи не сверкали,
Не то мой дерзкий взор познает стыд
И, обессилев, робость обнажит,
Как после бури - трепетные дали.
Хотя ресницы душу скрыли тенью,
Ты блещешь грустной нежностью своей,
Как серафим, несущий утешенье,
Но сам далекий от земных скорбей;
И я склоняюсь ниц в благоговенье
И оттого люблю еще сильней.
17 декабря 1813
ПОДРАЖАНИЕ ПОРТУГАЛЬСКОМУ
В кипенье нежности сердечной
Ты "жизнью" друга назвала:
Привет бесценный, если б вечно
Живая молодость цвела!
К могиле все летит стрелою;
И ты, меня лаская вновь,
Зови не "жизнью", а "душою",
Бессмертной, как моя любовь!
НА ПОСЕЩЕНИЕ ПРИНЦЕМ-РЕГЕНТОМ
КОРОЛЕВСКОГО СКЛЕПА
Клятвопреступники нашли здесь отдых вечный:
Безглавый Карл и Генрих бессердечный.
В их мрачном склепе меж надгробных плит
Король некоронованный стоит,
Кровавый деспот, правящий державой,
Властитель бессердечный и безглавый.
Подобно Карлу, верен он стране,
Подобно Генриху - своей жене.
Напрасна смерть! Бессилен суд небес!
Двойной тиран в Британии воскрес.
Два изверга извергнуты из гроба -
И в регенте соединились оба!
ОДА К НАПОЛЕОНУ БОНАПАРТУ
Expende Annibalem: - quot libras
in duce summo invenies?
Juvenal, Sat X {*}
{* Взвесим прах Ганнибала: много ль
окажется фунтов в грозном вожде? -
Ювенал.}
Император Непот был признан се-
натом, италийцами и жителями Гал-
лии; его громко славили за нравствен-
ные добродетели и за военные дарова-
ния; те, кому его правление обещало
какие-либо выгоды, пророчески возве-
щали восстановление всеобщего благо-
получия... Позорным отречением прод-
лил он свою жизнь лет на пять, кото-
рые провел в неопределенном положе-
нии полуимператора, полуизгнанника,
пока наконец...
Гиббон. История упадка и разру-
шения Римской империи
Все кончено! Вчера венчанный
Владыка, страх царей земных,
Ты нынче - облик безымянный!
Так низко пасть - и быть в живых!
Ты ль это, раздававший троны,
На смерть бросавший легионы?
Один лишь дух с высот таких
Был свергнут божией десницей:
Тот - ложно названный Денницей!
Безумец! Ты был бич над теми,
Кто выи пред тобой клонил.
Ослепший в яркой диадеме,
Другим открыть глаза ты мнил!
Ты мог бы одарять богато,
Но всем платил единой платой
За верность: тишиной могил.
Ты доказал нам, что возможно
Тщеславие в душе ничтожной.
Благодарим! Пример жестокий!
Он больше значит для веков,
Чем философии уроки,
Чем поученья мудрецов.
Отныне блеск военной власти
Не обольстит людские страсти,
Пал навсегда кумир умов.
Он был как все земные боги:
Из бронзы - лоб, из глины - ноги.
Веселье битв, их пир кровавый,
Громоподобный клич побед,
Меч, скипетр, упоенье славы,
То, чем дышал ты много лет,
Власть, пред которой мир склонился,
С которой гул молвы сроднился, -
Исчезло все, как сон, как бред.
А! Мрачный дух! Что за терзанье.
Твоей душе - воспоминанье!
Ты сокрушен, о сокрушитель!
Ты, победитель, побежден!
Бессчетных жизней повелитель
Молить о жизни принужден!
Как пережить позор всесветный?
Ты веришь ли надежде тщетной
Иль только смертью устрашен?
Но - пасть царем иль снесть паденье.
Твой выбор смел до отвращенья!
Грек, разломивший дуб руками,
Расчесть последствий не сумел:
Ствол сжался вновь, сдавил тисками
Того, кто был надменно смел.
К стволу прикован, тщетно звал он...
Лесных зверей добычей стал он...
Таков, и горше, твой удел!
Как он, ты вырваться не можешь,
И сам свое ты сердце гложешь!
Сын Рима, сердца пламень жгучий
Залив кровавою рекой,
Отбросил прочь свой меч могучий,
Как гражданин ушел домой.
Ушел в величии суровом,
С презрением к рабам, готовым
Терпеть владыку над собой.
Отверг венец он добровольно:
Для славы - этого довольно!
Испанец, властью небывалой,
Как ты, упившись до конца,
Оставил мир для кельи малой,
Сменил на четки блеск венца.
Мир ханжества и мир обмана
Не выше, чем престол тирана,
Но сам презрел он шум дворца,
Сам выбрал - рясу и обедни
Да схоластические бредни.
А ты! Ты медлил на престоле,
Из рук своих дал вырвать гром
По приказанью, поневоле
Простился ты с своим дворцом!
Ты был над веком злобный гений,
Но зрелище твоих падений
Багрит лицо людей стыдом.
Вот для кого служил подножьем
Мир, сотворенный духом божьим!
Кровь за тебя лилась потоком,
А ты своей так дорожил!
И пред тобой-то, как пред Роком,
Колена сонм князей клонил!
Еще дороже нам свобода
С тех пор, как злейший враг народа
Себя всемирно заклеймил!
Среди тиранов ты бесславен,
А кто из них с тобой был равен?
Тебя Судьба рукой кровавой
Вписала в летопись времен.
Лишь бегло озаренный славой,
Твой лик навеки омрачен.
Когда б ты пал, как царь, в порфире,
В веках грядущих мог бы в мире
Восстать другой Наполеон.
Но лестно ль - как звезда над бездной
Сверкнуть и рухнуть в мрак беззвездный?
На вес не то же ль: груда глины
И полководца бренный прах?
Нас Смерть равняет в час кончины,
Всех, всех на праведных весах.
Но хочешь верить, что в герое
Пылает пламя неземное,
Пленяя нас, внушая страх,
И горько, если смех презренья
Казнит любимца поколенья.
А та, цветок австрийский гибкий...
Такая ль доля снилась ей!
Она ль должна сносить с улыбкой
Все ужасы судьбы твоей!
Делить твои в изгнанье думы,
Твой поздний ропот, стон угрюмый,
О, с трона свергнутый злодей!
Когда она с тобою все же -
Всех диадем она дороже!
Сокрыв на Эльбу стыд и горе,
Следи с утесов волн стада.
Ты не смутишь улыбкой море:
Им не владел ты никогда!
В унынья час рукой небрежной
Отметь на отмели прибрежной,
Что мир свободен навсегда!
И стань примером жалкой доли,
Как древний "Дионисий в школе".
В твоей душе горит ли рана?
Что за мечтами ты томим
В железной клетке Тамерлана?
Одной, одной: "Мир был моим!
Иль ты, как деспот Вавилона,
Утратил смысл с утратой трона?
Иначе как же быть живым
Тому, кто к цели был так близко,
Так много мог - и пал так низко!
О, если б ты, как сын Япета,
Бесстрашно встретил вихри гроз,
С ним разделив на крае света
Знакомый коршуну утес!
А ныне над твоим позором
Хохочет тот с надменным взором,
Кто сам паденья ужас снес,
Остался в преисподней твердым,
И умер бы, - будь смертен, - гордым!
Был день, был час: вселенной целой
Владели галлы, ими - ты.
О, если б в это время смело
Ты сам сошел бы с высоты!
Маренго ты б затмил сиянье!
Об этом дне воспоминанье
Все пристыдило б клеветы,
Вокруг тебя рассеяв тени,
Светя сквозь сумрак преступлений!
Но низкой жаждой самовластья
Твоя душа была полна.
Ты думал: на вершину счастья
Взнесут пустые имена!
Где ж пурпур твой, поблекший ныне?
Где мишура твоей гордыни:
Султаны, ленты, ордена?
Ребенок бедный! Жертва славы!
Скажи, где все твои забавы?
Но есть ли меж великих века,
На ком покоить можно взгляд,
Кто высит имя человека,
Пред кем клеветники молчат?
Да, есть! Он - первый, он - единый!
И зависть чтит твои седины,
Американский Цинциннат!
Позор для племени земного,
Что Вашингтона нет другого!
РОМАНС
Заветное имя сказать, начертать
Хочу - и не смею молве нашептать.
Слеза жжет ланиту - и выдаст одна,
Что в сердце немая таит глубина.
Так скоро для страсти, для мира сердец
Раскаяньем поздно положен конец
Блаженству - иль пыткам?.. Не нам их заклясть:
Мы рвем их оковы - нас сводит их власть.
Пей мед; преступленья оставь мне полынь!
Мой идол, прости меня! Хочешь - покинь!
Но сердце любви не унизит вовек:
Твой раб я, - не сломит меня человек.
И в горькой кручине пребуду я тверд:
Смирен пред тобой и с надменными горд.
Забвенье с тобой - иль у ног все миры?..
Мгновенье с тобой все вместило дары!
И вздох твой единый дарит и мертвит
И вздох твой единый дарит и живит.
Бездушными буду за душу судим:
Не им твои губы ответят, - моим!
4 мая 1814
СОЧУВСТВЕННОЕ ПОСЛАНИЕ САРРЕ, ГРАФИНЕ ДЖЕРСЕЙ, ПО ПОВОДУ ТОГО, ЧТО ПРИНЦРЕГЕНТ
ВОЗВРАТИЛ ЕЕ ПОРТРЕТ м-с МИ
Когда торжественно тщеславный кесарь Рима,
Пред кем склонялась чернь с враждой непримиримой,
Открыл перед толпой святыню славных дней,
Все статуи святых и доблестных мужей, -
Что более всего приковывало зренье?
Что взорам пристальным внушало изумленье
При этом зрелище? Чьих черт не видно тут?
Нет изваяния того, чье имя - Брут!
Все помнили его, - толпа его любила,
Его отсутствие - залогом правды было;
Оно вплело в венец, для славы, больше роз,
Чем мог вплести гигант и золотой колосс.
Так точно, если здесь, графиня, наше зренье
Твоих прекрасных черт лишилось в изумленьи,
В прелестном цветнике красавиц остальных,
Чья красота бледна пред солнцем черт твоих;
Когда седой старик - поистине наследник
Отцовского венца и королевских бредней, -
Когда развратный взор и вялый дух слепца
Отвыкли без труда от твоего лица, -
Пусть на его плечах позор безвкусья; рамы -
Где тьма красивых лиц и нет прекрасной дамы!
Нас утешает мысль, - когда уж лучше нет, -
Мы сохраним сердца, утратив твой портрет.
Под сводом зал его - какая нам отрада?
В саду, где все цветы, - и нет царицы сада;
Источник мертвых вод, где нет живых ключей;
И небо звездное, где Дианы нет лучей.
Уж не плениться нам такою красотою,
Не глядя на нее, летим к тебе мечтою;
И мысли о тебе нас больше восхитят,
Чем все, что может здесь еще пленить наш взгляд.
Сияй же красотой в небесной выси синей,
Всей кротостью твоей и правильностью линий,
Гармонией души и прелестью светла,
И взором радостным, и ясностью чела,
И темнотой кудрей - под сенью их смолистой
Еще белей чела сияет очерк чистый, -
И взорами, где жизнь играет и влечет,
И отдыха очам плененным не дает,
И заставляет вновь искать за их узором
Все новые красы - награду долгим взорам;
Но ослепительна, быть может, и ярка
Такая красота для зренья старика;
Так, - долго нужно ждать, чтоб цвет поблек весенний,
Чтоб нравиться ему - больной и хилой тени,
Больному цинику, в ком скуки хлад слепой,
Чей взор завистливо минует образ твой,
Кто жалкий дух напряг, соединив в себе
Всю ненависть слепца к свободе и к тебе.
29 мая 1814
ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ
ОНА ИДЕТ ВО ВСЕЙ КРАСЕ
Она идет во всей красе -
Светла, как ночь ее страны.
Вся глубь небес и звезды все
В ее очах заключены,
Как солнце в утренней росе,
Но только мраком смягчены.
Прибавить луч иль тень отнять -
И будет уж совсем не та
Волос агатовая прядь,
Не те глаза, не те уста
И лоб, где помыслов печать
Так безупречна, так чиста.
А этот взгляд, и цвет ланит,
И легкий смех, как всплеск морской,
Все в ней о мире говорит.
Она в душе хранит покой
И если счастье подарит,
То самой щедрою рукой!
12 июня 1814
x x x
Убита в блеске красоты!
Да спит легко под вечной сенью,
Да сблизят вешние цветы
Над ней прозрачные листы
И кипарис овеет тенью.
Печаль у синих этих вод
Помедлит с горькой, смутной думой,
Вздохнет - и тихо отойдет...
Безумец! Разве твой приход
Смутит могилы сон угрюмый!
Мы знаем: Смерть не слышит нас,
Не видит наших потрясений.
Но разве это в грустный час
Удержит нас от слез и пеней?
Ты говоришь: забудь! Но сам
Ты бледен, ты готов к слезам.
ДУША МОЯ МРАЧНА
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез -
Они растают и прольются.
Пусть будет песнь твоя дика. - Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал - теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный.
ТЫ ПЛАЧЕШЬ
Ты плачешь - светятся слезой
Ресницы синих глаз.
Фиалка, полная росой,
Роняет свой алмаз.
Ты улыбнулась - пред тобой
Сапфира блеск погас:
Его затмил огонь живой,
Сиянье синих глаз.
Вечерних облаков кайма
Хранит свой нежный цвет,
Когда весь мир объяла тьма
И солнца в небе нет.
Так в глубину душевных туч
Твой проникает взгляд:
Пускай погас последний луч -
В душе горит закат.
ТЫ КОНЧИЛ ЖИЗНИ ПУТЬ...
Ты кончил жизни путь, герой!
Теперь твоя начнется слава,
И в песнях родины святой
Жить будет образ величавый,
Жить будет мужество твое,
Освободившее ее.
Пока свободен твой народ,
Он позабыть тебя не в силах.
Ты пал! Но кровь твоя течет
Не по земле, а в наших жилах;
Отвагу мощную вдохнуть
Твой подвиг должен в нашу грудь.
Врага заставим мы бледнеть,
Коль назовем тебя средь боя;
Дев наших хоры станут петь
О смерти доблестной героя;
Но слез не будет на очах:
Плач оскорбил бы славный прах.
ВИДЕНИЕ ВАЛТАСАРА
Царь на троне сидит;
Перед ним и за ним
С раболепством немым
Ряд сатрапов стоит.
Драгоценный чертог
И блестит и горит,
И земной полубог
Пир устроить велит.
Золотая волна
Дорогого вина
Нежит чувства и кровь;
Звуки лир, юных дев
Сладострастный напев
Возжигают любовь.
Упоен, восхищен,
Царь на троне сидит -
И торжественный трон
И блестит и горит...
Вдруг - неведомый страх
У царя на челе
И унынье в очах,
Обращенных к стене.
Умолкает звук лир
И веселых речей,
И расстроенный пир
Видит (ужас очей!):
Огневая рука
Исполинским перстом
На стене пред царем
Начертала слова...
И никто из мужей,
И царевых гостей,
И искусных волхвов
Силы огненных слов
Изъяснить не возмог.
И земной полубог
Омрачился тоской...
И еврей молодой
К Валтасару предстал
И слова прочитал:
Мани, фекел, фарес!
Вот слова на стене,
Волю бога с небес
Возвещают оне.
Мани значит: монарх,
Кончил царствовать ты!
Град у персов в руках -
Смысл, середней черты;
Фарес - третье - гласит:
Ныне будешь убит!..
Рек - исчез... Изумлен,
Царь не верит мечте.
Но чертог окружен
И... он мертв на щите!..
СОЛНЦЕ БЕССОННЫХ
Бессонных солнце, скорбная звезда,
Твой влажный луч доходит к нам сюда.
При нем темнее кажется нам ночь,
Ты - память счастья, что умчалось прочь.
Еще дрожит былого смутный свет,
Еще мерцает, но тепла в нем нет.
Полночный луч, ты в небе одинок,
Чист, но безжизнен, ясен, но далек!..
x x x
У вод вавилонских, печалью томимы,
В слезах мы сидели, тот день вспоминая,
Как враг разъяренный по стогнам Солима
Бежал, все мечу и огню предавая.
Как дочери наши рыдали! Оне
Рассеяны ныне в чужой стороне...
Свободные волны катились спокойно...
"Играйте и пойте!" - враги нам сказали.
Нет, нет! Вавилона сынов недостойно,
Чтоб наши им песни святые звучали;
Рука да отсохнет у тех, кто врагам
На радость ударит хоть раз по струнам!
Повесили арфы свои мы на ивы.
Свободное нам завещал песнопенье
Солим, как его совершилось паденье;
Так пусть же те арфы висят молчаливы:
Вовек не сольете со звуками их,
Гонители наши, вы песен своих!
15 января 1813
ПОРАЖЕНИЕ СЕННАХЕРИБА
Ассирияне шли, как на стадо волки,
В багреце их и в злате сияли полки,
И без счета их копья сверкали окрест,
Как в волнах галилейских мерцание звезд.
Словно листья дубравные в летние дни,
Еще вечером так красовались они;
Словно листья дубравные в вихре зимы,
Их к рассвету лежали рассеяны тьмы.
Ангел смерти лишь на ветер крылья простер
И дохнул им в лицо - и померкнул их взор,
И на мутные очи пал сон без конца,
И лишь раз поднялись и остыли сердца.
Вот расширивший ноздри повергнутый конь,
И не пышет из них гордой силы огонь,
И как хладная влага на бреге морском,
Так предсмертная пена белеет на нем.
Вот и всадник лежит, распростертый во прах,
На броне его ржа и роса на власах;
Безответны шатры, у знамен ни раба,
И не свищет копье, и не трубит труба.
И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,
И во храме Ваала низвержен кумир,
И народ, не сраженный мечом до конца,
Весь растаял, как снег, перед блеском творца!
Сихэм, 17 февраля 1815
РОМАНС
О Lachrymarum fons, tenero sacros
Ducentium ortus ex animo: quater
Felix! in imo qui scatentem
Pectore te, pia Nympha, sensit.
Gray, Poemata {*}.
Какая радость заменит былое светлых чар,
Когда восторг былой истлел и отпылал пожар?
И прежде чем с ланит сбежал румянец юных лет,
Чувств первых, иссушен, поник в душе стыдливый цвет.
И тех, что носятся в волнах с обрывками снастей, -
Ветр буйный мчит на риф вины иль в океан страстей.
И коль в крушеньи счастья им остался цел магнит, -
Ах, знать к чему, где скрылся брег, что их мечты маниn?
Смертельный холод их объял, мертвей, чем Смерть сама:
К чужой тоске душа глуха, в своей тоске нема.
Где слез ключи? Сковал мороз волну живых ключей!
Блеснет ли взор - то светлый лед лучится из очей.
Сверкает ли речистый ум улыбчивой рекой
В полночный час, когда вотще душа зовет покой, -
То дикой силой свежий плющ зубцы руин обвил:
Так зелен плющ! - так остов стен под ним и сер, и хил!
Когда б я чувствовал, как встарь, когда б я был - что
был,
И плакать мог над тем, что рок - умчал и я - забыл!
Как сладостна в степи сухой и мутная струя, -
Так слез родник меня б живил в пустыне бытия!
Март 1815
{* О, источник слез, двести священных восходов из нежной души;
четырежды счастлив тот, кто чувствует в самой глубине сердца тебя, о чистая
нимфа. Грей. Поэма (лат.).}
НА БЕГСТВО НАПОЛЕОНА С ОСТРОВА ЭЛЬБЫ
Прямо с Эльбы в Лион! Города забирая,
Подошел он, гуляя, к парижским стенам -
Перед дамами вежливо шляпу снимая
И давая по шапке врагам!
27 марта 1815
ОДА С ФРАНЦУЗСКОГО
О Ватерлоо! Мы не клянем
Тебя, хоть на поле твоем
Свобода кровью истекла:
Та кровь исчезнуть не могла.
Как смерч из океанских вод,
Она из жгучих ран встает,
Сливаясь в вихре горних сфер
С твоей, герой Лабэдойер
(Под мрачной сенью тяжких плит
"Отважнейший из храбрых" спит).
Багровой тучей в небо кровь
Взметнулась, чтоб вернуться вновь
На землю. Облако полно,
Чревато грозами оно,
Все небо им обагрено;
В нем накопились гром и свет
Неведомых грядущих лет;
В нем оживет Полынь-звезда,
В ветхозаветные года
Вещавшая, что в горький век
Нальются кровью русла рек.
Под Ватерлоо Наполеон
Пал - но не вами сломлен он!
Когда, солдат и гражданин,
Внимал он голосу дружин
И смерть сама щадила нас -
То был великой славы час!
Кто из тиранов этих мог
Поработить наш вольный стан,
Пока французов не завлек
В силки свой собственный тиран,
Пока, тщеславием томим,
Герой не стал царем простым?
Тогда он пал - так все падут,
Кто сети для людей плетут!
А ты, в плюмаже снежно-белом
(С тобой покончили расстрелом),
Не лучше ль было в грозный бой
Вести французов за собой,
Чем горькой кровью и стыдом
Платить за право быть князьком,
Платить за титул и за честь
В обноски княжьей власти влезть!
О том ли думал ты, сквозь сечу
Летя на гневном скакуне,
Подобно яростной волне,
Бегущей недругам навстречу?
Мчался ты сквозь вихрь сраженья,
Но не знал судьбы решенья,
Но не знал, что раб, смеясь,
Твой плюмаж затопчет в грязь!
Как лунный луч ведет волну,
Так влек ты за собой войну,
Так в пламя шли твои солдаты,
Седыми тучами объяты,
Сквозь дым густой, сквозь едкий дым
Шагая за орлом седым,
И сердца не было смелей
Среди огня, среди мечей!
Там, где бил свинец разящий,
Там, где падали все чаще
Под знаменами героя;
Близ французского орла
(Сила чья в разгаре боя
Одолеть его могла,
Задержать полет крыла?),
Там, где вражье войско смято,
Там, где грянула гроза, -
Там встречали мы Мюрата:
Ныне он смежил глаза!
По обломкам славы шагает враг,
Триумфальную арку повергнув в прах;
Но когда бы с мечом
Встала Вольность потом,
То она бы стране
Полюбилась вдвойне.
Французы дважды за такой
Урок платили дорогой:
Наполеон или Капет -
В том для страны различья нет,
Ее оплот - людей права,
Сердца, в которых честь жива,
И Вольность - бог ее нам дал,
Чтоб ей любой из нас дышал,
Хоть тщится Грех ее порой
Стереть с поверхности земной;
Стереть безжалостной рукой
Довольство мира и покой,
Кровь наций яростно струя
В убийств бескрайние моря.
Но сердца всех людей
В единенье сильней -
Где столь мощная сила,
Чтоб сплоченных сломила?
Уже слабеет власть мечей,
Сердца забились горячей;
Здесь, на земле, среди народа
Найдет наследников свобода:
Ведь нынче те, что в битвах страждут,
Ее сберечь для мира жаждут;
Ее приверженцы сплотятся,
И пусть тираны не грозятся:
Прошла пора пустых угроз -
Все ближе дни кровавых слез!
ЗВЕЗДА ПОЧЕТНОГО ЛЕГИОНА
Звезда отважных! На людей
Ты славу льешь своих лучей;
За призрак лучезарный твой
Бросались миллионы в бой;
Комета, Небом рождена,
Что ж гаснет на Земле она?
Бессмертие - в огне твоем,
Героев души светят в нем,
И рокот славных ратных дел
Твоею музыкой гремел;
Вулкан, горящий над землей,
Ты жгла лучами взор людской,
И твой поток, кровав и ал,
Как лава, царства затоплял;
Ты потрясала шар земной,
Пространство озарив грозой,
И солнце затмевала ты,
Его свергая с высоты.
Сверкая, радуга растет,
Взойдя с тобой на небосвод;
Из трех цветов она слита,
Божественны ее цвета;
Свободы жезл их сочетал
В бессмертный неземной кристалл.
Цвет алых солнечных лучей,
Цвет синих ангельских очей
И покрывала белый цвет,
Которым чистый дух одет, -
В соединенье трех цветов
Сияла ткань небесных снов.
Звезда отважных! Ты зашла,
И снова побеждает мгла.
Но кто за Радугу свобод
И слез и крови не прольет?
Когда не светишь ты в мечтах,
Удел наш - только тлен и прах.
И веяньем Свободы свят
Немых могил недвижный ряд.
Прекрасен в гордой смерти тот,
Кто в войске Вольности падет.
Мы скоро сможем быть всегда
С тобой и с ними, о Звезда!
ПРОЩАНИЕ НАПОЛЕОНА
(С французского)
Прощай, о страна, над которой восстала
Тень славы моей, что росла без границ!
В анналы твои моя доблесть вписала
Немало блестящих и мрачных страниц.
Когда, завлеченный побед метеором,
Свернувши с пути, проиграл я войну,
Меня трепетали народы, которым
Был страшен я даже в позорном плену.
Прощай же, о Франция! Венчан тобою,
Тебя превратил я в бесценный алмаз;
Ты пала, подкошена трудной борьбою,
С тобою расстаться я должен сейчас.
Сердца ветеранов отчаянье ранит,
Хотя одолели мы множество бед;
Орел мой, орел мой уже не воспрянет
К высокому солнцу, к светилу побед.
Прощай же, о край мой! Но если свободы
Ты снова услышишь знакомый призыв -
Фиалок надежды увядшие всходы
Ты вновь оживишь, их слезой оросив.
Меня призовешь ты для гордого мщенья,
Всех недругов наших смету я в борьбе,
В цепи, нас сковавшей, есть слабые звенья:
Избранником снова вернусь я к тебе!
25 июля 1815, Лондон
ПРОСТИ
Была пора - они любили,
Но их злодеи разлучили;
А верность с правдой не в сердцах
Живут теперь, но в небесах.
Навек для них погибла радость;
Терниста жизнь, без цвета младость,
И мысль, что розно жизнь пройдет,
Безумства яд им в душу льет...
Но в жизни, им осиротелой,
Уже обоим не сыскать,
Чем можно б было опустелой
Души страданья услаждать.
Друг с другом розно, а тоскою
Сердечны язвы все хранят,
Так два расторгнутых грозою
Утеса мрачные стоят:
Их бездна моря разлучает
И гром разит и потрясает,
Но в них ни гром, ни вихрь, ни град,
Ни летний зной, ни зимний хлад
Следов того не истребили,
Чем некогда друг другу были.
Колридж. Кристобел
Прости! И если так судьбою
Нам суждено - навек прости!
Пусть ты безжалостна - с тобою
Вражды мне сердца не снести.
Не может быть, чтоб повстречала
Ты непреклонность чувства в том,
На чьей груди ты засыпала
Невозвратимо-сладким сном!
Когда б ты в ней насквозь узрела
Все чувства сердца моего,
Тогда бы, верно, пожалела,
Что столько презрела его.
Пусть свет улыбкой одобряет
Теперь удар жестокий твой:
Тебя хвалой он обижает,
Чужою купленной бедой.
Пускай я, очернен виною,
Себя дал право обвинять,
Но для чего ж убит рукою,
Меня привыкшей обнимать?
И верь, о, верь! Пыл страсти нежной
Лишь годы могут охлаждать:
Но вдруг не в силах гнев мятежный
От сердца сердце оторвать.
Твое то ж чувство сохраняет;
Удел же мой - страдать, любить,
И мысль бессменная терзает,
Что мы не будем вместе жить.
Печальный вопль над мертвецами
С той думой страшной как сравнять?
Мы оба живы, но вдовцами
Уже нам день с тобой встречать.
И в час, как нашу дочь ласкаешь,
Любуясь лепетом речей,
Как об отце ей намекаешь?
Ее отец в разлуке с ней.
Когда ж твой взор малютка ловит, -
Ее целуя, вспомяни
О том, тебе кто счастья молит,
Кто рай нашел в твоей любви.
И если сходство в ней найдется
С отцом, покинутым тобой,
Твое вдруг сердце встрепенется,
И трепет сердца - будет мой.
Мои вины, быть может, знаешь,
Мое безумство можно ль знать?
Надежды - ты же увлекаешь:
С тобой увядшие летят.
Ты потрясла моей душою;
Презревший свет, дух гордый мой
Тебе покорным был; с тобою
Расставшись, расстаюсь с душой!
Свершилось все - слова напрасны,
И нет напрасней слов моих;
Но в чувствах сердца мы не властны,
И нет преград стремленью их.
Прости ж, прости! Тебя лишенный,
Всего, в чем думал счастье зреть,
Истлевший сердцем, сокрушенный,
Могу ль я больше умереть?
СТАНСЫ
Ни одна не станет в споре
Красота с тобой.
И, как музыка на море,
Сладок голос твой!
Море шумное смирилось,
Будто звукам покорилось,
Тихо лоно вод блестит,
Убаюкан, ветер спит.
На морском дрожит просторе
Луч луны, блестя.
Тихо грудь вздымает море,
Как во сне дитя.
Так душа полна вниманья,
Пред тобой в очарованье;
Тихо все, но полно в ней,
Будто летом зыбь морей.
28 марта [1816]
НАДПИСЬ НА ОБОРОТЕ РАЗВОДНОГО АКТА В АПРЕЛЕ 1816 г.
Ты поклялась, потупи взор,
Что любишь, что ты мне верна!
Один лишь год прошел с тех пор -
И вот словам твоим цена!
СТАНСЫ К АВГУСТЕ
Когда был страшный мрак кругом,
И гас рассудок мой, казалось,
Когда надежда мне являлась
Далеким бледным огоньком;
Когда готов был изнемочь
Я в битве долгой и упорной,
И, клевете внимая черной,
Все от меня бежали прочь;
Когда в измученную грудь
Вонзались ненависти стрелы,
Лишь ты во тьме звездой блестела
И мне указывала путь.
Благословен будь этот свет
Звезды немеркнувшей, любимой,
Что, словно око серафима,
Меня берег средь бурь и бед.
За тучей туча вслед плыла,
Не омрачив звезды лучистой;
Она по небу блеск свой чистый,
Пока не скрылась ночь, лила.
О, будь со мной! учи меня
Иль смелым быть иль терпеливым:
Не приговорам света лживым, -
Твоим словам лишь верю я!
Как деревцо стояла ты,
Что уцелело под грозою,
И над могильною плитою
Склоняет верные листы.
Когда на грозных небесах
Сгустилась тьма и буря злая
Вокруг ревела, не смолкая,
Ко мне склонилась ты в слезах.
Тебя и близких всех твоих
Судьба хранит от бурь опасных.
Кто добр - небес достоин ясных;
Ты прежде всех достойна их.
Любовь в нас часто ложь одна;
Но ты измене не доступна,
Неколебима, неподкупна,
Хотя душа твоя нежна.
Все той же верой встретил я
Тебя в дни бедствий, погибая,
И мир, где есть душа такая,
Уж не пустыня для меня.
ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящий раздел вошли стихотворения из числа написанных Байроном во
время двухлетнего путешествия (1809-1811) и из написанных им на родине с
1812 года по 25 апреля 1816, то есть до того, как поэт навсегда покинул
Англию. В этот период шло становление Байрона как поэта-романтика.
Девушка из Кадикса. Впервые - Собрание сочинений в 17 томах, Лондон,
Меррей, 1832-1833.
Первоначально Байрон предполагал включить стихотворение в первую песнь
"Чайльд-Гарольда", но затем заменил его другим - "Инесе", более отвечающим
по своему настроению строфам, между которыми оно помещено (84-85).
В альбом. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание, 1812.
Стихи посвящены Флоренс Спенсер Смит, вдове английского дипломата, с
которой Байрон познакомился на Мальте. Биография Флоренс Смит была богата
событиями и приключениями, и Байрон в письме к матери от 15 сентября 1809
года называет ее "совершенно необыкновенной женщиной".
Стансы, написанные при проходе мимо Амвракийского залива. Впервые -
"Чайльд-Гарольд", первое издание, 1812.
Стихи посвящены Флоренс Смит. См. прим. к предыдущему стихотворению.
Стихи, написанные после пересечения вплавь Дарданелл между Сестосом и
Абидосом. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание, 1812.
3 мая 1810 г. Байрон переплыл пролив Дарданеллы. В примечании к
стихотворению он пишет: "...лейтенант Экенхед и автор этих стихов переплыли
с европейского берега на азиатский, впрочем, правильней будет сказать из
Абидоса в Сестос".
Леандр - имя юноши из древнегреческого мифа, в котором говорится о том,
как Леандр переплывал Геллеспонт (древнее название Дарданелл) из Абидоса в
Сестос, чтобы видеться со своей возлюбленной Геро. Геро зажигала огонь
маяка, на свет которого плыл Леандр. Но однажды огонь погас, и Леандр
утонул.
Афинской девушке. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание, 1812.
Стихотворение, вероятно, посвящено Терезе - старшей дочери вдовы
английского вице-консула в Афинах Теодоры Макри. Байрон жил у нее в доме во
время пребывания в Афинах.
Эпитафия самому себе. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона", т. 1, 1830.
В письме к поэту Ходжсону от 3 октября 1810 года Байрон писал, что в
результате лечения Романелли он был близок к тому, чтобы "испустить дух", и
"в этом состоянии написал эпитафию", и добавлял: "Но природа и Иов в
отместку за мои сомнения побороли Романелли...".
Песня греческих повстанцев. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание,
1812.
В примечании к песне Байрон указывает, что это - "перевод песни
греческого поэта Рига, который стремился сделать Грецию революционной, но
потерпел неудачу". Ригас Велестинлис Фереос Констандинос (ок. 1757-1798) -
греческий революционный демократ, поэт. Ригас организовал в Вене тайное
революционное общество "Этерия", развивал идею братства и равенства всех
балканских народов и идею создания демократического государства "Греческая
республика". В 1797 году был арестован австрийской полицией, выдан турецким
властям, в 1798-м - казнен.
Стихи, написанные при расставании. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое
издание, 1812.
Прощание с Мальтой. Впервые - сб. стихотворений Байрона, изданный У.
Хоуном под названием "Стихотворения об обстоятельствах его домашней жизни",
Лондон, шестое издание, 1816.
...миссис Фрейзер... - Сьюзен Фрейзер, автор книги "Камилла де Флориан
и другие стихотворения. Соч. жены офицера", вышедшей в 1809 году.
Перевод греческой песни. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание,
1812.
К стихотворению дано примечание автора: "Переведенная песня пользуется
большой популярностью среди молодых афинских девушек всех слоев населения.
Каждый куплет они поют по очереди, а припев подхватывают все вместе. Я часто
ее слушал на наших "xopoi" (хоровое пение. - Р. У.) зимой 1810/11 года.
Напев ее грустный и красивый".
К Тирзе. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание, 1812.
Личность женщины по имени Тирза, которую знал Байрон, достоверно
неизвестна. В рукописи стихотворение названо "На смерть Тирзы",
Решусь, пора освободиться. Впервые - "Чайльд-Гарольд", первое издание,
1812. В последующих изданиях это стихотворение публиковалось под названием
"К Тирзе". См. прим. к предыдущему стихотворению.
Ода авторам билля, направленного против разрушителей станков. Впервые -
газ. "Морнинг кроникл", 1812, 2 марта.
Подробнее о билле см. вступительную статью (т. 1) и прим. к "Речи
Байрона...", наст. тома.
Строки к плачущей леди. Впервые - газ. "Морнинг кроникл", 1812, 7
марта.
...дочь несчастных королей... - принцесса Шарлотта, дочь
принца-регента, будущего английского короля Георга IV.
Адрес, читанный на открытии театра Дрюри-Лейн в субботу 10 октября 1812
года. Впервые - газ. "Морнинг кроникл", 1812, 12 октября.
Подробнее об этом стихотворении "см. вступительную статью, т. 1 наст.
изд.
Забыть тебя! Забыть тебя! Впервые - Т. Медвин. "Разговоры с лордом
Байроном", 1824.
Стихотворение посвящено Каролине Лэм, жене Уильяма Лэма, политического
деятеля. Роман Байрона с леди Каролиной Лэм относится к 1812 году.
К Времени. Впервые - "Чайльд-Гарольд, седьмое издание, 1814.
Сонет к Дженевре. Впервые - "Корсар", второе издание, 1814.
Предполагается, что стихи посвящены Френсис Уэддербери Уэбстер.
Подражание португальскому. Впервые - "Чайльд-Гарольд", седьмое издание,
1814.
На посещение принцем-регентом королевского склепа. Впервые - Собрание
сочинений в 6 томах, Париж, 1819 (на англ. языке).
Стихотворение до публикации распространялось в списках в различных
кругах читателей. В письме к Муру от 12 марта 1814 года Байрон писал: "Не
могу понять, как принимается Склеп, но он таков, каков есть. Он слишком
угрюмый, но, если говорить правду, мои сатиры не очень забавны..." На что
Мур отвечал: "Ваши строки о телах Карла и Генриха расхватываются с
удивительной жадностью..."
Безглавый Карл - Карл I, английский король (1600-1649). Во время
английской буржуазной революции был низложен и казнен (обезглавлен).
Генрих бессердечный - Генрих VIII.
Король некоронованный - принц-регент Англии в 1811-1820 гг., с 1820
года английский король Георг IV.
Ода к Наполеону Бонапарту, Впервые, неполностью (16 строф), - отдельным
изданием, без указания автора, 1814. Полностью в Собрании сочинений
(17-томное издание).
Ода была написана сразу же после того, как пришло известие об отречении
Наполеона от престола.
Сын Рима - Сулла (138-78 до н. э.), римский полководец, консул в 88 г.
до н. э.
Испанец, властью небывалой... - Карл V (1500-1558), император Священной
римской империи (1519-1556), испанский король под именем Карлоса I
(1516-1556). Отрекся от престола и удалился в монастырь.
...древний "Дионисий..." - Дионисий Младший (395-335 до н. э.), тиран
Сиракуз (Сицилия), изгнанный в 344 г.; бежал в Коринф и открыл там школу.
Сын Япета - Прометей.
Романс. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона",
т. 1, 1830. В подлиннике название стихотворения - "Стансы для музыки".
Сочувственное послание Сарре, графине Джерсей... Впервые - газ.
"Чемпион", 1814, 31 июля.
Стихи были напечатаны без ведома Байрона.
Джерсей (Джерси), Сарра - близкий друг Байрона.
Ми, Анна (1775?-1851) - английская художница, писавшая портреты
известных красавиц по заказу принца-регента.
Еврейские мелодии. Впервые - "Еврейские мелодии", текст Байрона, музыка
И. Брегема и И. Натана. Лондон, 181Ь, В этом же году отдельным изданием
(Лондон, Меррей).
Цикл "Еврейские мелодии" состоит из 24 стихотворений, из них "У вод
вавилонских..." дано в двух вариантах. В наст. изд. включен вариант 1813
года.
Валтасар - сын последнего царя Вавилонии Набонида. Погиб в 539 году до
н. э. при взятии Вавилона персами. По библейскому преданию, во время пира во
дворце Валтасара таинственная рука начертала на стене слова, которые пророк
Даниил растолковал как предсказание гибели Валтасару.
Сеннахериб - ассирийский царь (705-681 до н. э.).
Романс. Впервые - сб. "Стихотворения", Лондон, Меррей, 1816. В
подлиннике название стихотворения "Стансы для музыки".
На бегство Наполеона с острова Эльбы. Впервые - Томас Мур. "Жизнь,
письма и дневники лорда Байрона", т. 1, 1830.
Ода с французского. Впервые - газ. "Морнинг кроникл", 1816, 15 марта.
Лабэдойер, Шарль (1786-1815), граф, один из первых перешел со своим
полком на сторону Наполеона во время "Ста дней". После падения Наполеона был
предан суду и казнен.
"Отважнейший из храбрых" - Ней, Мишель (1769-1815), маршал Франции.
После "Ста дней" расстрелян Бурбонами.
А ты, в плюмаже снежно-белом... - Имеется в виду маршал Франции Иоахим
Мюрат (1767-1815), сподвижник Наполеона, участник всех наполеоновских войн.
Расстрелян Бурбонами.
Звезда Почетного легиона. Впервые - газ. "Экзаминер", 1816, 7 апреля, с
подзаголовком "С французского".
Звезда Почетного легиона - французский орден Почетного легиона,
учрежденный Наполеоном 19 мая 1802 г.
Прощание Наполеона. Впервые - газ. "Экзаминер", 1815. 30 июля.
С целью отвести от газет обвинение в нелояльности к правительству
стихотворению был дан подзаголовок "С французского" и предпосланы следующие
строки: "Нам нет необходимости объяснять читателям, что наша точка зрения не
вполне совпадает с этими вдохновенными строками. Да и сам автор говорил нам,
что они скорее выражают чувства того, кто их произносит, а не его
собственные".
Прости. Впервые - сборник стихотворений Байрона, изданный У. Хоуном под
названием "Стихотворения об обстоятельствах его домашней жизни", первое
издание, Лондон, 1816.
Написано в период разрыва с женой и посвящено поэтом леди Байрон.
Стихотворение было перепечатано 14 апреля 1816 года торийской газетой
"Чемпион". Издатель газеты, публикуя стихотворение, писал, что при оценке
политических сочинений поэта необходимо иметь в виду его отношение к своему
"моральному и семейному долгу". Газета дала ход травле поэта и вместе с тем
раскрыла ее политический характер. Стихотворение стали перепечатывать другие
газеты.
Стансы. Впервые - сб. "Стихотворения", Лондон, Меррей, 1816.
Надпись на обороте разводного акта в апреле 1816 г. Впервые - Собрание
сочинений в 6 томах, Лондон, Меррей, 1831.
Стансы к Августе. Впервые - сб. "Стихотворения", Лондон, Меррей, 1816.
Это последнее стихотворение, написанное поэтом в Англии. Байрон вручил
его своему издателю Меррею 12 апреля 1816 года.
Р. Усманова
Девушка из Кадикса. Перевод Л. Мея
В альбом. Перевод М. Лермонтова
Стансы, написанные при проходе мимо Амвракийского зализа. Перевод Т.
Щепкиной-Купгрник
Стихи, написанные после пересечения вплавь Дарданелл между Сестосом и
Абидосом. Перевод И. Пузанова
Афинской девушке. Перевод Л. Мея
Эпитафия самому себе. Перевод А. Арго
Песня греческих повстанцев. Перевод С. Маршака
Стихи, написанные при расставании. Перевод А. Сергеева
Прощание с Мальтой. Перевод А. Сергеева
Перевод греческой песни. Перевод В. Иванова
К Тирзе. Перевод В. Левика
Решусь, пора освободиться. Перевод Ивана Козлова
Ода авторам билля, направленного против разрушителей станков. Перевод
О. Чюминой
Строки к плачущей леди. Перевод А. Арго
Адрес, читанный на открытии театра Дрюри-Лейн в субботу 10 октября 1812
года. Перевод Н. Холодковского
Забыть тебя! Забыть тебя! Перевод В. Иванова
К Времени. Перевод Т. Гнедич
Сонет к Дженевре. Перевод А. Сергеева
Подражание португальскому. Перевод Ивана Козлова
На посещение принцем-регентом королевского склепа. Перевод С. Маршака
Ода к Наполеону Бонапарту. Перевод В. Брюсова
Романс. ("Заветное имя сказать, начертать..."). Перевод Вяч. Иванова
Сочувственное послание Сарре, графине Джерсей, по поводу того, что
принц-регент возвратил ее портрет м-с Ми. Перевод А. Блока
Еврейские мелодии
Она идет во всей красе. Перевод С. Маршака
"Убита в блеске красоты!.." Перевод В. Левика
Душа моя мрачна. Перевод М. Лермонтова
Ты плачешь. Перевод С. Маршака
Ты кончил жизни путь... Перевод А. Плещеева
Видение Валтасара. Перевод А. Полежаева
Солнце бессонных. Перевод С. Маршака
"У вод вавилонских, печалью томимы..." Перевод А. Плещеева
Поражение Сеннахериба. Перевод А. Толстого
Романс. ("Какая радость заменит былое светлых чар..."). Перевод Вяч.
Иванова
На бегство Наполеона с острова Эльбы. Перевод А. Арго
Ода с французского. Перевод В. Луговского
Звезда Почетного легиона. Перевод В. Иванова
Прощание Наполеона. Перевод В. Луговского
Прости. Перевод Ивана Козлова
Стансы. ("Ни одна не станет в споре..."). Перевод Н. Огарева
Надпись на обороте разводного акта в апреле 1816 г. Перевод А. Арго
Стансы к Августе. ("Когда был страшный мрак кругом..."). Перевод А.
Плещеева
Обращений с начала месяца: 149, Last-modified: Mon, 11 Jun 2001 11:28:54 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон
Стихотворения 1816_1824 годов
СОН
Жизнь наша двойственна; есть область Сна,
Грань между тем, что ложно называют
Смертью и жизнью; есть у Сна свой мир,
Обширный мир действительности странной.
И сны в своем развитье дышат жизнью,
Приносят слезы, муки и блаженство.
Они отягощают мысли наши,
Снимают тягости дневных забот,
Они в существованье наше входят,
Как жизни нашей часть и нас самих.
Они как будто вечности герольды;
Как духи прошлого, вдруг возникают,
О будущем вещают, как сивиллы.
В их власти мучить нас и услаждать,
Такими делать нас, как им угодно,
Нас потрясать виденьем мимолетным
Теней исчезнувших - они такие ж?
Иль прошлое не тень? Так что же сны?
Создания ума? Ведь ум творит
И может даже заселить планеты
Созданьями, светлее всех живущих,
И дать им образ долговечней плоти.
Виденье помню я, о нем я грезил
Во сне, быть может, - ведь безмерна мысль,
Ведь мысль дремотная вмещает годы,
Жизнь долгую сгущает в час один.
Я видел - двое юных и цветущих
Стояли рядом на холме зеленом,
Округлом и отлогом, словно мыс
Гряды гористой, но его подножье
Не омывало море, а пред ним
Пейзаж красивый расстилался, волны
Лесов, полей и кое-где дома
Средь зелени, и с крыш их черепичных
Клубился сизый дым. Был этот холм
Среди других увенчан диадемой
Деревьев, вставших в круг, - не по игре
Природы, а по воле человека.
Их было двое, девушка смотрела
На вид, такой же, как она, прелестный,
А юноша смотрел лишь на нее.
И оба были юны, но моложе
Был юноша; она была прекрасна
И, словно восходящая луна,
К расцвету женственности приближалась.
Был юноша моложе, но душой
Взрослее лет своих, и в целом мире
Одно лицо любимое ему
Сияло в этот миг, и он смотрел
С боязнью, что оно навек исчезнет.
Он только ею и дышал и жил,
Он голосу ее внимал, волнуясь
От слов ее; глядел ее глазами,
Смотрел туда, куда она смотрела,
Все расцветив, и он всем существом
Сливался с ней; она, как океан,
Брала поток его бурливых мыслей,
Все завершая, а от слов ее,
От легкого ее прикосновенья
Бледнел он и краснел - и сердце вдруг
Мучительно и сладко так сжималось.
Но чувств его она не разделяла
И не о нем вздыхала, для нее
Он только брата заменял - не больше.
Ей, не имевшей брата, братом стать
Он смог по праву дружбы детской.
Последним отпрыском она была
Из рода древнего. Названье брата
Он принял нехотя, - но почему?
Он смутно понял то, когда другого
Она вдруг полюбила, и сейчас
Она любила, и с холма смотрела -
Быть может, на коне послушном мчась,
Спешит возлюбленный к ней на свиданье.
Внезапно изменилось сновиденье.
Увидел я усадьбу и коня
Оседланного пред старинным домом.
В часовне старой, бледен и один,
Тот самый юноша шагал в волненье.
Потом присел к столу, схватил перо
И написал письмо, но я не мог
Прочесть слова. Он голову руками,
Поникнув, обхватил и весь затрясся,
Как от рыданий, и потом, вскочив,
Написанное разорвал в клочки,
Но слез я на глазах его не видел.
Себя принудил он и принял вид
Спокойствия, и тут вновь появилась
Пред ним владычица его любви.
Она спокойно улыбалась, зная,
Что им любима, - ведь любви не скроешь,
И что душа его омрачена
Ее же тенью, и что он несчастен.
Она и это знала, но не все.
Он вежливо и холодно коснулся
Ее руки, и по его лицу
Скользнула тень невыразимых мыслей, -
Мелькнула и пропала в тот же миг.
Он руку выпустил ее и молча
Покинул зал, не попрощавшись с ней.
Они расстались, улыбаясь оба.
И медленно он вышел из ворот,
И вспрыгнул на коня, и ускакал,
И больше в старый дом не возвращался.
Внезапно изменилось сновиденье.
Стал взрослым юноша и средь пустынь
На юге пламенном нашел приют.
Он впитывал душой свет яркий солнца,
Вокруг все было странно, и он сам
Другим стал, не таким, как был когда-то.
Скитался он по странам и морям,
И множество видений, словно волны,
Вдруг на меня нахлынули, но он
Был частью их; и вот он, отдыхая
От духоты полуденной, лежал
Средь рухнувших колонн, в тени развалин,
Надолго переживших имена
Строителей; паслись вблизи верблюды,
И лошади стояли у фонтана
На привязи, а смуглый проводник
Сидел на страже в пышном одеянье,
В то время как другие мирно спали.
Сиял над ними голубой шатер
Так ясно, и безоблачно, и чисто,
Что только бог один был виден в небе.
Внезапно изменилось сновиденье.
Любимая повенчана с другим,
Но муж любить ее, как он, не может.
Далеко от него в родимом доме
Она жила, окружена детьми.
Потомством красоты, - но что случилось?
Вдруг по лицу ее мелькнула грусть,
Как будто тень печали затаенной,
И, словно от невыплаканных слез,
Поникшие ресницы задрожали.
Что значит грусть ее? Она любима,
Здесь нет того, кто так ее любил.
Надеждой, плохо скрытым огорченьем
Не может он смутить ее покой.
Что значит грусть ее? Ведь не любила
Она его, и он об этом знал,
И он, как призрак прошлого, не мог
Витать над ней и омрачать ей мысли.
Внезапно изменилось сновиденье.
Вернулся странник и пред алтарем
Стоял с невестой, доброй и прекрасной,
Но Звездным Светом юности его
Лицо прекрасное другое было.
Вдруг выразилось на его челе
Пред алтарем то самое смятенье,
Что в одиночестве часовни старой
Его так взволновало, и сейчас,
Как и тогда, вдруг по его лицу
Скользнула тень невыразимых мыслей,
Мелькнула - и пропала в тот же миг.
И он спокойно клятву произнес,
Как подобало, но ее не слышал.
Все закружилось, он не замечал
Того, что совершалось, что свершится,
Но старый дом, старинный зал знакомый,
И комнаты, и место, и тот день,
И час, и солнце яркое, и тени -
Все, что ее когда-то окружало,
Ее - его судьбу, - назад вернулось
И встало между ним и алтарем.
Как в час такой могли они явиться?
Внезапно изменилось сновиденье.
Владычицу его любви постигла
Болезнь душевная, и светлый ум
Куда-то отлетел, ее покинув.
В ее глазах погаснул блеск, а взор
Казался неземным, и королевой
Она в своем волшебном царстве стала.
Витали мысли у нее бессвязно.
Мир образов, незримых для других,
Стал для нее знакомым и обычным.
Считают то безумием, но мудрый
Еще безумнее, ведь страшный дар -
Блеск меланхолии, унылой грусти.
Не есть ли это правды телескоп?
Он приближает фантастичность далей,
Показывает обнаженной жизнь
И делает действительность реальной.
Внезапно изменилось сновиденье.
Был странник, как и прежде, одинок,
Все окружающие отдалились
Иль сделались врагами, и он сам
Стал воплощенным разочарованьем,
Враждой и ненавистью окружен,
Теперь все стало для него мученьем,
И он, как некогда понтийский царь,
Питался ядами, и, не вредя,
Они ему служили вместо пищи.
И жил он тем, что убивало многих,
Со снежными горами он дружил,
Со звездами и со всемирным духом
Беседы вел! Старался он постичь,
Учась, вникая, магию их тайны,
Была ему открыта книга ночи,
И голоса из бездны открывали
Завет чудесных тайн. Да будет так.
Мой сон исчезнул и не продолжался.
И странно было, что судьба обоих
Так ясно обозначилась во сне,
Как и в действительности, - и безумьем
Закончила она, несчастьем - оба.
Июль 1816
ТЬМА
Я видел сон... Не все в нем было сном.
Погасло солнце светлое, и звезды
Скиталися без цели, без лучей
В пространстве вечном; льдистая земля
Носилась слепо в воздухе безлунном.
Час утра наставал и проходил,
Но дня не приводил он за собою...
И люди - в ужасе беды великой
Забыли страсти прежние... Сердца
В одну себялюбивую молитву
О свете робко сжались - и застыли.
Перед огнями жил народ; престолы,
Дворцы царей венчанных, шалаши,
Жилища всех имеющих жилища -
В костры слагались... города горели...
И люди собиралися толпами
Вокруг домов пылающих - затем,
Чтобы хоть раз взглянуть в глаза друг другу.
Счастливы были жители тех стран,
Где факелы вулканов пламенели...
Весь мир одной надеждой робкой жил...
Зажгли леса; но с каждым часом гас
И падал обгорелый лес; деревья
Внезапно с грозным треском обрушались...
И лица - при неровном трепетанье
Последних замирающих огней
Казались неземными... Кто лежал,
Закрыв глаза, да плакал; кто сидел,
Руками подпираясь, улыбался;
Другие хлопотливо суетились
Вокруг костров - и в ужасе безумном
Глядели смутно на глухое небо,
Земли погибшей саван... а потом
С проклятьями бросались в прах и выли,
Зубами скрежетали. Птицы с криком
Носились низко над землей, махали
Ненужными крылами... Даже звери
Сбегались робкими стадами... Змеи
Ползли, вились среди толпы, шипели,
Безвредные... Их убивали люди
На пищу... Снова вспыхнула война,
Погасшая на время... Кровью куплен
Кусок был каждый; всякий в стороне
Сидел угрюмо, насыщаясь в мраке.
Любви не стало; вся земля полна
Была одной лишь мыслью: смерти - смерти
Бесславной, неизбежной... Страшный голод
Терзал людей... И быстро гибли люди...
Но не было могилы ни костям,
Ни телу... Пожирал скелет скелета...
И даже псы хозяев раздирали.
Один лишь пес остался трупу верен,
Зверей, людей голодных отгонял -
Пока другие трупы привлекали
Их зубы жадные... Но пищи сам
Не принимал; с унылым долгим стоном
И быстрым, грустным криком все лизал
Он руку, безответную на ласку,
И умер наконец... Так постепенно
Всех голод истребил; лишь двое граждан
Столицы пышной - некогда врагов -
В живых осталось... Встретились они
У гаснущих остатков алтаря,
Где много было собрано вещей
Святых . . . . . . . . . . .
Холодными костлявыми руками,
Дрожа, вскопали золу... Огонек
Под слабым их дыханьем вспыхнул слабо,
Как бы в насмешку им; когда же стало
Светлее, оба подняли глаза,
Взглянули, вскрикнули и тут же вместе
От ужаса взаимного внезапно
Упали мертвыми . . . . . . . . .
. . . . . . . И мир был пуст;
Тот многолюдный мир, могучий мир
Был мертвой массой, без травы, деревьев
Без жизни, времени, людей, движенья...
То хаос смерти был. Озера, реки
И море - все затихло. Ничего
Не шевелилось в бездне молчаливой.
Безлюдные лежали корабли
И гнили на недвижной, сонной влаге...
Без шуму, по частям валились мачты
И, падая, волны не возмущали...
Моря давно не ведали приливов...
Погибла их владычица - луна;
Завяли ветры в воздухе немом...
Исчезли тучи... Тьме не нужно было
Их помощи... она была повсюду...
Диодати, июль 1816
ПРОМЕТЕЙ
Титан! На наш земной удел,
На нашу скорбную юдоль,
На человеческую боль
Ты без презрения глядел;
Но что в награду получил?
Страданье, напряженье сил
Да коршуна, что без конца
Терзает печень гордеца,
Скалу, цепей печальный звук,
Удушливое бремя мук
Да стон, что в сердце погребен,
Тобой подавленный, затих,
Чтобы о горестях твоих
Богам не смог поведать он.
Титан! Ты знал, что значит бой
Отваги с мукой... ты силен,
Ты пытками не устрашен,
Но скован яростной судьбой.
Всесильный Рок - глухой тиран,
Вселенской злобой обуян,
Творя на радость небесам
То, что разрушить может сам,
Тебя от смерти отрешил,
Бессмертья даром наделил.
Ты принял горький дар, как честь,
И Громовержец от тебя
Добиться лишь угрозы смог;
Так был наказан гордый бог!
Свои страданья возлюбя,
Ты не хотел ему прочесть
Его судьбу - но приговор
Открыл ему твой гордый взор.
И он постиг твое безмолвье,
И задрожали стрелы молний...
Ты добр - в том твой небесный грех
Иль преступленье: ты хотел
Несчастьям положить предел,
Чтоб разум осчастливил всех!
Разрушил Рок твои мечты,
Но в том, что не смирился ты, -
Пример для всех людских сердец;
В том, чем была твоя свобода,
Сокрыт величья образец
Для человеческого рода!
Ты символ силы, полубог,
Ты озарил для смертных путь, -
Жизнь человека - светлый ток,
Бегущий, отметая путь,
Отчасти может человек
Своих часов предвидеть бег:
Бесцельное существованье,
Сопротивленье, прозябанье...
Но не изменится душа,
Бессмертной твердостью дыша,
И чувство, что умеет вдруг
В глубинах самых горьких мук
Себе награду обретать,
Торжествовать и презирать,
И Смерть в Победу обращать.
Диодати, июль 1816
ОТРЫВОК
Когда б вновь вынесла меня волна реки
К первоисточнику блаженства и тоски -
Я не поплыл бы вновь меж теми берегами,
Что пожелтевшими усеяны цветами, -
Пускай бы как теперь текла река часов,
Сливаясь с множеством безвестных ручейков.
Но что такое Смерть? Покой сердец, гробница?
И целое того, чего мы все - частица?
Ведь жизнь - видение. Лишь то из бытия
Мне кажется живым - что взором вижу я,
И мертвыми считать отсутствующих можно.
Для сердца мысль о них мучительно тревожна,
Воспоминания в час отдыха ночной
Окутывают нас печали пеленой.
О да, они мертвы и холодны; едва ли
Мы вновь увидим их, какими раньше знали.
Они изменчивы, а если и хранит
Воспоминанье тот, кто нами не забыт,
Мы все ж разлучены - лежит ли между нами
Земля, простор морской с шумящими волнами
Иль земли и моря - пока в своих гробах
В один бесчувственный мы не сольемся прах.
И кто они - жилищ подземных населенье?
Мильоны мертвецов, что стали жертвой тленья?
Тысячелетий пыль, покрывшая собой
Все то, на что ступал иль ступит род людской?
Полна обитель их молчанием глубоким
И там живут они по кельям одиноким?
Иль есть у них язык, сознанье бытия
Их бездыханного, что в мрачном напряженье
Безмолвью полночи подобно? О, земля!
Где - опочившие, и для чего - рожденье?
Усопшие - твои наследники, а мы -
Зыбь на поверхности. Среди могильной тьмы -
Ключ от глубин твоих, и служит гроб вступленьем,
Преддверьем в твой чертог с громадным населеньем.
Войдя туда как дух, я суть земных веществ
Там в превращениях постиг бы несказанных,
И видел чудеса, и - ныне бездыханных -
Открыл бы тайну избранных существ.
Диодати, июль 1816
СТАНСЫ К АВГУСТЕ
Когда время мое миновало
И звезда закатилась моя,
Недочетов лишь ты не искала
И ошибкам моим не судья.
Не пугают тебя передряги,
И любовью, которой черты
Столько раз доверял я бумаге,
Остаешься мне в жизни лишь ты.
Оттого-то, когда мне в дорогу
Шлет природа улыбку свою,
Я в привете не чую подлога
И в улыбке тебя узнаю.
Когда ж вихри с пучиной воюют,
Точно души в изгнанье скорбя,
Тем-то волны меня и волнуют,
Что несут меня прочь от тебя.
И хоть рухнула счастья твердыня
И обломки надежды на дне,
Все равно: и в тоске и унынье
Не бывать их невольником мне.
Сколько б бед ни нашло отовсюду,
Растеряюсь - найдусь через миг,
Истомлюсь - но себя не забуду,
Потому что я твой, а не их.
Ты из смертных, и ты не лукава,
Ты из женщин, но им не чета.
Ты любовь не считаешь забавой,
И тебя не страшит клевета.
Ты от слова не ступишь ни шагу,
Ты в отъезде - разлуки как нет,
Ты на страже, но дружбе во благо,
Ты беспечна, но свету во вред.
Я ничуть его низко не ставлю,
Но в борьбе одного против всех
Навлекать на себя его травлю
Так же глупо, как верить в успех.
Слишком поздно узнав ему цену,
Излечился я от слепоты:
Мало даже утраты вселенной,
Если в горе наградою - ты.
Гибель прошлого, все уничтожа,
Кое в чем принесла торжество:
То, что было всего мне дороже,
По заслугам дороже всего.
Есть в пустыне родник, чтоб напиться,
Деревцо есть на лысом горбе,
В одиночестве певчая птица
Целый день мне поет о тебе.
24 июля 1816
ПОСЛАНИЕ К АВГУСТЕ
Сестра моя! Коль имя есть святей,
Тебе я дам его, как зов приветный.
Хоть разделяет нас простор морей,
Не слез прошу, а нежности ответной.
Где б ни был я, ты для души моей -
Луч сожаленья, сладостный, заветный.
Две цели мне оставлены судьбой:
Для странствий - мир, очаг и кров - с тобой.
Что странствия? О, лишь бы цель вторая
Дала мне гавань радости. Но вот
Мы разошлись, твоя судьба другая,
И уз ее твой брат не разорвет.
Капризен суд судьбы: он, повторяя
Удел отцов, к беде меня ведет.
Гул непогоды дед встречал на море,
А я на суше - непокой и горе.
Когда, внук моряка, я средь других
Стихий спознался с бурей мировою
И погибал на рифах потайных,
Не видимых, не обойденных мною, -
Моя вина. Не тратя слов пустых,
Защитою ошибок не прикрою.
Плывя, я знал, что рок грозит бедой, -
Своих несчастий верный рулевой.
На мне вина. Вся жизнь моя - расплата;
Мой каждый день глухой борьбой чреват,
И, омрачив дар бытия богатый,
Судьба иль воля без путей кружат.
Не хватит сил - казалось мне когда-то,
Из бренных уз я вырваться был рад.
Теперь не так. Я жду - пусть жизнь продлится:
Я посмотрю - чему еще случиться?
Хоть я и молод, но не раз видал
Надменных царств и королевств крушенье.
И понял я: о, как ничтожно мал
Поток моих тревог, что мчал в кипенье
И в ярости свой дикий, пенный вал!
Скажу теперь я, обретя терпенье,
Что мы недаром груз скорбей своих
Несем - хотя бы ради них самих.
То вызов ли неласковой судьбине,
Отчаянье ль, что за бедой идет,
Как и она, со мной сдружившись ныне,
Иль чистый воздух солнечных высот
(Легко порой ничтожнейшей причине
Придать нам сил, чтоб сбросить тяжкий гнет).
Но я теперь покою странно предан,
Что в дни затишья не был мной изведан.
Как в детстве, на ручей, лужайку, сад
Смотрю со свежим чувством, умиленно.
Они о тех местах мне говорят,
Где я до школы жил. Вновь покоренный,
Я узнаю природы ясный взгляд,
Его встречаю, сердцем размягченный,
И чудится: влюбленным сердцу быть,
Хоть, как тебя, вовек не полюбить.
Здесь сладостный источник размышленья
В красотах Альп раскинулся у ног.
Пусть краток миг восторгов, восхищенья -
Глубоких чувств нас увлечет поток.
Я не заброшен: глушь уединенья
Дала мне все, чего желать я мог.
Вид озера великолепен. Все же
Скромнее наше, но душе дороже.
О, если б ты была со мной! Но я
Безумен, вновь желание лелея, -
Уединенье славит кисть моя,
Его ль предам, о прошлом сожалея?
Их много - сожалений, но, тая
Их в скрытном сердце, замолчу скорее:
Для философии - отлива час,
Прилив печали встал слезой у глаз.
Я вспомнил озеро у замка. Годы
Покажут, сохраню ль его навек.
Хотя прекрасны Леманские воды,
Мне не забыть столь милый сердцу брег.
Разрушить память мне должны невзгоды,
Чтоб образ твой или его поблек,
Хоть разлучен со всем, что б ни любил я,
Все потерял иль с болью уступил я.
Дары земли раскрыты предо мной,
Возьму один - природы щедрой краски.
Сливаясь с небом, я вкушу покой,
Познаю солнца нежащие ласки;
Отбросив груз апатии немой,
Природы лик увижу я без маски.
Она мне друг. Пусть будет и сестрой,
Пока опять не свижусь я с тобой.
В себе все чувства укрощу я строго,
Но это - нет: все радует мой взор,
Как утро жизни, у ее порога.
О, если бы, толпе наперекор,
Я шел всегда той утренней дорогой,
Я был бы праведней, чем до сих пор,
Я дремлющим страстям не нес бы дани.
Ты слез не знала бы, а я страданий.
Я ложность честолюбия постиг.
Любовь и слава? Рос я вместе с ними,
Они пришли, хоть не искал я их,
И дали все, что были в силах, - имя.
Все ж не они венец забот моих,
Я был знаком с исканьями иными.
Все позади, покончено с борьбой,
К обманутым причислен я судьбой.
С меня в грядущем даже рок жестокий
Потребует лишь крохи прежних сил:
Я пережил намного жизни сроки -
Затем, что много в жизни пережил.
Бессменно бодрствуя, удел высокий
Я нес и сном огня не угасил.
Весь путь мой - четверть века, но хватило
Его бы и на век Мафусаила.
Приму все то, что даст остаток дней.
Благодарю года, что подарили
И счастья краткий миг душе моей
Среди борьбы, в тщете моих усилий.
И в настоящем я не стал черствей,
И свежесть чувств мне судьбы сохранили.
Гляжу вокруг: глубоких мыслей строй
Склоняется пред вечной красотой.
Сестра моя! Уверен, дорогая,
В твоем я сердце, как и ты в моем.
Мы не откажемся, сердца сплетая,
От этих уз. И, вместе ль мы живем,
Иль разлучает нас судьба слепая, -
Мы об руку к закату дней придем.
Смерть медленно иль быстро подкрадется -
Связь первых дней последней оборвется.
К БЮСТУ ЕЛЕНЫ, ИЗВАЯННОМУ КАНОВОЙ
В своем чудесном мраморе светла,
Она превыше грешных сил земли -
Того природа сделать не могла,
Что Красота с Кановою смогли!
Ее постичь уму не суждено,
Искусство барда перед ней мертво!
Бессмертие приданым ей дано -
Она - Елена сердца твоего!
25 ноября 1816
ПЕСНЯ ДЛЯ ЛУДДИТОВ
Как за морем кровью свободу свою
Ребята купили дешевой ценой,
Так будем и мы: или сгинем в бою,
Иль к вольному все перейдем мы житью,
А всех королей, кроме Лудда, - долой!
Когда ж свою ткань мы соткем и в руках
Мечи на челнок променяем мы вновь,
Мы саван набросим на мертвый наш страх,
На деспота труп, распростертый во прах,
И саван окрасит сраженного кровь.
Пусть кровь та, как сердце злодея, черна,
Затем что из грязных текла она жил, -
Она, как роса, нам нужна:
Ведь древо свободы вспоит нам она,
Которое Лудд насадил!
24 декабря 1816
x x x
Не бродить нам вечер целый
Под луной вдвоем,
Хоть любовь не оскудела
И в полях светло, как днем.
Переживет ножны клинок,
Душа живая - грудь.
Самой любви приходит срок
От счастья отдохнуть.
Пусть для радости и боли
Ночь дана тебе и мне -
Не бродить нам больше в поле
В полночь при луне!
28 февраля 1817
ТОМАСУ МУРУ
Вот и лодка у причала,
Скоро в море кораблю.
Скоро в море, но сначала
Я за Тома Мура пью.
Вздох я шлю друзьям сердечным
И усмешку - злым врагам.
Не согнусь под ветром встречным
И в бою нигде не сдам.
Пусть волна ревет в пучине,
Я легко над ней пройду.
Заблужусь ли я в пустыне,
Я родник в песках найду.
Будь хоть капля в нем живая -
Только капля бытия, -
Эту каплю, умирая,
Выпью, друг мой, за тебя.
Я наполню горсть водою,
Как сейчас бокал - вином,
И да будет мир с тобою, -
За твое здоровье, Том!
Июль 1817
НА РОЖДЕНИЕ ДЖОНА УИЛЬЯМА РИЦЦО ГОПНЕРА
Пусть прелесть матери с умом отца
В нем навсегда соединится,
Чтоб жил он в добром здравьи до конца
С завидным аппетитом Риццо.
20 февраля 1818
E NIHILO NIHIL, {*} или ЗАЧАРОВАННАЯ ЭПИГРАММА
Рифм написал я семь томов
Для Джона Меррея столбцов.
Немного было переводов
Для галльских и других народов;
Для немцев два, - но их язык
Мне чужд: к нему я не привык.
Страсть воспевал я вдохновенно,
(Что нынче петь несовременно),
Кровосмешение, разврат
И прочих развлечений ряд,
На сценах услаждавших взгляды
И персов, и сынов Эллады.
Да, романтичен был мой стих,
И пылок, по словам других.
Чистосердечно иль притворно,
Но многие твердят упорно,
Что в подражаньях древним, - им
Стиль классиков невыносим.
Но я к нему давно привычен, -
И, - как-никак, - теперь классичен,
Но промах я уразумел
И, чтоб исправиться, запел
О деле более достойном -
Подобном славным, древним войнам.
Слагал я песни, как Нерон, -
И Риццо пел, - как Рим пел он.
Я пел и что ж?.. Скажу без лести
Великой вдруг добился чести:
Четыре первые стиха
(Хотя они не без греха)
Наметили для переводов
Четырнадцать чужих народов!
Так меркнет блеск семи томов
Пред славой четырех стихов.
Я эту славу посвящаю
Ринальдо повести моей.
В ней "аппетит" я воспеваю
А переводчик - (о, злодей!)
С развязностью донельзя милой
Его вдруг заменяет "силой".
О Муза, близок твой полет,
Так дай же, Риццо, мне доход!
{* Из ничего ничто (лат.).}
Февраль 1818
К МИСТЕРУ МЕРРЕЮ
Стрэхен, Линто былых времен,
Владыка рифм и муз патрон,
Ты бардов шлешь на Геликон,
О, друг Меррей!
В безмолвном страхе пред судьбой
Стихи проходят пред тобой...
Ты сбыт находишь им порой,
О, друг Меррей!
"Quarterly" книжечка давно
Стола украсила сукно,
А "Обозренье"? Где ж оно,
О, друг Меррей?
На полках книг чудесных ряд:
С "Искусством стряпать" там стоят
Мои стихи... Что ж, очень рад,
О, друг Меррей!
Заметки, очерки есть там,
Морской листок и всякий хлам,
Что только ближе к барышам,
О, друг Меррей!
Хоть жаль бумагу мне марать,
Но как, - раз стал перечислять,
О "Долготе" мне умолчать,
О, друг Меррей!
Венеция, 11 апреля 1813
СТАНСЫ К РЕКЕ ПО
Река! Твой путь - к далекой стороне,
Туда, где за старинными стенами
Любимая живет - и обо мне
Ей тихо шепчет память временами.
О, если бы широкий твой поток
Стал зеркалом души моей, в котором
Несметный сонм печалей и тревог
Любимая читала грустным взором!
Но нет, к чему напрасные мечты?
Река, своим течением бурливым
Не мой ли нрав отображаешь ты?
Ты родственна моим страстям, порывам.
Я знаю: время чуть смирило их,
Но не навек - и за коротким спадом
Последует разлив страстей моих
И твой разлив - их не сдержать преградам.
Тогда опять, на отмели пустой
Нагромоздив обломки, по равнине
Ты к морю устремишься, я же - к той,
Кого любить не смею я отныне.
В вечерний час, прохладой ветерка
Дыша, она гуляет по приречью;
Ты плещешься у ног ее, река,
Чаруя слух своей негромкой речью.
Глаза ее любуются тобой!
Как я любуюсь, горестно безмолвный...
Невольно я роняю вздох скупой -
И тут же вдаль его уносят волны.
Стремительный их бег неудержим,
И нескончаема их вереница.
Моей любимой взгляд скользнет по ним,
Но вспять им никогда не возвратиться.
Не возвратиться им, твоим волнам.
Вернется ль та, кого зову я с грустью?
Близ этих вод - блуждать обоим нам:
Здесь, у истоков, - мне; ей - возле устья.
Наш разобщитель - не простор земной,
Не твой поток, глубокий, многоводный;
Сам Рок ее разъединил со мной.
Мы, словно наши родины, несходны.
Дочь пламенного юга полюбил
Сын севера, рожденный за горами.
В его крови - горячий южный пыл,
Не выстуженный зимними ветрами.
Горячий южный пыл - в моей крови.
И вот, не исцелясь от прежней боли,
Я снова раб, послушный раб любви,
И снова стражду - у тебя в неволе.
Нет места мне на жизненных пирах,
Пускай, пока не стар, смежу я веки.
Из праха вышел - возвращусь во прах,
И сердце обретет покой навеки.
Июнь 1819
В ДЕНЬ МОЕЙ СВАДЬБЫ
Новый год... Все желают сегодня
Повторений счастливого дня.
Пусть повторится день новогодний,
Но не свадебный день для меня!
2 января 1820
ЭПИТАФИЯ УИЛЬЯМУ ПИТТУ
От смерти когтей не избавлен,
Под камнем холодным он тлеет;
Он ложью в палате прославлен,
Он ложе в аббатстве имеет.
2 января 1820
ЭПИГРАММА НА УИЛЬЯМА КОББЕТА
Твои, Том Пейн, он вырыл кости,
Но, бедный дух, имей в виду:
К нему ты здесь явился в гости,
Он навестит тебя в аду.
2 января 1820
СТАНСЫ
Кто драться не может за волю свою,
Чужую отстаивать может.
За греков и римлян в далеком краю
Он буйную голову сложит.
За общее благо борись до конца -
И будет тебе воздаянье.
Тому, кто избегнет петли и свинца,
Пожалуют рыцаря званье.
5 ноября 1820
ПЕНЕЛОПЕ
(2 января 1821 г.)
Несчастней дня, скажу по чести,
В ряду других не отыскать:
Шесть лет назад мы стали вместе,
И стали порознь - ровно пять!
5 ноября 1820
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ БАЛ
О скорби мужа ей заботы мало;
В чужом краю пускай тоскует он.
Ведь Небо за нее! Со всех сторон
Несутся похвалы царице бала!
Ей дела нет, что скорбною душой
Так глубоко он все переживает,
Что ложь его так страстно возмущает:
Ведь бал ее одобрил сам святой!
10 декабря 1820
ЭПИГРАММА НА АДРЕС МЕДНИКОВ, КОТОРЫЙ ОБЩЕСТВО ИХ НАМЕРЕВАЛОСЬ ПОДНЕСТИ
КОРОЛЕВЕ КАРОЛИНЕ, ОДЕВШИСЬ В МЕДНЫЕ ЛАТЫ
Есть слух, что медники, одевшись в медь, поднесть
Желают адрес свой. Парад излишний, право:
Куда они идут, там больше меди есть
Во лбах, чем принесет с собой вся их орава.
6 января 1821
ИЗ МАРЦИАЛА
Перед тобою - Марциал,
Чьи эпиграммы ты читал.
Тебе доставил он забаву,
Воздай же честь ему и славу,
Доколе жив еще поэт.
В посмертной славе толку нет!
НА СМЕРТЬ ПОЭТА ДЖОНА КИТСА
Кто убил Джона Китса?
- Я, - ответил свирепый журнал,
Выходящий однажды в квартал. -
Я могу поручиться,
Что убили мы Китса!
- Кто стрелял в него первый?
- Я, - сказали в ответ
Бзрро, Саути и Милмэн, священник-поэт.
Я из критиков первый
Растерзал ему нервы!
30 июля 1821
СТАНСЫ, НАПИСАННЫЕ ПО ДОРОГЕ МЕЖДУ
ФЛОРЕНЦИЕЙ И ПИЗОЙ
Ты толкуешь о славе героев? Довольно!
Все дни нашей славы - дни юности вольной.
И стоит ли лавр, пусть роскошный и вечный,
Плюща и цветов той поры быстротечной?
На морщинистом лбу мы венцы почитаем.
Это - мертвый цветок, лишь обрызганный маем.
Что гирлянды сединам? Пустая забава.
Что мне значат венки, раз под ними лишь слава?
О слава! Польщенный твоей похвалою,
Я был счастлив не лестью, не фразой пустою,
А взором любимой, моей ясноокой,
Что, пленившись тобою, раскрылся широко.
Там тебя я искал, там тебя и нашел я,
Милых взоров лучи в твои перлы возвел я:
Где они освещали мой взлет величавый,
Там - я ведал - любовь, там - я чувствовал - слава!
6 ноября 1821
НА САМОУБИЙСТВО БРИТАНСКОГО МИНИСТРА
КЭСТЕЛРИ
О Кэстелри, ты истый патриот.
Герой Катон погиб за свой народ,
А ты отчизну спас не подвигом, не битвой -
Ты злейшего ее врага зарезал бритвой.
Что? Перерезал глотку он намедни?
Жаль, что свою он полоснул последней!
Зарезался он бритвой, но заранее
Он перерезал глотку всей Британии.
Август 1822
ПОБЕДА
Пою дитя любви, вождя войны кровавой,
Кем бриттов отдана Нормандии земля,
Кто в роде царственном своем отмечен славой
Завоевателя - не мирного царя.
Он, осенен крылом своей победы гордой,
Вознес на высоту блистательный венец:
Бастард держал, как лев, свою добычу твердо,
И бриттов победил в последний раз - храбрец.
8-9 марта 1823
ЭКСПРОМТ
Под взглядом леди Блессингтон
Рай новый будет обращен,
Как прежний, в мирную обитель.
Но если наша Ева в нем
Вздохнет о яблоке тайком, -
Как счастлив будет соблазнитель!
Апрель 1823
ПЕСНЬ К СУЛИОТАМ
Дети Сули! Киньтесь в битву,
Долг творите, как молитву!
Через рвы, через ворота:
Бауа, бауа, сулиоты!
Есть красотки, есть добыча -
В бой! Творите свой обычай!
Знамя вылазки святое,
Разметавшей вражьи строи,
Ваших гор родимых знамя -
Знамя ваших жен над вами.
В бой, на приступ, страткоты,
Бауа, бауа, сулиоты!
Плуг наш - меч: так дайте клятву
Здесь собрать златую жатву;
Там, где брешь в стене пробита,
Там врагов богатство скрыто.
Есть добыча, слава с нами -
Так вперед, на спор с громами!
ИЗ ДНЕВНИКА В КЕФАЛОНИИ
Встревожен мертвых сон, - могу ли спать?
Тираны давят мир, - я ль уступлю?
Созрела жатва, - мне ли медлить жать?
На ложе - колкий терн; я не дремлю;
В моих ушах, что день, поет труба,
Ей вторит сердце...
19 июня 1823
ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА О ГРЕЦИИ
Что мне твои все почести и слава,
Народ-младенец, прежде или впредь,
Хотя за них отдать я мог бы, право,
Все, кроме лавров, - мог бы умереть?
В тебя влюблен я страстно! Так, пленяя,
Влечет бедняжку-птичку взор змеи, -
И вот спустилась пташка, расправляя
Навстречу смерти крылышки свои...
Всесильны ль чары, слаб ли я пред ними, -
Но побежден я чарами твоими!..
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ
Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо,
Готов его сразить иль пасть с тобой в крови,
И если б пробил час - делить с тобой, любимой,
Все, верность сохранив свободе и любви.
Я на тебя взирал в морях, когда о скалы
Ударился корабль в хаосе бурных волн,
И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла;
Гробница - грудь моя, рука - спасенья челн.
Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой,
И ложе уступил и, бденьем истомлен,
Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой,
Когда б ты перешла так рано в смертный сон.
Землетрясенье шло и стены сотрясало,
И все, как от вина, качалось предо мной.
Кого я так искал среди пустого зала?
Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.
И судорожный вздох спирало мне страданье,
Уж погасала мысль, уже язык немел,
Тебе, тебе даря последнее дыханье,
Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.
О, многое прошло; но ты не полюбила,
Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.
Я не виню тебя, но мне судьба судила -
Преступно, без надежд, - любить все вновь и вновь.
В ДЕНЬ, КОГДА МНЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ТРИДЦАТЬ
ШЕСТЬ ЛЕТ
Должно бы сердце стать глухим
И чувства прежние забыть,
Но, пусть никем я не любим,
Хочу любить!
Мой листопад шуршит листвой.
Все меньше листьев в вышине.
Недуг и камень гробовой
Остались мне.
Огонь мои сжигает дни,
Но одиноко он горит.
Лишь погребальные огни
Он породит.
Надежда в горестной судьбе,
Любовь моя - навек прости.
Могу лишь помнить о тебе
И цепь нести.
Но здесь сейчас не до тоски.
Свершается великий труд.
Из лавра гордые венки
Героев ждут.
О Греция! Прекрасен вид
Твоих мечей, твоих знамен!
Спартанец, поднятый на щит,
Не покорен.
Восстань! (Не Греция восстань -
Уже восстал сей древний край!)
Восстань, мой дух! И снова дань
Борьбе отдай.
О мужестве! Тенета рви,
Топчи лукавые мечты,
Не слушай голосов любви
И красоты.
Нет утешения, так что ж
Грустить о юности своей?
Погибни! Ты конец найдешь
Среди мечей.
Могила жадно ждет солдат,
Пока сражаются они.
Так брось назад прощальный взгляд
И в ней усни.
Миссолонги, 22 января 1824
ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящий раздел вошли стихотворения Байрона, созданные им в годы
изгнания. В этот период зрелого творчества поэтом были созданы крупнейшие
его произведения - поэмы, сатиры, драмы; стихотворения же занимают
сравнительно скромное место. Публикация произведений Байрона в Англии,
проходила с осложнениями, поэтому многие стихотворения указанного периода не
были опубликованы при жизни поэта.
Сон. Впервые - "Шильонский узник", Лондон, Меррей, 1816.
Понтийский царь - Митридат VI Евпатор (132-63 до н. э.).
Тьма. Впервые - "Шильонский узник", Лондон, Меррей, 1816.
Байрон, хорошо знавший Библию и часто обращавшийся к ее мотивам,
видимо, и при создании "Тьмы" был близок к ее образной системе.
Прометей. Впервые - "Шильонский узник", Лондон, Меррей, 1816.
Отрывок. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона",
т. 2, 1830.
Стансы к Августе. Впервые - "Шильонский узник", Лондой, Меррей, 1816.
Посвящено сестре поэта Августе Ли.
Послание к Августе. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона" т. 2, 1830.
Стихотворение также посвящено Августе Ли.
К бюсту Елены, изваянному Кановой. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма
и дневники лорда Байрона", т. 2, 1830.
В письме к Меррею от 25 ноября 1816 года, в котором было это
стихотворение, Байрон писал: "Елена Кановы, бесспорно, на мой взгляд, самое
совершенное по красоте создание человеческого гения, далеко оставившее мои
представления о творческих возможностях человека".
Канова, Антонио (1757-1822) - итальянский скульптор, представитель
классицизма.
Песня для луддитов. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона", т. 2, 1830.
"Не бродить нам вечер целый..." Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и
дневники лорда Байрона", 1830.
Стихотворение является частью письма к Муру от 28 февраля 1817 года.
Томасу Муру. Впервые - "Вальс", Лондон, Бенбоу, 1821.
На рождение Джона Уильяма Риццо Гопнера. Впервые - Томас Мур. "Жизнь,
письма и дневники лорда Байрона", т. 2, 1830.
Четверостишие написано по случаю рождения сына английского консула в
Венеции.
Е nihilo nihil, или Зачарованная эпиграмма. Впервые - Собрание
сочинений в 7 томах, под редакцией Э. X. Колриджа, Лондон, 1904.
К мистеру Меррею. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда
Байрона", т. 2, 1830.
Стрэхен, Уильям (1715-1785) - английский издатель.
Линто (Линтот), Бернеб Бернард (1675-1736) - английский издатель.
Геликон - гора в Беотии, по древнегреческой мифологии, жилище муз. В
подлиннике упоминается не Геликон, а Пинд - горы в северной Греции, также по
мифологии считавшиеся местопребыванием муз.
Quarterly - "The Quarterly Review" - журнал, основанный в феврале 1809
г. Его издателя, Уильяма Гиффорда, (1756-1826) Байрон считал лучшим
литературным критиком в современной ему Англии.
А "Обозренье"? Где ж оно... - Меррей собирался купить полпая в издании
журнала "Блеквуд Эдинборо мансли магазин". Байрон знал об этих намерениях
Меррея, которые тот осуществил в августе 1818 года.
О "Долготе" мне умолчать... - Байрон рассказывал Медвину, что в 1813 г,
Меррей взял заказ Адмиралтейства и Совета Долготы на издание навигационных
карт, а шестое издание "Чайльд-Гарольда" передал другому издателю. (Т.
Медвин. "Разговоры с лордом Байроном", 1824).
Стансы к реке По. Впервые - Т. Медвин. "Разговоры с лордом Байроном",
1824. Посвящены Терезе Гвиччиоли.
В день моей свадьбы. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона", т. 2, 1830.
Эпитафия Уильяму Питту. Впервые - Томас Мур, "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона", т. 2, 1830.
Питт, Уильям Старший - см. прим. к стих. "Строки, адресованные
преподобному Бичеру".
Эпиграмма на Уильяма Коббета. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и
дневники лорда Байрона", т. 2, 1830,
Коббет, Уильям (1762-1835) - английский публицист и историк, демократ;
в 1819 году перевез прах Пейна из Америки в Англию.
Пейн, Томас (1737-1809) - английский публицист, участник войны за
независимость в Северной Америке.
Стансы. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона",
1830.
Стихи были посланы Байроном Муру на тот случай, если поэт погибнет,
сражаясь в рядах карбонариев. Они представляют собой как бы автоэпитафию.
Пенелопе. Впервые - Т. Медвин, "Разговоры с лордом Байроном", 1824.
Благотворительный бал. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники
лорда Байрона", т. 2, 1830. Написано в связи с сообщением в газете, что леди
Байрон была патронессой на ежегодном благотворительном балу.
Эпиграмма на адрес медников... Впервые - Томас Мур, "Жизнь, письма и
дневники лорда Байрона", 1830.
Основанием для написания стихотворения послужило сообщение в
"Ежегоднике" Ривингтона от 30 октября 1820 года, в котором описывалась
торжественная процессия медников, направлявшаяся к королеве.
Из Марциала. Впервые - Собрание сочинений в 17 томах, Лондон, Меррей,
1832-1833.
Марциал (ок. 40 - ок. 104) - римский поэт, автор пятнадцати книг
эпиграмм. Байрон взял из Книги I первую эпиграмму.
На смерть поэта Джона Китса. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и
дневники лорда Байрона", т. 2, 1830.
Джон Китс (1795-1821) - английский поэт-романтик, близкий по своим
взглядам Шелли и Байрону. Байрон считал, что в смерти Китса повинна злобная
критика в английских журналах, травившая молодого поэта. Ките умер от
туберкулеза 23 февраля 1821 года в Риме. В письме к Шелли от 26 апреля 1821
года Байрон писал: "Я очень огорчен тем, что вы сообщили мне о Китсе, -
неужели это правда? Я не думал, что критика способна убить". См. также поэму
"Дон-Жуан", XI, 60.
Стансы, написанные по дороге между Флоренцией и Пизой. Впервые - Томас
Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда Байрона", т. 2, 1830.
На самоубийство британского министра Кэстелри. Впервые - журн.
"Либерал", 1822, э 1.
Кэстелри (Каслрей) Роберт Стюарт (1769-1822) - английский политический
деятель, возглавил жестокое подавление восстания в Ирландии в 1798 году; в
1812-1822 гг. министр иностранных дел.
Победа. Впервые - Собрание сочинений в 17 томах, Лондон, Меррей,
1832-1833. Рукопись стихов найдена в бумагах поэта после его отъезда из
Генуи в Грецию.
Экспромт. Впервые - Томас Мур. "Жизнь, письма и дневники лорда
Байрона", т. 2, 1830.
Блессингтоны - муж и жена, друзья Байрона, которых поэт уговаривал
задержаться в Генуе и снять виллу под названием "Рай". Графиня Блессингтон в
1834 году издала книгу "Беседы лорда Байрона с графиней Блессингтон".
Песнь к сулиотам. Впервые - Собрание сочинений в 7 томах, под редакцией
Э. X. Колриджа, Лондон, 1904.
Сулиоты - греко-албанское горное племя. Свое происхождение ведут от
небольшого числа греческих семейств, которые в XVII веке, спасаясь от
турецкого ига, бежали в горы Сули, неподалеку от греческого города Парга.
Сулиоты принимали активное участие в борьбе за независимость Греции.
Из дневника в Кефалонии. Впервые - Собрание писем и дневников в шести
томах, под редакцией Р. Э. Протеро, Лондон, 1898-1901.
Последние слова о Греции. Впервые - журн. "Меррей мэгэзин", 1887,
февраль.
Любовь и смерть. Впервые - журн. "Меррей мэгэзин", 1887, февраль.
Друг Байрона Хобхауз на копии этих стихов написал, что они никому
конкретно не посвящены и представляют собою просто "поэтическое скерцо".
Стихи были написаны на оборотной стороне "Песни к сулиотам".
В день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет. Впервые - газ.
"Морнинг кроникл", 1824, 29 октября.
Брат Терезы Гвиччиоли, Пьетро Гамба в своем "Описании последнего
путешествия лорда Байрона в Грецию" (1825) пишет об этом стихотворении
следующее: "Сегодня утром лорд Байрон вышел из своей спальни в комнату, где
находились полковник Стенхоп и другие наши друзья, и, улыбаясь, сказал: "Вот
вы как-то жаловались на то, что я теперь уже не пишу стихов. Сегодня день
моего рождения, и я только что кончил стихи, которые, кажется, лучше того,
что я обыкновенно пишу". Вслед за тем он прочел это стихотворение".
Р. Усманова
Сон. Перевод М. Зенкевича
Тьма. Перевод И. Тургенева
Прометей. Перевод В. Луговского
Отрывок. Перевод О. Чюминой
Стансы к Августе. ("Когда время мое миновало..."). Перевод Б.
Пастернака
Послание к Августе. Перевод Б. Лейтина
К бюсту Елены, изваянному Кановой. Перевод А. Арго
Песня для луддитов. Перевод Н. Холодковского
"Не бродить нам вечер целый...". Перевод С. Маршака
Томасу Муру. Перевод Л. Шифферса
На рождение Джона Уильяма Риццо Гопнера. Перевод А. Блока
Е nihilo nihil, или Зачарованная эпиграмма. Перевод В. Мазуркевича
К мистеру Меррею. Перевод С. Ильина
Стансы к реке По. Перевод А. Ибрагимова
В день моей свадьбы. Перевод С. Маршака
Эпитафия Уильяму Питту. Перевод Н. Холодковского
Эпиграмма на Уильяма Коббета. Перевод С. Маршака
Стансы. ("Кто драться не может за волю свою..."). Перевод С. Маршака
Пенелопе. Перевод С. Ильина
Благотворительный бал. Перевод С. Ильина
Эпиграмма на адрес медников... Перевод Н. Холодковского
Из Марциала. Перевод С. Маршака
На смерть поэта Джона Китса. Перевод С. Маршака
Стансы, написанные по дороге между Флоренцией и Пизой. Перевод Б.
Лейтина
На самоубийство британского министра Кэстелри. Перевод С. Маршака
Победа. Перевод А. Блока
Экспромт. Перевод С. Ильина
Песнь к сулиотам. Перевод А. Блока
Из дневника в Кефалонии. Перевод А. Блока
Последние слова о Греции. Перевод Н. Холодковского
Любовь и смерть. Перевод А. Блока
В день, когда мне исполнилось тридцать шесть лет. Перевод Игн.
Ивановского
Обращений с начала месяца: 277, Last-modified: Mon, 11 Jun 2001 11:28:54 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Паломничество
Чайльд-Гарольда
Перевод В. Левика
Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
Поэма
L'univers est une espece de livre, dont
on n'a lu que la premiere page quand on n'a vu
que son pays. J'en ai feuillete un assez grand
nombre, que j'ai trouve egalement mauvaises.
Get examen ne m'a point ete infructueux. Ja
haissais ma patrie. Toutes les impertinences
des peuples divers, parmi lesquels j'ai vecu,
m'ont reconcilie avec elle. Quand je n'aurais
tire d'autre benefice de mes voyages que
celui-la, je n'en regretterais ni les frais ni
les fatigues. Le Cosmopolite {*}.
{* Мир подобен книге, и тот, кто знает
только свою страну, прочитал в ней лишь первую
страницу. Я же перелистал их довольно много и
все нашел одинаково плохими. Этот опыт не
прошел для меня бесследно. Я ненавидел свое
отечество. Варварство других народов, среди
которых я жил, примирило меня с ним. Пусть это
было бы единственной пользой, извлеченной мною
из моих путешествий, я и тогда не пожалел бы
ни о понесенных расходах, ни о дорожной
усталости. - "Космополит" (франц.).}
ПРЕДИСЛОВИЕ
(К ПЕСНЯМ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ)
Большая часть этой поэмы была написана в тех местах, где происходит ее
действие. Она была начата в Албании, а те части, которые относятся к Испания
и Португалии, основаны на личных наблюдениях автора в этих странах. Я
упоминаю об этом как о ручательстве за верность описаний. Сцены и пейзажи,
набросанные здесь автором, рисуют Испанию, Португалию, Эпир, Акарнанию и
Грецию. На этом поэма покуда остановилась. Осмелится ли автор повести
читателя по Ионии и Фригии в столицу Востока, зависит от того, как будет
принято его творение. Эти две песни - не более чем проба.
Вымышленный герой был введен в поэму с целью связать ее отдельные
части: это, однако, не означает, что автор не намерен допускать отступления.
Друзья, мнение которых я высоко ценю, предостерегали меня, считая, что
кое-кто может заподозрить, будто в этом вымышленном характере
Чайльд-Гарольда я изобразил реально существующую личность. Такое подозрение
я позволю себе отвергнуть раз и навсегда. Гарольд - дитя воображенья,
созданное мною только ради упомянутой цели. Некоторые совсем несущественные
и чисто индивидуальные черты, конечно, могут дать основание для таких
предположений. Но главное в нем, я надеюсь, никаких подозрений не вызовет.
Излишне, может быть, говорить, что титул "Чайльд" (вспомним
Чайльд-Уотерс, Чайльд-Чайльдерс и т. п.) был мною выбран как наиболее
сообразный со старинной формой стихосложения.
"Прости, прости!" в начале первой песни навеяно "Прощанием лорда
Максвелла" в "Пограничных песнях", изданных м-ром Скоттом.
В первой части, где речь идет о Пиренейском полуострове, можно
усмотреть некоторое сходство с различными стихотворениями, темой которых
является Испания; но это только случайность, потому что, за исключением
нескольких конечных строф, вся эта песнь была написана в Леванте.
Спенсерова строфа, принадлежащая одному из наших наиболее прославленных
поэтов, допускает огромное разнообразие. Д-р Битти говорит об этом: "Недавно
я начал поэму в стиле Спенсера, его строфой. Я хочу в ней дать полный
простор моим склонностям и сделать ее то шутливой, то возвышенной, то
описательной, то сентиментальной, нежной или сатирической - как подскажет
настроение. Если не ошибаюсь, размер, выбранный мной, в одинаковой степени
допускает все эти композиционные ходы..."
Опираясь на такие авторитеты и на пример многих выдающихся итальянских
поэтов, я не стану оправдываться в том, что мое сочинение построено на таких
же сменах и переходах. Если мои стихи не будут иметь успеха, я буду
удовлетворен сознанием, что причина этой неудачи кроется только в
исполнении, но не в замысле, освященном именами Ариосто, Томсона и Битти.
Лондон, февраль 1812
ДОПОЛНЕНИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ
Я ждал, пока наши периодические листки не израсходуют свою обычную
порцию критики. Против справедливости этой критики в целом я ничего не могу
воз- разить; мне не пристало оспаривать ее легкие порицания, и возможно,
что, будь она менее доброй, она была бы более искренней. Но, выражая всем
критикам и каждому в отдельности свою благодарность за их терпимость, я
должен все-таки высказать свои замечания по одному только поводу. Среди
многих справедливых упреков, которые вызвал характер моего "странствующего
рыцаря" (я все-таки, несмотря на многочисленные признаки обратного,
утверждаю, что это характер вымышленный), высказывалось мнение, что он, не
говоря уже об анахронизмах, ведет себя очень нерыцарственно, между тем как
времена рыцарства - это времена любви, чести и т. п. Но теперь уже известно,
что доброе старое время, когда процветала "любовь добрых старых времен,
старинная любовь", было как раз наиболее развратным из всех возможных эпох
истории. Те, кто сомневается в этом, могут справиться у Сент-Пале во многих
местах, и особенно во второй части (стр. 69). Обеты рыцарства исполнялись не
лучше, чем все другие обеты, а песни трубадуров были не менее непристойны и,
уж во всяком случае, менее изысканны, чем песни Овидия. В "Судах любви",
"Беседах о любви, учтивости и любезности" гораздо больше занимались любовью,
чем учтивостью и любезностью. Смотри об этом Роллана и Сент-Пале.
Какие бы возражения ни вызывал в высшей степени непривлекательный
характер Чайльд-Гарольда, он был, во всяком случае, настоящим рыцарем - "не
трактирным слугой, а тамплиером". Между прочим, я подозреваю, что сэр
Тристрам и сэр Ланселот были тоже не лучше, чем они могли быть, при том, что
это персонажи высокопоэтические и настоящие рыцари "без страха", хотя и не
"без упрека". Если история установления "Ордена Подвязки" не вымысел, то,
значит, рыцари этого ордена уже несколько столетий носят знак графини
Сэлисбери, отнюдь не блиставшей доброй славой. Вот правда о рыцарстве. Берку
не следовало сожалеть о том, что времена рыцарства прошли, хотя
Мария-Антуанетта была так же целомудренна, как и большинство тех, во славу
которых ломались копья и рыцарей сбрасывали с коней.
За время от Баярда до сэра Джозефа Бенкса, самого целомудренного и
знаменитого рыцаря старых и новых времен, мы найдем очень мало исключений из
этого правила, и я боюсь, что при некотором углублении в предмет мы
перестанем сожалеть об этом чудовищном маскараде средних веков.
Теперь я предоставляю Чайльд-Гарольду продолжать свою жизнь таким,
каков он есть. Было бы приятнее и, конечно, легче изобразить более
привлекательный характер. Было бы легко притушить его недостатки, заставить
его больше делать и меньше говорить, но он предназначался отнюдь не для
того, чтобы служить примером. Скорее следовало бы учиться на нем тому, что
ранняя развращенность сердца и пренебрежение моралью ведут к пресыщенности
прошлыми наслаждениями и разочарованию в новых, и красоты природы, и радость
путешествий, и вообще все побуждения, за исключением только честолюбия -
самого могущественного из всех, потеряны для души, так созданной, или,
вернее, ложно направленной. Если бы я продолжил поэму, образ Чайльда к концу
углубился бы, потому что контур, который я хотел заполнить, стал бы, за
некоторыми отклонениями, портретом современного Тимона или принявшего
поэтическую форму Зелуко.
Лондон, 1813
ИАНТЕ
Ни в землях, где бродил я пилигримом,
Где несравненны чары красоты,
Ни в том, что сердцу горестно любимым
Осталось от несбывшейся мечты,
Нет образа прекраснее, чем ты,
Ни наяву, ни в снах воображенья.
Для видевших прекрасные черты
Бессильны будут все изображенья,
А для невидевших - найду ли выраженья?
Будь до конца такой! Не измени
Весне своей, для счастья расцветая.
И красоту и прелесть сохрани -
Все, что Надежда видит в розах мая.
Любовь без крыльев! Чистота святая!
Хранительнице юности твоей,
Все лучезарней с каждым днем блистая,
Будь исцеленьем от земных скорбей,
Прекрасной радугой ее грядущих дней.
Я счастлив, пери Запада, что вдвое
Тебя я старше, что могу мечтать,
Бесстрастно глядя на лицо такое,
Что суждена мне жизнью благодать
Не видеть, как ты будешь увядать,
Что я счастливей юношей докучных,
Которым скоро по тебе страдать,
И мне не изливаться в рифмах звучных,
Чтобы спастись от мук, с любовью неразлучных.
О, влажный взор газели молодой,
То ласковый, то пламенный и страстный,
Всегда влекущий дикой красотой,
Моим стихам ответь улыбкой ясной,
Которой ждал бы я в тоске напрасной,
Когда бы дружбы преступил порог.
И у певца не спрашивай, безгласный,
Зачем, отдав ребенку столько строк,
Я чистой лилией украсил свой венок.
Вошла ты в песню именем своим,
И друг, страницы "Чайльда" пробегая,
Ианту первой встретив перед ним,
Тебя забыть не сможет, дорогая.
Когда ж мой век исчислит парка злая,
Коснись тех струн, что пели твой расцвет,
Хвалу тебе, красавица, слагая.
Надежде большим твой не льстит поэт.
А меньшего, дитя, в устах у Дружбы нет.
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Не ты ль слыла небесной в древнем мире,
О Муза, дочь Поэзии земной,
И не тебя ль бесчестили на лире
Все рифмачи преступною рукой!
Да не посмею твой смутить покой!
Хоть был я в Дельфах, слушал, как в пустыне
Твой ключ звенит серебряной волной,
Простой рассказ мой начиная ныне,
Я не дерзну взывать о помощи к богине.
Жил в Альбионе юноша. Свой век
Он посвящал лишь развлеченьям праздным,
В безумной жажде радостей и нег
Распутством не гнушаясь безобразным,
Душою предан низменным соблазнам,
Но чужд равно и чести и стыду,
Он в мире возлюбил многообразном,
Увы! лишь кратких связей череду
Да собутыльников веселую орду.
Он звался Чайльд-Гарольд. Не все равно ли.
Каким он вел блестящим предкам счет!
Хоть и в гражданстве, и на бранном поле
Они снискали славу и почет,
Но осрамит и самый лучший род
Один бездельник, развращенный ленью,
Тут не поможет ворох льстивых од,
И не придашь, хвалясь фамильной сенью,
Пороку - чистоту, невинность - преступленью.
Вступая в девятнадцатый свой год,
Как мотылек, резвился он, порхая,
Не помышлял о том, что день пройдет -
И холодом повеет тьма ночная.
Но вдруг, в расцвете жизненного мая,
Заговорило пресыщенье в нем,
Болезнь ума и сердца роковая,
И показалось мерзким все кругом:
Тюрьмою - родина, могилой - отчий дом.
Он совести не знал укоров строгих
И слепо шел дорогою страстей.
Любил одну - прельщал любовью многих,
Любил - и не назвал ее своей.
И благо ускользнувшей от сетей
Развратника, что, близ жены скучая,
Бежал бы вновь на буйный пир друзей
И, все, что взял приданым, расточая,
Чуждался б радостей супружеского рая.
Но в сердце Чайльд глухую боль унес,
И наслаждений жажда в нем остыла,
И часто блеск его внезапных слез
Лишь гордость возмущенная гасила.
Меж тем тоски язвительная сила
Звала покинуть край, где вырос он, -
Чужих небес приветствовать светила;
Он звал печаль, весельем пресыщен,
Готов был в ад бежать, но бросить Альбион
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
И в жажде новых мест Гарольд умчался,
Покинув свой почтенный старый дом,
Что сумрачной громадой возвышался,
Весь почерневший и покрытый мхом.
Назад лет сто он был монастырем,
И ныне там плясали, пели, пили,
Совсем как в оны дни, когда тайком,
Как повествуют нам седые были,
Святые пастыри с красотками кутили.
Но часто в блеске, в шуме людных зал
Лицо Гарольда муку выражало.
Отвергнутую страсть он вспоминал
Иль чувствовал вражды смертельной жало -
Ничье живое сердце не узнало.
Ни с кем не вел он дружеских бесед.
Когда смятенье душу омрачало,
В часы раздумий, в дни сердечных бед
Презреньем он встречал сочувственный совет.
И в мире был он одинок. Хоть многих
Поил он щедро за столом своим,
Он знал их, прихлебателей убогих,
Друзей на час - он ведал цену им.
И женщинами не был он любим.
Но боже мой, какая не сдается,
Когда мы блеск и роскошь ей сулим!
Так мотылек на яркий свет несется,
И плачет ангел там, где сатана смеется.
У Чайльда мать была, но наш герой,
Собравшись бурной ввериться стихии,
Ни с ней не попрощался, ни с сестрой -
Единственной подругой в дни былые.
Ни близкие не знали, ни родные,
Что едет он. Но то не черствость, нет,
Хоть отчий дом он покидал впервые.
Уже он знал, что сердце много лет
Хранит прощальных слез неизгладимый лед.
Наследство, дом, поместья родовые,
Прелестных дам, чей смех он так любил,
Чей синий взор, чьи локоны златые
В нем часто юный пробуждали пыл, -
Здесь даже и святой бы согрешил, -
Вином бесценным полные стаканы -
Все то, чем роскошь радует кутил,
Он променял на ветры и туманы,
На рокот южных волн и варварские страны.
Дул свежий бриз, шумели паруса,
Все дальше в море судно уходило,
Бледнела скал прибрежных полоса,
И вскоре их пространство поглотило.
Быть может, сердце Чайльда и грустило,
Что повлеклось в неведомый простор,
Но слез не лил он, не вздыхал уныло,
Как спутники, чей увлажненный взор,
Казалось, обращал к ветрам немой укор.
Когда же солнце волн коснулось краем,
Он лютню взял, которой он привык
Вверять все то, чем был обуреваем
Равно и в горький и в счастливый миг,
И на струнах отзывчивых возник
Протяжный звук, как сердца стон печальный,
И Чайльд запел, а белокрылый бриг
Летел туда, где ждал их берег дальный,
И в шуме темных волн тонул напев прощальный.
"Прости, прости! Все крепнет шквал,
Все выше вал встает,
И берег Англии пропал
Среди кипящих вод.
Плывем на Запад, солнцу вслед,
Покинув отчий край.
Прощай до завтра, солнца свет,
Британия, прощай!
Промчится ночь, оно взойдет
Сиять другому дню,
Увижу море, небосвод,
Но не страну мою.
Погас очаг мой, пуст мой док,
И двор травой зарос.
Мертво и глухо все кругом,
Лишь воет старый пес.
Мой паж, мой мальчик, что с тобой?
Я слышал твой упрек.
Иль так напуган ты грозой,
Иль на ветру продрог?
Мой бриг надежный крепко сшит,
Ненужных слез не лей.
Быстрейший сокол не летит
Смелей и веселей".
"Пусть воет шквал, бурлит вода,
Грохочет в небе гром, -
Сэр Чайльд, все это не беда,
Я плачу о другом.
Отца и мать на долгий срок
Вчера покинул я,
И на земле лишь вы да бог
Теперь мои друзья.
Отец молитву произнес
И отпустил меня,
Но знаю, мать без горьких слез
Не проведет и дня".
"Мой паж, дурные мысли прочь,
Разлуки минет срок!
Я сам бы плакал в эту ночь,
Когда б я плакать мог.
Мой латник верный, что с тобой?
Ты мертвеца бледней.
Предвидишь ты с французом бой,
Продрог ли до костей?"
"Сэр Чайльд, привык я слышать гром
И не бледнеть в бою,
Но я покинул милый дом,
Любимую семью,
Где замок ваш у синих вод,
Там и моя страна.
Там сын отца напрасно ждет
И слезы льет жена".
"Ты прав, мой верный друг, ты прав,
Понятна скорбь твоя,
Но у меня беспечный нрав,
Смеюсь над горем я.
Я знаю, слезы женщин - вздор,
В них постоянства нет.
Другой придет, пленит их взор,
И слез пропал и след.
Мне ничего не жаль в былом,
Не страшен бурный путь,
Но жаль, что, бросив отчий дом,
Мне не о ком вздохнуть.
Вверяюсь ветру и волне,
Я в мире одинок.
Кто может вспомнить обо мне,
Кого б я вспомнить мог?
Мой пес поплачет день, другой,
Разбудит воем тьму
И станет первому слугой,
Кто бросит кость ему.
Наперекор грозе и мгле
В дорогу, рулевой!
Веди корабль к любой земле,
Но только не к родной!
Привет, привет, морской простор,
И вам - в конце пути -
Привет, леса, пустыни гор!
Британия, прости!"
Плывет корабль унылых вод равниной.
Шумит Бискайи пасмурный залив.
На пятый день из волн крутой вершиной,
Усталых и печальных ободрив,
Роскошной Синтры горный встал массив.
Вот, моря данник, меж холмов покатых
Струится Тахо, быстр и говорлив,
Они плывут меж берегов богатых,
Где волнам вторит шум хлебов, увы, несжатых.
Неизъяснимой полон красоты
Весь этот край, обильный и счастливый.
В восторге смотришь на луга, цветы,
На тучный скот, на пастбища, и нивы,
И берега, и синих рек извивы,
Но в эту землю вторглись палачи, -
Срази, о небо, род их нечестивый!
Все молнии, все громы ополчи,
Избавь эдем земной от галльской саранчи!
Чудесен Лиссабон, когда впервые
Из тех глубин встает пред нами он,
Где виделись поэтам золотые
Пески, где, Луза охраняя трен,
Надменный флот свой держит Альбион -
Для той страны, где чванство нормой стало
И возвело невежество в закон,
Но лижет руку, пред которой пала
Незыблемая мощь воинственного галла.
К несчастью, город, столь пленивший нас,
Вблизи теряет прелесть невозвратно.
Он душит вонью, оскорбляет глаз,
Все черное, на всем подтеки, пятна,
И знать и плебс грязны невероятно.
Любое, пусть роскошное, жилье,
Как вся страна, нечисто, неопрятно.
И - напади чесотка на нее -
Не станут мыться здесь или менять белье.
Презренные рабы! Зачем судьба им
Прекраснейшую землю отдала -
Сиерру, Синтру, прозванную раем,
Где нет красотам меры и числа.
О, чье перо и чья бы кисть могла
Изобразить величественный форум -
Все то, что здесь Природа создала,
Сумев затмить Элизий, над которым
Завесы поднял бард пред нашим смертным взором.
В тени дубрав, на склонах темных круч
Монастырей заброшенных руины,
От зноя бурый мох, шумящий ключ
В зеленой мгле бессолнечной лощины.
Лазури яркой чистые глубины,
На зелени оттенок золотой,
Потоки, с гор бегущие в долины,
Лоза на взгорье, ива над водой -
Так, Синтра, ты манишь волшебной пестротой.
Крутая тропка кружит и петлит,
И путник, останавливаясь чаще,
Любуется: какой чудесный вид!
Но вот обитель Матери Скорбящей,
Где вам монах, реликвии хранящий,
Расскажет сказки, что народ сложил:
Здесь нечестивца гром настиг разящий,
А там, в пещере, сам Гонорий жил
И сделал адом жизнь, чем рая заслужил.
Но посмотри, на склонах, близ дороги,
Стоят кресты. Заботливой рукой
Не в час молитв, не в помыслах о боге
Воздвигли их. Насилье и разбой
На этот край набег свершили свой,
Земля внимала жертв предсмертным стонам,
И вопиют о крови пролитой
Кресты под равнодушным небосклоном,
Где мирный труженик не огражден законом.
На пышный дол глядят с крутых холмов
Руины, о былом напоминая.
Где был князей гостеприимный кров,
Там ныне камни и трава густая.
Вон замок тот, где жил правитель края,
И ты, кто был так сказочно богат,
Ты, Ватек, создал здесь подобье рая,
Не ведая средь царственных палат,
Что все богатства - тлен и мира не сулят.
Ты свой дворец воздвигнул здесь в долине
Для радостей, для нег и красоты,
Но запустеньем все сменилось ныне,
Бурьян раскинул дикие кусты,
И твой эдем, он одинок, как ты.
Обрушен свод, остались только стены,
Как памятники бренной суеты.
Не все ль услады бытия мгновенны!
Так на волне блеснет - и тает сгусток пены.
А в этом замке был совет вождей,
Он ненавистен гордым англичанам.
Здесь карлик-шут, пустейший из чертей,
В пергаментном плаще, с лицом шафранным,
Британцев дразнит смехом непрестанным.
Он держит черный свиток и печать,
И надписи на этом свитке странном,
И рыцарских имен десятков пять,
А бес не устает, дивясь им, хохотать.
Тот бес, дразнящий рыцарскую клику, -
Конвенция, на ней споткнулся бритт.
Ум (если был он), сбитый с панталыку,
Здесь превратил триумф народа в стыд;
Победы цвет Невежеством убит,
Что отдал Меч, то Речь вернула вскоре,
И лавры Лузитания растит
Не для таких вождей, как наши тори.
Не побежденным здесь, а победившим горе!
С тех пор как был британцу дан урок,
В нем слово "Синтра" гнев бессильный будит.
Парламент наш краснел бы, если б мог,
Потомство нас безжалостно осудит.
Да и любой народ смеяться будет
Над тем, как был сильнейший посрамлен.
Враг побежден, но это мир забудет,
А вырвавший победу Альбион
Навек презрением всех наций заклеймен.
И, полный смуты, все вперед, вперед
Меж горных круч угрюмый Чайльд стремится.
Он рад уйти, бежать от всех забот,
Он рвется вдаль, неутомим, как птица.
Иль совесть в нем впервые шевелится?
Да, он клянет пороки буйных лет,
Он юности растраченной стыдится,
Ее безумств и призрачных побед,
И все мрачнее взор, узревший Правды свет.
Коня! Коня! Гонимый бурей снова,
Хотя кругом покой и тишина,
Назло дразнящим призракам былого
Он ищет не любовниц, не вина,
Но многие края и племена
Изведает беглец неугомонный,
Пока не станет цель ему ясна,
Пока, остывший, жизнью умудренный,
Он мира не найдет под кровлей благосклонной.
Однако вот и Мафра. Здесь, бывало,
Жил королевы лузитанской двор.
Сменялись мессы блеском карнавала,
Церковным хором - пиршественный хор.
Всегда с монахом у вельможи спор.
Но эта Вавилонская блудница
Такой дворец воздвигла среди гор,
Что всем хотелось только веселиться,
Простить ей казни, кровь - и в роскоши забыться.
Изгибы романтических холмов,
Как сад сплошной - долины с свежей тенью,
(Когда б народ хоть здесь не знал оков!)
Все манит взор, все дышит сладкой ленью.
Но Чайльд спешит отдаться вновь движенью,
Несносному для тех, кто дорожит
Уютным креслом и домашней сенью,
О, воздух горный, где бальзам разлит!
О, жизнь, которой чужд обрюзгший сибарит!
Холмы все реже, местность все ровней,
Бедней поля, и зелень уж другая.
И вот открылась даль пустых степей,
И кажется, им нет конца и края.
Пред ним земля Испании нагая,
Где и пастух привык владеть клинком,
Бесценные стада оберегая.
В соседстве с необузданным врагом
Испанец должен быть солдатом иль рабом.
Но там, где Португалию встречает
Испания, граница не видна.
Соперниц там ни даль не разделяет,
Ни вздыбленной Сиерры крутизна,
Не плещет Тахо сильная волна
Перед царицей стран заокеанских,
Не высится Китайская стена,
Нет горной цепи вроде скал гигантских
На рубеже земель французских и испанских.
Лишь ручеек бежит невозмутим,
Хоть с двух сторон - враждебные державы.
На посох опершись, стоит над ним
Пастух испанский - гордый, величавый,
Глядит на небо, на ручей, на травы -
И не робеет между двух врагов.
Он изучил своих соседей нравы,
Он знает, что испанец не таков,
Как португальский раб, подлейший из рабов.
Но вот, едва рубеж вы перешли,
Пред вами волны темной Гвадианы,
Не раз воспетой в песнях той земли,
Бурлят и ропщут, гневом обуянны.
Двух вер враждебных там кипели станы,
Там сильный пал в неистовой резне,
Там брали верх то шлемы, то тюрбаны,
Роскошный мавр и мних в простой броне
Все обретали смерть в багровой глубине.
Романтики воскресшая страна,
Испания, где блеск твоей державы?
Где крест, которым ты была сильна,
Когда предатель мстил за слезы Каны,
И трупы готов нес поток кровавый?
Твой стяг царям навязывал закон,
Он обуздал разбойничьи оравы,
И полумесяц пал, крестом сражен,
И плыл над Африкой вой мавританских жен.
Теперь лишь в песнях отзвук тех побед,
Лишь в песнях вечность обрели герои,
Столпы разбиты, летописей нет,
Но помнит песнь величие былое.
Взгляни с небес на поприще земное,
О, Гордость! Рухнет бронза и гранит,
И только песнь верней, чем все иное,
Когда историк лжет, а льстец забыт,
Твое бессмертие в народе сохранит.
К оружию, испанцы! Мщенье, мщенье!
Дух Реконкисты правнуков зовет.
Пусть не копье подъемлет он в сраженье,
Плюмажем красным туч не достает, -
Но, свистом пуль означив свой полет,
Ощерив жерла пушек роковые,
Сквозь дым и пламень кличет он: вперед!
Иль зов его слабей, чем в дни былые,
Когда он вдохновлял сынов Андалусии?
И слышу звон металла и копыт
И крики битвы в зареве багряном,
То ваша кровь чужую сталь поит,
То ваши братья сражены тираном.
Войска его идут тройным тараном,
Грохочут залпы на высотах гор,
И нет конца увечиям и ранам.
Летит на тризну Смерть во весь опор,
И ярый бог войны приветствует раздор.
Он встал, гигант, как будто в скалы врос,
В ужасной длани молния зажата,
Копна кроваво-рыжая волос
Черна на красном пламени заката.
Глаза - навыкат. Гибнет все, что свято,
От их огня. У ног его припав
И брата поднимая против брата,
Ждет Разрушенье битвы трех держав,
Чьей кровью жаждет бог потешить лютый нрав.
Великолепно зрелище сраженья
(Когда ваш друг в него не вовлечен).
О, сколько блеска, грома и движенья!
Цветные шарфы, пестрый шелк знамен.
Сверкает хищно сталь со всех сторон,
Несутся псы, добычу настигая.
Не всем триумф, но всем - веселый гон,
Всем будет рада Мать-земля сырая.
И шествует Война, трофеи собирая.
Три знамени взывают к небесам,
Три языка воздвигли спор ужасный.
Француз, испанец, бритт сразились там, -
Враг, жертва и союзник тот опасный,
В чью помощь верить - право, труд напрасный.
У Талаверы, смерть ища в бою
(Как будто ей мы дома не подвластны!),
Сошлись они, чтоб кровь пролить свою,
Дать жирный тук полям и пищу воронью.
И здесь им тлеть, глупцам, прельщенным славой
И славы удостоенным в гробах,
О, бред! Орудья алчности кровавой -
Их тысячи тиран бросает в прах,
Свой воздвигая трон на черепах, -
Спроси зачем - во имя сновиденья!
Он царствует, пока внушает страх,
Но станет сам добычей смрадной тленья,
И тесный гроб ему заменит все владенья.
О, поле скорбной славы, Альбуера!
Среди равнин, где шпорит Чайльд коня,
Кто знал, что завтра зла свершится мера,
Что на заре твой сон прервет резня.
Мир мертвым! В память гибельного дня
Им слезы горя, им венец героя!
Так славьтесь же, в преданиях звеня,
Пока, могилы новым жертвам роя,
Их сонмы новый вождь не кинет в ужас боя.
Но хватит о любовниках войны!
Была их гибель данью славословью.
Чтобы один прославлен был, должны
Мильоны пасть, насытив землю кровью.
Отчизна да спасется их любовью!
Цель благородна. А живи они,
Покорствуя других богов условью,
Могли б на плахе, в ссоре кончить дни
Позором для друзей, отчизны и родни.
И вот Севилью видит пилигрим.
Еще блистает буйной красотою
Свободный город, но уже над ним
Насилье кружит. Огненной пятою
Войдет тиран, предаст его разбою
И грабежу. О, если б смертный мог
Бороться с неизбежною судьбою!
Не пала б Троя, Тир не изнемог,
Добро не гибло бы, не властвовал порок.
Но, близящихся бед не сознавая,
Еще Севилья пляшет и поет,
Веселая, беспечная, живая.
Тут патриотам их страна не в счет!
Воркуют лютни, барабан не бьет,
Над всем царит веселье молодое,
Разврат свершает поздний свой обход,
И Преступленье крадется ночное
Вдоль стен, дряхлеющих в торжественном покое.
Не то крестьянин. С бледною женой
Он тужит днем, ночей не спит в печали.
Их виноградник вытоптан войной,
В селе давно фанданго не плясали.
Звезда любви восходит, но едва ли
Раздастся дробь веселых кастаньет.
Цари, цари! Когда б вы только знали
Простое счастье! Смолк бы гром побед,
Не стал бы трубный зов предвестьем стольких бед.
Какою ныне песней оживляет
Погонщик мулов долгий переход?
Любовь ли, старину ли прославляет,
Как славил их, когда не знал забот?
Нет, он теперь "Viva el Rev" {*} поет,
Но вдруг, Годоя вспомнив, хмурит брови
И Карла рогоносного клянет,
А с ним его Луизу, в чьем алькове
Измена родилась, алкающая крови.
{* Да здравствует король! (исп.).}
Среди равнины голой, на скале
Чернеют стены мавританских башен,
Следы копыт на раненой земле,
Печать огня на черном лике пашен.
Здесь орды вражьи, грозен и бесстрашен,
Андалусийский селянин встречал,
Здесь кровью гостя был не раз окрашен
Его клинок, когда на гребнях скал
Драконьи логова он дерзко штурмовал.
Здесь, не надев на шляпу ленты красной,
Не смеет появиться пешеход.
Когда ж дерзнет, раскается несчастный,
То будет знак, что он не патриот.
А нож остер, он мимо не скользнет.
О Франция, давно бы ты дрожала,
Когда б имел хоть ружья здесь народ,
Когда б от взмаха гневного кишкала
Тупели тесаки и пушка умолкала.
С нагих высот Морены в хмурый дол
Стволы орудий смотрят, выжидая.
Там бастион, тут ямы, частокол,
Там ров с водой, а там скала крутая
С десятком глаз внимательных вдоль края,
Там часовой с опущенным штыком,
Глядят бойницы, дулами сверкая,
Фитиль зажжен, и конь под чепраком,
И ядра горками уложены кругом.
Заглянем в день грядущий: кто привык
Ниспровергать одним движеньем троны,
Свой жезл подняв, задумался на миг, -
Лишь краткий миг он медлил, изумленный.
Но вскоре вновь он двинет легионы,
Он - Бич Земли! - на Западе воскрес.
Испания! Ты узришь гнев Беллоны,
И грифы галла ринутся с небес,
Чтоб кинуть тысячи сынов твоих в Гадес.
Ужель вам смерть судьба определила,
О юноши, Испании сыны!
Ужель одно: покорность иль могила,
Тирана смерть иль гибель всей страны?
Вы стать подножьем деспота должны!
Где бог? Иль он не видит вас, герои,
Иль стоны жертв на небе не слышны?
Иль тщетно все: искусство боевое,
Кровь, доблесть, юный жар, честь, мужество стальное!
Не оттого ль, для битв покинув дом,
Гитару дочь Испании презрела,
Повесила на иву под окном
И с песней, в жажде доблестного дела,
На брань с мужами рядом полетела.
Та, кто, иголкой палец уколов
Или заслышав крик совы, бледнела,
По грудам мертвых тел, под звон штыков,
Идет Минервой там, где дрогнуть Марс готов.
Ты слушаешь, и ты пленен, но, боже!
Когда б ты знал, какой была она
В кругу семьи, в саду иль в темной ложе!
Как водопад, волос ее волна,
Бездонна глаз лучистых глубина,
Прелестен смех, живой и нестесненный, -
И слово меркнет, кисть посрамлена,
Но вспомни Сарагосы бастионы,
Где веселил ей кровь мертвящий взгляд Горгоны.
Любимый ранен - слез она не льет,
Пал капитан - она ведет дружину,
Свои бегут - она кричит: вперед!
И натиск новый смел врагов лавину.
Кто облегчит сраженному кончину?
Кто отомстит, коль лучший воин пал?
Кто мужеством одушевит мужчину?
Все, все она! Когда надменный галл
Пред женщинами столь позорно отступал?
Но нет в испанках крови амазонок,
Для чар любви там дева создана.
Хоть в грозный час - еще полуребенок -
С мужчиной рядом в бой идет она,
В самом ожесточении нежна.
Голубка в роли львицы разъяренной,
И тверже, но и женственней она
И благородней в прелести врожденной,
Чем наши сплетницы с их пошлостью салонной.
Амур отметил пальчиком своим
Ей подбородок нежный и чеканный,
И поцелуй, что свил гнездо над ним,
С горячих губ готов слететь нежданный.
- Смелей! - он шепчет. - Миг настал желанный,
Она твоя, пусть недостоин ты!
Сам Феб ей дал загар ее румяный.
Забудь близ этой яркой красоты
Жен бледных Севера бесцветные черты!
В краях, не раз прославленных на лире,
В гаремах стран, где медлит мой рассказ,
Где славит жен и циник, злейший в мире,
Хоть издали, хоть прячут их от нас,
Чтоб ветерок не сдул их с мужних глаз,
Среди красавиц томного Востока
Испанку вспомни - и поймешь тотчас,
Кто жжет сильней мгновенным блеском ока,
Кто ангел доброты и гурия Пророка.
О ты, Парнас! Ты мне сияешь въяве,
Не сновиденьем беглым, не мечтой,
Но здесь, во всей тысячелетней славе,
Запечатленный дикой красотой,
На этой почве древней и святой.
Так я ли, твой паломник, о могучий,
Тебя хоть краткой не почту хвалой:
О, пусть услышу отклик твой певучий
И муза крыльями взмахнет над снежной кручей.
Как часто мне являлся ты во сне!
Я слышал звуки древних песнопений,
И час настал, и ты открылся мне.
Я трепещу, и клонятся колени,
Передо мной - певцов великих тени,
И стыдно мне за слабый голос мой.
О, где найти слова для восхвалений?
И, бледный, умиленный и немой,
Я тихо радуюсь: Парнас передо мной!
Сколь многие тебя в восторге пели,
Ни разу не видав твоих красот.
Не посетив страны твоей, - так мне ли
Сдержать порыв, когда душа поет!
Пусть Аполлон покинул древний грот,
Где муз был трон, там ныне их гробница, -
Но некий дух прекрасный здесь живет,
Он в тишине лесов твоих таится,
И вздохи ветру шлет, и в глубь озер глядится,
Так! Чтоб воздать хвалу тебе, Парнас,
Души невольным движимый порывом,
Прервал я об Испании рассказ,
О той стране, что новым стала дивом,
Родная всем сердцам вольнолюбивым, -
Вернемся к ней. И если не венок
(Да не сочтут меня глупцом хвастливым),
От лавра Дафны хоть один листок
Позволь мне унести - бессмертия залог.
Прощай! Нигде средь этих древних гор,
Ни даже в дни Эллады золотые,
Когда гремел еще дельфийский хор,
Звучали гимны пифии святые, -
Верь, не являлись девы молодые
Прекрасней тех, что дивно расцвели
Средь пылких нег в садах Андалусии, -
О, если б мир им боги принесли,
Хоть горький мир твоей, о Греция, земли!
Горда Севилья роскошью и славой,
Прекрасны в ней минувшего черты,
И все ж ты лучше, Кадикс многоглавый,
Хоть похвалы едва ль достоин ты.
Но чьей порок не соблазнял мечты,
Кто не блуждал его тропой опасной,
Пока блистали юности цветы?
Вампир с улыбкой херувима ясной,
Для каждого иной, для всех равно прекрасный!
Пафос погиб, когда царица нег
Сама пред силой Времени склонилась,
И на другой, но столь же знойный брег
За нею Наслажденье удалилось.
Та, кто измен любовных не стыдилась,
Осталась верной лишь родным волнам,
За эти стены белые укрылась,
И в честь Киприды не единый храм,
Но сотни алтарей жрецы воздвигли там.
С утра до ночи, с ночи до утра
Здесь праздный люд на улицах толпится,
Плащи, мантильи, шляпы, веера,
Гирлянды роз - весь город веселится.
Повсюду смех и праздничные лица,
Умеренность на стыд обречена.
Приехал - можешь с трезвостью проститься!
Здесь царство песни, пляски и вина
И, верите, любовь с молитвою дружна.
Пришла суббота - отдых и покой!
Но христианам не до сладкой лени.
Ведь завтра будет праздник, и какой!
Все на корриду кинутся, к арене,
Где пикадора, весь в кровавой пене,
Встречает бык, от бешенства слепой.
Прыжок! Удар! Конь рухнул на колени,
Кишки наружу. Хохот, свист и вой!
А женщины? Как все - поглощены борьбой!
И день седьмой ведет заря в тумане,
Пустеет Лондон в этот день святой.
Принарядясь, идут гулять мещане,
Выходит смывший грязь мастеровой
В неделю рая на воздух полевой.
По всем предместьям катит и грохочет
Карет, ландо, двуколок шумных рой,
И конь, устав, уже идти не хочет,
А пеший грубиян глумится и хохочет.
Один с утра на Темзу поспешил,
Другой пешком поплелся на заставу,
Тех манит Хайгет или Ричмонд-Хилл,
А этот в Вер повел друзей ораву.
По сердцу всяк найдет себе забаву, -
Тем невтерпеж почтить священный Рог,
А тем попить и погулять на славу,
И, смотришь, пляшут, не жалея ног,
С полночи до утра - и тянут эль и грог.
Безумны все, о Кадикс, но тобою
Побит рекорд. На башне девять бьет,
И тотчас, внемля колокола бою,
Твой житель четки набожно берет.
Грехам у них давно потерян счет,
И все у Девы просят отпущенья
(Ведь дева здесь одна на весь народ!),
И в цирк несутся все без исключенья:
Гранд, нищий, стар и млад - все жаждут развлеченья.
Ворота настежь, в цирке уж полно,
Хотя еще сигнала не давали.
Кто опоздал, тем сесть не суждено.
Мелькают шпаги, ленты, шляпы, шали.
Все дамы, все на зрелище попали!
Они глазами так и целят в вас.
Подстрелят мигом, но убьют едва ли
И, ранив, сами вылечат тотчас.
Мы гибнем лишь в стихах из-за прекрасных глаз.
Но стихло все. Верхом, как отлитые,
Въезжают пикадоры из ворот.
Плюмаж их белый, шпоры - золотые,
Оружье - пика. Конь храпит и ржет,
С поклоном выступают все вперед.
По кругу вскачь, и шарф над каждым вьется.
Их четверо, кого ж награда ждет?
Кого толпа почтит, как полководца?
Кому восторженно испанка улыбнется?
В средине круга - пеший матадор.
Противника надменно ждет он к бою.
Он облачен в блистательный убор,
Он шпагу держит сильною рукою.
Вот пробует медлительной стопою,
Хорош ли грунт. Удар его клинка -
Как молния. Не нужен конь герою,
Надежный друг, что на рогах быка
Нашел бы смерть в бою, но спас бы седока.
Трубят протяжно трубы, и мгновенно
Цирк замер. Лязг засова, взмах флажком -
И мощный зверь на желтый круг арены
Выносится в пролет одним прыжком.
На миг застыл. Не в бешенстве слепом,
Но в цель уставясь грозными рогами,
Идет к врагу, могучим бьет хвостом,
Взметает гравий и песок ногами
И яростно косит багровыми зрачками.
Но вот он стал. Дорогу дай, смельчак,
Иль ты погиб! Вам биться, пикадоры!
Смертелен здесь один неверный шаг,
Но ваши кони огненны и скоры.
На шкуре зверя чертит кровь узоры.
Свист бандерилий, пик разящих звон...
Бык повернул, идет, - скорее шпоры!
Гигантский круг описывает он
И мчится, бешенством и болью ослеплен.
И вновь назад! Бессильны пики, стрелы,
Конь раненый, взвиваясь, дико ржет.
Наездники уверены и смелы,
Но тут ни сталь, ни сила не спасет.
Ужасный рог вспорол коню живот,
Другому - грудь. Как рана в ней зияет!
Разверст очаг, где жизнь исток берет.
Конь прянул, мчится, враг его бросает,
Он гибнет, падая, но всадника спасает.
Средь конских трупов, бандерилий, пик,
Изранен, загнан, изнурен борьбою,
Стоит, храпя, остервенелый бык,
А матадор взвивает над собою
Свой красный шарф, он дразнит, нудит к бою,
И вдруг прыжок, и вражий прорван строй,
И бык летит сорвавшейся горою.
Напрасно! Брошен смелою рукой,
Шарф хлещет по глазам, - взмах, блеск, и кончен бой.
Где сращена с затылком мощным шея,
Там входит сталь. Мгновенье медлит он,
Не хочет, гордый, пасть к ногам злодея,
Не выдаст муки ни единый стон.
Но вот он рухнул. И со всех сторон
Ревут, вопят, ликуют, бьют в ладони,
Въезжает воз, четверкой запряжен,
Втащили тушу, и в смятенье кони,
Рванув, во весь опор бегут, как от погони.
Так вот каков испанец! С юных лет
Он любит кровь и хищные забавы.
В сердцах суровых состраданья нет,
И живы здесь жестоких предков нравы.
Кипят междоусобные расправы.
Уже я мнил, война народ сплотит, -
Увы! Блюдя обычай свой кровавый,
Здесь другу мстят из-за пустых обид,
И жизни теплый ключ в глухой песок бежит.
Но ревность, заточенные красотки,
Невольницы богатых стариков,
Дуэньи, и запоры, и решетки -
Все минуло, все ныне - хлам веков.
Чьи девы так свободны от оков,
Как (до войны) испанка молодая,
Когда она плясала средь лугов
Иль пела песнь, венок любви сплетая,
И ей в окно луна светила золотая?
Гарольд не раз любил, иль видел сон,
Да, сон любви, - любовь ведь сновиденье.
Но стал угрюмо-равнодушным он.
Давно в своем сердечном охлажденье
Он понял: наступает пробужденье,
И пусть надежды счастье нам сулят,
Кончается их яркое цветенье,
Волшебный исчезает аромат,
И что ж останется: кипящий в сердце яд.
В нем прелесть женщин чувства не будила,
Он стал к ним равнодушней мудреца,
Хотя его не мудрость охладила,
Свой жар высокий льющая в сердца.
Изведав все пороки до конца,
Он был страстями, что отбушевали,
И пресыщеньем обращен в слепца,
И жизнеотрицающей печали
Угрюмым холодом черты его дышали.
Он в обществе был сумрачен и хмур,
Хоть не питал вражды к нему. Бывало,
И песнь споет, и протанцует тур,
Но сердцем в том участвовал он мало.
Лицо его лишь скуку выражало.
Но раз он бросил вызов сатане.
Была весна, все радостью дышало,
С красавицей сидел он при луне
И стансы ей слагал в вечерней тишине.
ИНЕСЕ
Не улыбайся мне, не жди
Улыбки странника ответной.
К его бесчувственной груди
Не приникай в печали тщетной.
Ты не разделишь, милый друг,
Страданья дней его унылых,
Ты не поймешь причины мук,
Которым ты помочь не в силах.
Когда бы ненависть, любовь
Иль честолюбье в нем бродило!
Нет, не они велят мне вновь
Покинуть все, что сердцу мило.
То скука, скука! С давних пор
Она мне сердце тайно гложет.
О, даже твой прекрасный взор,
Твой взор его развлечь не может!
Томим сердечной пустотой,
Делю я жребий Агасфера.
И в жизнь за гробовой чертой,
И в эту жизнь иссякла вера.
Бегу от самого себя,
Ищу забвенья, но со мною
Мой демон злобный, мысль моя, -
И в сердце места нет покою.
Другим все то, что скучно мне,
Дает хоть призрак наслажденья.
О, пусть пребудут в сладком сне,
Не зная муки пробужденья!
Проклятьем прошлого гоним,
Скитаюсь без друзей, без дома
И утешаюсь тем одним,
Что с худшим сердце уж знакомо.
Но с чем же? - спросишь ты. О нет,
Молчи, дитя, о том ни слова!
Взгляни с улыбкой мне в ответ
И сердца не пытай мужского.
Прости, прости, прекрасный Кадикс мой!
Напрасно враг грозил высоким стенам,
Ты был средь бурь незыблемой скалой,
Ты не знаком с покорностью и пленом.
И если, гневом распален священным,
Испанца кровь дерзал ты проливать,
То суд был над изменником презренным.
Но изменить могла здесь только знать.
Лишь рыцарь был готов чужой сапог лобзать.
Испания, таков твой жребий странный:
Народ-невольник встал за вольность в бой.
Бежал король, сдаются капитаны,
Но твердо знамя держит рядовой.
Пусть только жизнь дана ему тобой,
Ему, как хлеб, нужна твоя свобода.
Он все отдаст за честь земли родной,
И дух его мужает год от года.
"Сражаться до ножа!" - таков девиз народа.
Кто хочет знать Испанию, прочти,
Как воевать Испания умела.
Все, что способна месть изобрести,
Все, в чем война так страшно преуспела, -
И нож и сабля - все годится в дело!
Так за сестер и жен испанцы мстят,
Так вражий натиск принимают смело,
Так чужеземных потчуют солдат
И не сочтут за труд отправить сотню в ад.
Ты видишь трупы женщин и детей
И дым над городами и полями?
Кинжала нет - дубиной, ломом бей,
Пора кончать с незваными гостями!
На свалке место им, в помойной яме!
Псам кинуть труп - и то велик почет!
Засыпь поля их смрадными костями
И тлеть оставь - пусть внук по ним прочтет,
Как защищал свое достоинство народ!
Еще не пробил час, но вновь войска
Идут сквозь пиренейские проходы.
Конца никто не ведает пока,
Но ждут порабощенные народы,
Добьется ли Испания свободы,
Чтобы за ней воспряло больше стран,
Чем раздавил Писарро. Мчатся годы!
Потомкам Кито мир в довольстве дан,
А над Испанией свирепствует тиран.
Ни Сарагосы кровь, ни Альбуера,
Ни горы жертв, ни плач твоих сирот,
Ни мужество, какому нет примера, -
Ничто испанский не спасло народ.
Доколе червю грызть оливы плод?
Когда забудут бранный труд герои?
Когда последний страшный день уйдет
И на земле, где галл погряз в разбое,
Привьется Дерево Свободы, как родное?
А ты, мой друг! - но тщетно сердца стон
Врывается в строфу повествованья.
Когда б ты был мечом врага сражен,
Гордясь тобой, сдержал бы друг рыданья.
Но пасть бесславно, жертвой врачеванья,
Оставить память лишь в груди певца,
Привыкшей к одиночеству страданья,
Меж тем как Слава труса чтит, глупца, -
Нет, ты не заслужил подобного конца!
Всех раньше узнан, больше всех любим,
Сберегшему так мало дорогого
Сумел ты стать навеки дорогим.
"Не жди его!" - мне явь твердит сурово.
Зато во сне ты мой! Но утром снова
Душа к одру печальному летит,
О прошлом плачет и уйти готова
В тот мир, что тень скитальца приютит,
Где друг оплаканный о плачущем грустит.
Вот странствий Чайльда первая страница.
Кто пожелает больше знать о нем,
Пусть следовать за мною потрудится,
Пока есть рифмы в словаре моем.
Бранить меня успеете потом.
Ты, критик мой, сдержи порыв досады!
Прочти, что видел он в краю другом,
Там, где заморских варваров отряды
Бесстыдно грабили наследие Эллады.
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Пою тебя, небесная, хоть к нам,
Поэтам бедным, ты неблагосклонна.
Здесь был, богиня мудрости, твой храм.
Над Грецией прошли врагов знамена,
Огонь и сталь ее терзали лоно,
Бесчестило владычество людей,
Не знавших милосердья и закона
И равнодушных к красоте твоей.
Но жив твой вечный дух средь пепла и камней.
Увы, Афина, нет твоей державы!
Как в шуме жизни промелькнувший сон,
Они ушли, мужи высокой славы,
Те первые, кому среди племен
Венец бессмертья миром присужден.
Где? Где они? За партой учат дети
Историю ушедших в тьму времен,
И это все! И на руины эти
Лишь отсвет падает сквозь даль тысячелетий.
О сын Востока, встань! Перед тобой
Племен гробница - не тревожь их праха.
Сменяются и боги чередой,
Всем нить прядет таинственная Пряха.
Был Зевс, пришло владычество Аллаха,
И до тех пор сменяться вновь богам,
Покуда смертный, отрешась от страха,
Не перестанет жечь им фимиам
И строить на песке пустой надежды храм.
Он, червь земной, чего он ищет в небе?
Довольно бы того, что он живет.
Но так он ценит свой случайный жребий,
Что силится загадывать вперед.
Готов из гроба кинуться в полет
Куда угодно, только б жить подоле,
Блаженство ль там или страданье ждет.
Взвесь этот прах! Тебе он скажет боле,
Чем все, что нам твердят о той, загробной доле.
Вот холм, где вождь усопший погребен,
Вдали от бурь, от песен и сражений, -
Он пал под плач поверженных племен.
А ныне что? Где слезы сожалений?
Нет часовых над ложем гордой тени,
Меж воинов не встать полубогам.
Вот череп - что ж? Для прошлых поколений
Не в нем ли был земного бога храм?
А ныне даже червь не приютится там.
В пробоинах и свод его и стены,
Пустынны залы, выщерблен портал.
А был Тщеславья в нем чертог надменный,
Был Мысли храм, Души дворец блистал,
Бурлил Страстей неудержимый шквал,
Но все пожрал распада хаос дикий,
Пусты глазницы, желт немой оскал.
Какой святой, софист, мудрец великий
Вернет былую жизнь в ее сосуд безликий?
"Мы знаем только то, - сказал Сократ, -
Что ничего не знаем". И, как дети,
Пред Неизбежным смертные дрожат.
У каждого своя печаль на свете,
И слабый мнит, что Зло нам ставит сети.
Нет, суть в тебе! Твоих усилий плод -
Судьба твоя. Покой обрящешь в Лете.
Там новый пир пресыщенных не ждет.
Там, в лоне тишины, страстей неведом гнет.
Но если есть тот грустный мир теней,
Что нам мужи святые описали,
Хотя б его софист иль саддукей
В безумье знаний ложных отрицали, -
Как было б чудно в элизийской дали,
Где место всем, кто освещал наш путь,
Услышать тех, кого мы не слыхали,
На тех, кого не видели, взглянуть,
К познавшим Истину восторженно примкнуть.
Ты, с кем ушли Любовь и Счастье в землю,
Мой жребий - жить, любить, но для чего?
Мы так срослись, еще твой голос внемлю,
И ты жива для сердца моего.
Ужель твое недвижно и мертво!
Живу одной надеждой сокровенной,
Что снова там услышу зов его.
Так будь что будет! В этой жизни бренной
Мое блаженство - знать, что ты в стране блаженной.
Я сяду здесь, меж рухнувших колонн,
На белый цоколь. Здесь, о Вседержитель,
Сатурна сын, здесь был твой гордый трон.
Но из обломков праздный посетитель
Не воссоздаст в уме твою обитель.
Никто развалин вздохом не почтит,
И, здешних мест нелюбопытный житель,
На камни мусульманин не глядит,
А проходящий грек поет или свистит.
Но кто же, кто к святилищу Афины
Последним руку жадную простер?
Кто расхищал бесценные руины,
Как самый злой и самый низкий вор?
Пусть Англия, стыдясь, опустит взор!
Свободных в прошлом чтут сыны Свободы,
Но не почтил их сын шотландских гор:
Он, переплыв бесчувственные воды,
В усердье варварском ломал колонны, своды.
Что пощадили время, турок, гот,
То нагло взято пиктом современным.
Нет, холоднее скал английских тот,
Кто подошел с киркою к этим стенам,
Кто не проникся трепетом священным,
Увидев прах великой старины.
О, как страдали скованные пленом,
Деля богини скорбь, ее сыны,
Лишь видеть и молчать судьбой обречены!
Ужель признают, не краснея, бритты,
Что Альбион был рад слезам Афин,
Что Грецию, молившую защиты,
Разграбил полумира властелин!
Страна свободы, страж морских пучин,
Не ты ль слыла заступницей Эллады!
И твой слуга, твой недостойный сын
Пришел, не зная к слабому пощады,
Отнять последнее сокровище Паллады!
Но ты, богиня, где же ты, чей взгляд
Пугал когда-то гота и вандала?
Где ты, Ахилл, чья тень, осилив ад
И вырвавшись из вечного провала,
В глаза врагу грозою заблистала?
Ужель вождя не выпустил Плутон,
Чтоб мощь его пиратов обуздала?
Нет, праздный дух, бродил над Стиксом он
И не прогнал воров, ломавших Парфенон.
Глух тот, кто прах священный не почтит
Слезами горя, словно прах любимой.
Слеп тот, кто меж обломков не грустит
О красоте, увы, невозвратимой!
О, если б гордо возгласить могли мы,
Что бережет святыни Альбион,
Что алтари его рукой хранимы.
Нет, все поправ, увозит силой он
Богов и зябких нимф под зимний небосклон.
Но где ж Гарольд остался? Не пора ли
Продолжить с ним его бесцельный путь?
Его и здесь друзья не провожали,
Не кинулась любимая на грудь,
Чтоб знал беглец, о ком ему вздохнуть.
Хоть красоты иноплеменной гений
И мог порой в нем сердце всколыхнуть,
Он скорбный край войны и преступлений
Покинул холодно, без слез, без сожалений.
Кто бороздил простор соленых вод,
Знаком с великолепною картиной:
Фрегат нарядный весело плывет,
Раскинув снасти тонкой паутиной.
Играет ветер в синеве пустынной,
Вскипают шумно волны за кормой.
Уходит берег. Стаей лебединой
Вдали белеет парусный конвой.
И солнца свет, и блеск пучины голубой.
Корабль подобен крепости плавучей.
Под сетью здесь - воинственный мирок.
Готовы пушки - ведь неверен случай!
Осиплый голос, боцмана свисток,
И вслед за этим дружный топот ног,
Кренятся мачты и скрипят канаты.
А вот гардемарин, еще щенок,
Но в деле - хват и, как моряк завзятый,
Бранится иль свистит, ведя свой дом крылатый.
Корабль надраен, как велит устав.
Вот лейтенант обходит борт сурово,
Лишь капитанский мостик миновав.
Где капитан - не место для другого.
Он лишнего ни с кем не молвит слова
И с экипажем держит строгий тон.
Ведь дисциплина - армии основа.
Для славы и победы свой закон
Британцы рады чтить, хотя им в тягость он.
Вей, ветер, вей, наш парус надувая,
День меркнет, скоро солнце уж зайдет.
Так растянулась за день наша стая,
Хоть в дрейф ложись, пока не рассветет.
На флагмане уже спускают грот.
И, верно, остановимся мы вскоре,
А ведь ушли б на много миль вперед!
Вода подобна зеркалу. О, горе -
Ленивой свиты ждать, когда такое море!
Встает луна. Какая ночь, мой бог!
Средь волн дрожит дорожка золотая.
В такую ночь один ваш страстный вздох,
И верит вам красотка молодая.
Неси ж на берег нас, судьба благая!
Но Арион нашелся на борту
И так хватил по струнам, запевая,
Так лихо грянул в ночь и в темноту,
Что все пустились в пляс, как с милыми в порту.
Корабль идет меж берегов высоких.
Две части света смотрят с двух сторон.
Там пышный край красавиц чернооких,
Здесь - черного Марокко нищий склон.
Испанский берег мягко освещен,
Видны холмы, под ними лес зубчатый,
А тот - гигантской тенью в небосклон
Вонзил свои береговые скаты,
Не озаренные косым лучом Гекаты.
Ночь. Море спит. О, как в подобный час
Мы ждем любви, как верим, что любили,
Что друг далекий ждет и любит нас,
Хоть друга нет, хоть все о нас забыли.
Нет, лучше сон в безвременной могиле,
Чем юность без любимой, без друзей!
А если сердце мы похоронили,
Тогда на что и жизнь, что толку в ней?
Кто может возвратить блаженство детских дней!
Глядишь за борт, следишь, как в глуби водной
Дианы рог мерцающий плывет,
И сны забыты гордости бесплодной,
И в памяти встает за годом год,
И сердце в каждом что-нибудь найдет,
Что было жизни для тебя дороже,
И ты грустишь, и боль в душе растет,
Глухая боль... Что тягостней, о боже,
Чем годы вспоминать, когда ты был моложе!
Лежать у волн, сидеть на крутизне,
Уйти в безбрежность, в дикие просторы,
Где жизнь вольна в беспечной тишине,
Куда ничьи не проникали взоры;
По козьим тропкам забираться в горы,
Где грозен шум летящих в бездну вод,
Подслушивать стихий мятежных споры, -
Нет, одиноким быть не может тот,
Чей дух с природою один язык найдет.
Зато в толпе, в веселье света мнимом,
В тревогах, смутах, шуме суеты,
Идти сквозь жизнь усталым пилигримом
Среди богатств и жалкой нищеты,
Где нелюбим и где не любишь ты,
Где многие клянутся в дружбе ныне
И льстят тебе, хоть, право, их черты
Не омрачатся при твоей кончине -
Вот одиночество, вот жизнь в глухой пустыне!
Насколько же счастливее монах,
Глядящий из обители Афона
На пик его в прозрачных небесах,
На зелень рощ, на зыбь морского лона,
На все, чем, озираясь умиленно,
Любуется усталый пилигрим,
Не в силах от чужого небосклона
Уйти к холодным берегам родным,
Где ненавидит всех и всеми нелюбим.
Но между тем мы долгий путь прошли,
И зыбкий след наш поглотили воды,
Мы шквал, и шторм, и штиль перенесли,
И солнечные дни, и непогоды -
Все, что несут удачи и невзгоды
Жильцам морских крылатых крепостей,
Невольникам изменчивой природы, -
Все позади, и вот, среди зыбей -
Ура! Ура - земля! Ну, други, веселей!
Правь к островам Калипсо, мореход,
Они зовут усталого к покою,
Как братья встав среди бескрайных год.
И нимфа слез уже не льет рекою,
Простив обиду смертному герою,
Что предпочел возлюбленной жену.
А вон скала, где дружеской рукою
Столкнул питомца Ментор в глубину,
Оставив о двоих рыдать ее одну.
Но что же царство нимф - забытый сон?
Нет, не грусти, мой юный друг, вздыхая.
Опасный трон - в руках у смертных жен,
И если бы, о Флоренс дорогая,
Могла любить душа, для чувств глухая,
Сама судьба потворствовала б нам.
Но, враг цепей, все узы отвергая,
Я жертв пустых не принесу в твой храм
И боль напрасную тебе узнать не дам.
Гарольд считал, что взор прекрасных глаз
В нем вызывает только восхищенье,
И, потеряв его уже не раз,
Любовь теперь держалась в отдаленье,
Поняв в своем недавнем пораженье,
Что сердце Чайльда для нее мертво,
Что, презирая чувства ослепленье,
Он у любви не просит ничего,
И ей уже не быть царицей для него.
Зато прекрасной Флоренс было странно:
Как тот, о ком шептали здесь и там,
Что он готов влюбляться непрестанно,
Так равнодушен был к ее глазам.
Да, взор ее, к досаде многих дам,
Сражал мужчин, целил и ранил метко,
А он - юнец! - мальчишка по годам,
И не просил того, за что кокетка
Нередко хмурится, но гневается редко.
Она не знала, что и Чайльд любил,
Что в равнодушье он искал защиты,
Что подавлял он чувств невольный пыл,
И гордостью порывы их убиты,
Что не было опасней волокиты,
И в сеть соблазна многих он завлек,
Но все проказы ныне им забыты,
И хоть бы страсть в нем синий взор зажег,
С толпой вздыхателей смешаться он не мог.
Кто лишь вздыхает - это всем известно, -
Не знает женщин, их сердечных дел.
Ты побежден, и ей неинтересно,
Вздыхай, моли, но соблюдай предел.
Иначе лишь презренье твой удел.
Из кожи лезь - у вас не будет лада!
К чему моленья? Будь остер и смел,
Умей смешить, подчас кольни, где надо,
При случае польсти, и страсть - твоя награда!
Прием из жизни взятый, не из книг!
Но многое теряет без возврата,
Кто овладел им. Цели ты достиг.
Ты насладился, но чрезмерна плата:
Старенье сердца, лучших сил утрата,
И страсть сыта, но юность сожжена,
Ты мелок стал, тебе ничто не свято,
Любовь тебе давно уж не нужна,
И, все мечты презрев, душа твоя больна.
Но в путь! Иной торопит нас предмет.
Немало стран пройти мы обещали,
И не игре Воображенья вслед,
А волею задумчивой печали.
Мы стран таких и в сказках не встречали,
И даже утописты наших дней
Такой картиной нас не обольщали, -
Те чудаки, что исправлять людей
Хотят при помощи возвышенных идей.
Природа-мать, тебе подобных нет,
Ты жизнь творишь, ты создаешь светила.
Я приникал к тебе на утре лет,
Меня, как сына, грудью ты вскормила
И не отвергла, пусть не полюбила.
Ты мне роднее в дикости своей,
Где власть людей твой лик не осквернила.
Люблю твою улыбку с детских дней,
Люблю спокойствие - но гнев еще сильней.
Среди мудрейших в главы хрестоматий,
Албания, вошел твой Искандер.
Героя тезка - бич турецких ратей -
Был тоже рыцарь многим не в пример.
Прекрасна ты, страна хребтов, пещер,
Страна людей, как скалы, непокорных,
Где крест поник, унижен калойер
И полумесяц на дорогах горных
Горит над лаврами средь кипарисов черных.
Гарольд увидел скудный остров тот,
Где Пенелопа, глядя вдаль, грустила.
Скалу влюбленных над пучиной вод,
Где скорбной Сафо влажная могила.
Дочь Лесбоса! Иль строф бессмертных сила
От смерти не могла тебя спасти?
Не ты ль сама бессмертие дарила!
У лиры есть к бессмертию пути,
И неба лучшего нам, смертным, не найти.
То было тихим вечером осенним,
Когда Левкады Чайльд узнал вдали,
Но мимо плыл корабль, и с сожаленьем
На мыс глядел он. Чайльда не влекли
Места, где битвы грозные прошли,
Ни Трафальгар, ни Акциум кровавый.
Рожденный в тихом уголке земли,
Он презирал, пустой не бредя славой,
Солдат-наемников и даже вид их бравый.
Но вот блеснул звезды вечерней свет,
И, весь отдавшись странному волненью,
Гарольд послал прощальный свой привет
Скале любви с ее гигантской тенью.
Фрегат скользил, как бы охвачен ленью,
И Чайльд глядел задумчиво назад,
Волны возвратной следуя движенью,
Настроясь вновь на свой привычный лад.
Но лоб его светлел, и прояснялся взгляд.
Над скалами Албании суровой
Восходит день. Вот Пинд из темных туч
В тюрбане белом, черный и лиловый,
Возник вдали. На склоне мшистых круч
Селенья бледный освещает луч.
Там лютый барс в расселинах таится,
Орел парит, свободен и могуч.
Там люди вольны, словно зверь и птица,
И буря, Новый год встречая, веселится.
И вот где Чайльд один! Пред ним края
Для христианских языков чужие.
Любуясь ими, но и страх тая,
Иной минует скалы их крутые.
Однако Чайльд изведал все стихии,
Не ищет гроз, но встретить их готов,
Желаний чужд, беспечен, и впервые
Дыша свободой диких берегов,
И зной он рад терпеть и холод их снегов.
Вот Красный крест, один лишь Крест всего,
Посмешище приверженцев Ислама,
Униженный, как те, кто чтит его.
О Суеверье, как же ты упрямо!
Христос, Аллах ли, Будда или Брама,
Бездушный идол, бог - где правота?
Но суть одна, когда посмотришь прямо:
Церквам - доход, народу - нищета!
Где ж веры золото, где ложь и суета?
А вот залив, где отдан был весь мир
За женщину, где всю армаду Рима,
Царей азийских бросил триумвир.
Был враг силен, любовь непобедима.
Но лишь руины смотрят нелюдимо,
Где продолжатель Цезаря царил.
О деспотизм, ты правишь нетерпимо!
Но разве бог нам землю подарил,
Чтоб мир лишь ставкою в игре тиранов был?
От этих стен, от Города Побед
Чайльд едет в иллирийские долины.
В истории названий этих нет,
Там славные не встретятся руины,
Но и роскошной Аттики картины,
И дол Тампейский, и тебя, Парнас,
Затмил бы многим этот край пустынный,
Не будь вы милой классикой для нас.
Идешь - любуешься, - и все чарует глаз!
Минуя Пинд, и воды Ахерузы,
И главный город, он туда идет,
Где Произвол надел на Вольность узы,
Где лютый вождь Албанию гнетет,
Поработив запуганный народ.
Где лишь порой, неукротимо дики,
Отряды горцев с каменных высот
Свергаются, грозя дворцовой клике,
И только золото спасает честь владыки.
О Зитца! Благодатный монастырь!
Какая тень! Как все ласкает взоры!
Куда ни смотришь: вниз иль в эту ширь -
Как лучезарно-радужны просторы!
Все гармонично: небо, лес и горы,
Нависших скал седые горбыли,
Ручьев, по склонам вьющихся, узоры,
Да водопада мерный шум вдали,
И синевы потоп от неба до земли.
Когда б уступы мрачных гор кругом
Не высились громадою надменной,
Мохнатый холм, увенчанный леском,
Казался бы величественной сценой.
В обители укрывшись белостенной,
От суеты бытийственной храним,
Живет монах, анахорет смиренный,
И здесь невольно медлит пилигрим,
Внимая голосам природы, как родным.
Он забывает знойный пыльный путь,
Его листва объемлет вековая,
А ветерок живит и нежит грудь
И в сердце льет благоуханье рая.
Внизу осталась толчея людская,
Не может зной проникнуть в эту сень,
До дурноты, до злости раздражая.
Лежишь и смотришь, услаждая лень,
Как день за утром встал, как вечер сменит день.
Кругом вулканов мертвая гряда,
За ними Альп химерских седловина,
А там потоки, хижины, стада -
Внизу живет и движется долина.
Там сосны, тут стрельчатая раина,
Чернеет легендарный Ахерон,
Река теней - волшебная картина!
И это входы в Тартар) Нет, Плутон,
Пусть рай закроется, меня не манит он!
Не портят вида разные строенья.
Янину скрыла ближних гор стена,
Лишь там и здесь убогие селенья,
Кой-где маячит хижина одна,
А вон поляна горная видна,
Пасутся козы, пастушок на круче.
Простых забот вся жизнь его полна:
Мечтает, спит, глядит, откуда тучи,
Или в пещере ждет, чтоб минул дождь ревучий.
Додона, где твой лес, твой вещий ключ,
Оракул твой и дол благословенный,
Слыхавший Зевса голос из-за туч?
Где храм его, для Греции священный?
Их нет. Так нам ли, коль падут их стены,
Роптать на то, что смертным Смерть грозит!
Молчи, глупец! И мы, как боги, тленны.
Пусть долговечней дуб или гранит,
Все - троны, языки, народы - Рок сразит.
Эпир прошли мы. Насмотревшись гор,
Любуешься долинами устало.
В такой нарядный, праздничный убор
Нигде весна земли не одевала.
Но даже здесь красот смиренных мало.
Вот шумно льется речка с крутизны,
Над нею лес колеблет опахала,
И тени пляшут в ней, раздроблены,
Иль тихо спят в лучах торжественной луны.
За Томерит зашло светило дня,
Лаос несется с бешеным напором,
Ложится тьма, последний луч тесня,
И, берегом сходя по крутогорам,
Чайльд видит вдруг: подобно метеорам,
Сверкают минареты за стеной.
То Тепелена, людная, как форум,
И говор, шум прислуги крепостной,
И звон оружия доносит бриз ночной.
Минуя башню, где гарем священный,
Из-под массивной арки у ворот
Он видит дом владыки Тепелены
И перед ним толпящийся народ.
Тиран в безумной роскоши живет:
Снаружи крепость, а внутри палаты.
И во дворе - разноплеменный сброд:
Рабы и гости, евнухи, солдаты,
И даже, среди них, "сантоны" - те, кто святы.
Вдоль стен по кругу, сотни три коней,
На каждом, под седлом, чепрак узорный.
На галереях множество людей,
И то ли вестовой или дозорный,
Какой-нибудь татарин в шапке черной
Вдруг на коня - и скачет из ворот.
Смешались турок, грек, албанец горный,
Приезжие с неведомых широт,
А барабан меж тем ночную зорю бьет.
Вот шкипетар, он в юбке, дикий взор,
Его ружье с насечкою богатой,
Чалма, на платье золотой узор.
Вот македонец - красный шарф трикраты
Вкруг пояса обмотан. Вот в косматой
Папахе, с тяжкой саблею, дели,
Грек, черный раб иль турок бородатый, -
Он соплеменник самого Али.
Он не ответит вам. Он - власть, он - соль земли.
Те бродят, те полулежат, как гости,
Следя за пестрой сменою картин.
Там спорят, курят, там играют в кости,
Тут молится Ислама важный сын.
Албанец горд, идет, как властелин.
Ораторствует грек, видавший много.
Чу! С минарета кличет муэдзин,
Напоминая правоверным строго:
"Молитесь, бог один! Нет бога, кроме бога!"
Как раз подходит рамазан, их пост.
День летний бесконечен, но терпенье!
Чуть смеркнется, с явленьем первых звезд.
Берет Веселье в руки управленье.
Еда - навалом, блюда - объеденье!
Кто с галереи в залу не уйдет?
Теперь из комнат крики, хохот, пенье,
Снуют рабы и слуги взад-вперед,
И каждый что-нибудь приносит иль берет.
Но женщин нет: пиры - мужское дело.
А ей - гарем, надзор за нею строг.
Пусть одному принадлежит всецело,
Для клетки создал мусульманку бог!
Едва ступить ей можно за порог.
Ласкает муж, да год за годом дети,
И вот вам счастья женского залог!
Рожать, кормить - что лучше есть на свете?
А низменных страстей им незнакомы сети.
В обширной зале, где фонтан звенит,
Где стены белым мрамором покрыты,
Где все к усладам чувственным манит,
Живет Али, разбойник именитый.
Нет от его жестокости защиты, _
Но старчески почтенные черты
Так дружелюбно-мягки, так открыты,
Полны такой сердечной доброты,
Что черных дел за ним не заподозришь ты.
Кому, когда седая борода
Мешала быть, как юноша, влюбленным?
Мы любим, невзирая на года,
Гафиз согласен в том с Анакреоном.
Но на лице, годами заклейменном,
Как тигра коготь, оставляет шрам
Преступность, равнодушная к законам,
Жестокость, равнодушная к слезам.
Кто занял трон убийц - убийством правит сам.
Однако странник здесь найдет покой,
Тут все ему в диковинку, все ново,
Он отдохнет охотно день-другой.
Но роскошь мусульманского алькова,
Блеск, мишура - все опостылет снова,
Все было б лучше, будь оно скромней.
И Мир бежит от зрелища такого,
И Наслажденье было бы полней
Без этой роскоши, без царственных затей.
В суровых добродетелях воспитан,
Албанец твердо свой закон блюдет.
Он горд и храбр, от пули не бежит он,
Без жалоб трудный выдержит поход.
Он - как гранит его родных высот.
Храня к отчизне преданность сыновью,
Своих друзей в беде не предает
И, движим честью, мщеньем иль любовью,
Берется за кинжал, чтоб смыть обиду кровью.
Среди албанцев прожил Чайльд немало.
Он видел их в триумфе бранных дней,
Видал и в час, когда он, жертва шквала,
Спасался от бушующих зыбей.
Душою черствый в час беды черствей,
Но их сердца для страждущих открыты -
Простые люди чтут своих гостей,
И лишь у вас, утонченные бритты,
Так часто не найдешь ни крова, ни защиты.
Случилось так, что натром и волной
Корабль Гарольда к Сулии помчало,
Чернели рифы, и ревел прибой,
Но капитан и не искал причала.
Была гроза, и море бушевало,
Однако люди больше волн и скал
Боялись тут засады и кинжала,
Который встарь без промаха карал,
Когда незваный гость был турок или галл.
Но все ж подплыть отважились, и что же -
Их сулиоты в бухту провели
(Гостеприимней шаркуна-вельможи
Рыбак иль скромный труженик земли),
Очаг в хибарке и светец зажгли,
Развесили одежды их сырые,
Радушно угостили, чем могли, -
Не так, как филантропы записные,
Но как велят сердца бесхитростно-простые.
Когда же дале Чайльд решил идти,
Устав от гор, от дикой их природы,
Ему сказали, что на полпути
Бандитской шайкой заняты проходы,
Там села жгут, там гибнут пешеходы!
Чтоб лесом Акарнании скорей
Пройти туда, где Ахелоя воды
Текут близ этолийских рубежей,
Он взял в проводники испытанных мужей.
Где Утракийский круглый спит залив
Меж темных рощ, прильнув к холмам зеленым,
И не бушуют волны, отступив,
Но в синий день сверкают синим лоном
Иль зыблются под звездным небосклоном,
Где западные ветры шелестят, -
Гарольд казался тихо умиленным,
Там был он принят, как любимый брат,
И радовался дню, и ночи был он рад.
На берегу огни со всех сторон,
Гостей обходят чаши круговые.
И кажется, чудесный видит сон,
Тому, кто видит это все впервые.
Еще краснеют небеса ночные,
Но игры начинать уже пора.
И паликары, сабли сняв кривые
И за руки берясь, вокруг костра
Заводят хоровод и пляшут до утра.
Поодаль стоя, Чайльд без раздраженья
Следил за веселящейся толпой.
Не оскорбляли вкуса их движенья,
И не было вульгарности тупой
Во всем, что видел он перед собой.
На смуглых лицах пламя грозно рдело,
Спадали космы черною волной,
Глаза пылали сумрачно и смело,
И все, что было здесь, кричало, выло, пело.
Тамбурджи, тамбурджи! Ты будишь страну,
Ты, радуя храбрых, пророчишь войну,
И с гор киммериец на зов твой идет,
Иллирии сын и смельчак сулиот.
Косматая шапка, рубаха как снег.
Кто может сдержать сулиота набег?
Он, волку и грифу оставив стада,
Свергается в дол, как с утеса вода.
Ужель киммериец врага пощадит?
Он даже друзьям не прощает обид.
И месть его пуле, как честь, дорога -
Нет цели прекрасней, чем сердце врага!
А кто македонца осилит в бою?
На саблю он сменит охоту свою.
Вот жаркая кровь задымилась на ней,
И шарф его красный от крови красней.
Паргийским пиратам богатый улов:
Французам дорога на рынок рабов!
Галеры хозяев своих подождут.
Добычу в лесную пещеру ведут.
Нам золото, роскошь и блеск ни к чему -
Что трус покупает, я саблей возьму.
Ей любо красавиц чужих отнимать,
Пусть горько рыдает о дочери мать.
Мне ласка красавицы слаще вина,
Кипящую кровь успокоит она
И в песне прославит мой подвиг и бой,
Где пал ее брат иль отец предо мной.
Ты помнишь Превезу? О, сладостный миг!
Бегущих мольбы, настигающих крик!
Мы предали город огню и мечу, -
Безвинным пощада, но смерть богачу!
Кто служит визирю, тот знает свой путь.
И жалость и страх, шкипетар, позабудь!
С тех пор как Пророк удалился с земли,
Вождей не бывало подобных Али.
Мухтар, его сын, - у Дуная-реки.
Там гонят гяуров его бунчуки,
Их волосы желты, а лицы бледны.
Из русских второй не вернется с войны.
Так саблю вождя обнажай, селиктар!
Тамбурджи! Твой зов - это кровь и пожар.
Клянемся горам, покидая свой дом:
Погибнем в бою иль с победой придем.
Моя Эллада, красоты гробница!
Бессмертная и в гибели своей,
Великая в паденье! Чья десница
Сплотит твоих сынов и дочерей?
Где мощь и непокорство прошлых дней,
Когда в неравный бой за Фермопилы
Шла без надежды горсть богатырей?
И кто же вновь твои разбудит силы
И воззовет тебя, Эллада, из могилы?
Когда за вольность бился Фразибул,
Могли ль поверить гордые Афины,
Что покорит их некогда Стамбул
И ввергнет в скорбь цветущие долины.
И кто ж теперь Эллады властелины?
Не тридцать их - кто хочет, тот и князь.
И грек молчит, и рабьи гнутся спины,
И, под плетьми турецкими смирясь,
Простерлась Греция, затоптанная в грязь.
Лишь красоте она не изменила,
И странный блеск в глазах таит народ,
Как будто в нем еще былая сила
Неукротимой вольности живет.
Увы! Он верит, что не вечен гнет,
Но веру он питает басней вздорной,
Что помощь иноземная придет,
И раздробит ярем его позорный,
И вырвет слово "грек" из книги рабства черной.
Рабы, рабы! Иль вами позабыт
Закон, известный каждому народу?
Вас не спасут ни галл, ни московит,
Не ради вас готовят их к походу,
Тиран падет, но лишь другим в угоду.
О Греция! Восстань же на борьбу!
Раб должен сам добыть себе свободу!
Ты цепи обновишь, но не судьбу.
Иль кровью смыть позор, иль быть рабом рабу!
Когда-то город силой ятаганов
Был у гяура отнят. Пусть опять
Гяур османа вытеснит, воспрянув,
И будет франк в серале пировать,
Иль ваххабит, чей предок, словно тать,
Разграбил усыпальницу Пророка,
Пойдет пятою Запад попирать, -
К тебе Свобода не преклонит ока,
И снова будет раб нести ярмо без срока.
Но как-никак перед постом их всех
К веселью тянет. Нужно торопиться:
Ведь скоро всем, за первородный грех,
Весь день не есть, потом всю ночь молиться.
И вот, поскольку ждет их власяница,
Дней пять иль шесть веселью нет преград.
Чем хочешь, можешь тайно насладиться,
Не то кидайся в карнавальный чад,
Любое надевай - и марш на маскарад!
Веселью, как безудержной стихии,
Стамбул себя всецело отдает.
Хотя тюрбаны чванствуют в Софии,
Хотя без храма греческий народ
(Опять о том же стих мой слезы льет!),
Дары Свободы славя в общем хоре,
К веселью звал Афины их рапсод,
Но лишь Притворство радуется в горе,
И все же праздник бьет весельем на Босфоре.
Беспечной, буйной суматохе в лад
Звучит, меняясь, хор без перерыва.
А там, вдали, то весла зашумят,
То жалуются волны сиротливо.
Но вдруг промчался ветер от залива,
И кажется, покинув небосвод,
Владычица прилива и отлива,
Чтоб веселее праздновал народ,
Сама, удвоив свет, сияет в глуби вод.
Качает лодки чуткая волна,
Порхают в пляске дочери Востока.
Конечно, молодежи не до сна,
И то рука, то пламенное око
Зовут к любви, и страсть, не выждав срока.
Касаньем робким сердце выдает.
Любовь, Любовь! Добра ты иль жестока,
Пускай там циник что угодно врет, -
И годы мук не жаль за дни твоих щедрот!
Но неужели в вихре маскарада
Нет никого, кто вспомнил бы о том,
Что умерло с тобой, моя Эллада;
Кто слышит даже в рокоте морском
Ответ на боль, на слезы о былом;
Кто презирает этот блеск нахальный
И шум толпы, ликующей кругом;
Кто в этот час, для Греции печальный,
Сменил бы свой наряд на саван погребальный.
Нет, Греция, тот разве патриот,
Кто, болтовнею совесть успокоя,
Тирану льстит, покорно шею гнет
И с видом оскорбленного героя
Витийствует и прячется от боя.
И это те, чьих дедов в оны дни
Страшился перс и трепетала Троя!
Ты все им дать сумела, но взгляни:
Не любят матери истерзанной они.
Когда сыны Лакедемона встанут
И возродится мужество Афин,
Когда сердца их правнуков воспрянут
И жены вновь начнут рождать мужчин,
Ты лишь тогда воскреснешь из руин.
Тысячелетья длится рост державы,
Ее низвергнуть - нужен час один,
И не вернут ей отошедшей славы
Ни дальновидный ум, ни злата звон лукавый.
Но и в оковах ты кумир веков,
К тебе - сердец возвышенных дороги,
Страна, людьми низвергнутых богов,
Страна людей прекрасных, точно боги.
Долины, рощи, гор твоих отроги
Хранят твой дух, твой гений, твой размах.
Разбиты храмы, рушатся чертоги,
Развеялся твоих героев прах,
Но слава дел твоих еще гремит в веках.
И ныне среди мраморных руин,
Пред колоннадой, временем разбитой,
Где встарь сиял воздушный храм Афин,
Венчая холм, в столетьях знаменитый,
Иль над могилой воина забытой,
Среди непотревоженной травы,
Лишь пилигрим глядит на эти плиты,
Отшельник, чуждый света и молвы,
И, сумрачно вздохнув, как я, шепнет: увы!
Но ты жива, священная земля,
И так же Фебом пламенным согрета.
Оливы пышны, зелены поля,
Багряны лозы, светел мед Гимета.
Как прежде, в волнах воздуха и света
Жужжит и строит влажный сот пчела.
И небо чисто, и роскошно лето.
Пусть умер гений, вольность умерла, -
Природа вечная прекрасна и светла.
И ты ни в чем обыденной не стала,
Страной чудес навек осталась ты.
Во всем, что детский ум наш воспитало,
Что волновало юные мечты,
Ты нам являешь верные черты
Не вымысла, но подлинной картины.
Пусть Время рушит храмы иль мосты.
Но море есть, и горы, и долины,
Не дрогнул Марафон, хоть рухнули Афины.
Не землю ты, не солнце в небесах,
Лишь господина, став рабой, сменила.
В бескрылом рабстве гений твой исчах,
И только Слава крылья сохранила.
Меж этих гор - персидских орд могила.
Эллады нет, но слово "Марафон",
С которым ты навек себя сроднила,
Являет нам из глубины времен
Теснину, лязг мечей, и кровь, и павших стон,
Мидян бегущих сломанные луки,
И гибель перса, и позор его,
Холмы, и дол, и берегов излуки,
И победивших греков торжество.
Но где трофеи гнева твоего,
Край, где Свободой Азия разбита?
Ни росписей, ни статуй - ничего!
Все вор унес, твоя земля разрыта,
И топчут пыль коня турецкого копыта.
И все же ты, как в древности, чудесен,
Ты каждой гранью прошлого велик,
Заветный край героев, битв и песен,
Где родился божественный язык,
Что и в пределы Севера проник
И зазвучал, живой и юный снова,
В сердцах горячих, на страницах книг,
Искусства гордость, мудрости основа,
Богов и светлых муз возвышенное слово.
В разлуке мы тоскуем о родном,
О доме, где в слезах нас провожали,
Но одинокий здесь найдет свой дом,
И он вздохнет о родине едва ли.
Все в Греции сродни его печали,
Все родственней его родной земли.
И прах богов не отряхнет с сандалий,
Кто был в краю, где Дельфы встарь цвели,
Где бились перс и грек и рядом смерть нашли.
Он здесь для сердца обретет покой,
Один бродя в магической пустыне,
Но пусть не тронет хищною рукой
Уже полурасхищенной святыни
Народа, миром чтимого доныне,
Пускай достойно имя "бритт" несет
И, приобщась великой благостыни,
Вернется под родимый небосвод,
Где в Жизни и Любви прибежище найдет.
А ты, кто гнал тоску глухих ночей,
Безвестные нанизывая строки,
В шумихе современных рифмачей
Не прозвучит твой голос одинокий.
Пройдут судьбой отмеренные сроки,
Другие лавр увядший подберут,
Но что тебе хвалы или упреки
Без них, без тех, кто был твой высший суд,
Кого ты мог любить, кому вверял свой труд.
Их нет, как нет, красавица, тебя,
Любимая, кто всех мне заменила,
Кто все прощать умела мне, любя,
И клевете меня не уступила.
Что жизнь моя! Тебя взяла могила,
Ты страннику не кинешься на грудь,
Его удел - вздыхать о том, что было,
Чего судьбе вовеки не вернуть, -
Придет, войдет в свой дом и вновь - куда-нибудь.
Возлюбленная, любящая вечно,
Единственная! Скорбь не устает
К былому возвращаться бесконечно.
Твой образ даже время не сотрет.
Хоть все похитил дней круговорот -
Друзей, родных, тебя, кто мир вместила!
О, смерть! Как точен стрел ее полет!
Все, чем я жил, чудовищная сила
Внезапно унесла, навеки поглотила.
Так что ж, иль в омут чувственных утех,
К пирам вернуться, к светским карнавалам,
Где царствует притворный, лживый смех,
Где всюду фальшь - равно в большом и малой,
Где чувство, мысль глушат весельем шалым, -
Играть себе навязанную роль,
Чтоб дух усталый стал вдвойне усталым,
И, путь слезам готовя исподволь,
С презреньем деланным в улыбке прятать боль.
Что в старости быстрее всяких бед
Нам сеть морщин врезает в лоб надменный?
Сознание, что близких больше нет,
Что ты, как я, один во всей вселенной.
Склоняюсь пред Карающим, смиренный, -
Дворцы Надежды сожжены дотла.
Катитесь, дни, пустой, бесплодной сменой!
Все жизнь без сожаленья отняла,
И молодость моя, как старость, тяжела.
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Afin que cette application vous
forcat de penser a autre chose;
il n'y a en verite de remede que
celui-la et le temps.
Lettre du Roi de Prusse a
D'Alembert, Sept. 7, 1776 {*}.
{* Пусть это занятие заставит вас думать о другом; только оно, да еще
время способны вас излечить. - Письмо короля Пруссии Д'Аламберу, 7 сент.
1776 (франц.).}
Дочь сердца моего, малютка Ада!
Похожа ль ты на мать? В последний раз.
Когда была мне суждена отрада
Улыбку видеть синих детских глаз,
Я отплывал - то был Надежды час.
И вновь плыву, но все переменилось.
Куда плыву я? Шторм встречает нас.
Сон обманул... И сердце не забилось,
Когда знакомых скал гряда в тумане скрылась.
Как славный конь, узнавший седока,
Играя, пляшут волны подо мною.
Бушуйте, вихри! Мчитесь, облака!
Я рад кипенью, грохоту и вою.
Пускай дрожат натянутой струною
И гнутся мачты в космах парусов!
Покорный волнам, ветру и прибою,
Как смытый куст по прихоти валов,
Куда угодно плыть отныне я готов.
В дни молодости пел я об изгое,
Бежавшем от себя же самого,
И снова принимаюсь за былое,
Ношу с собой героя своего,
Как ветер тучи носит, - для чего?
Следы минувших слез и размышлений
Отливом стерты, прошлое мертво,
И дни влекутся к той, к последней смене
Глухой пустынею, где ни цветка, ни тени.
С уходом милой юности моей
Каких-то струн в моей душе не стало,
И лиры звук фальшивей и тусклей.
Но если и не петь мне, как бывало,
Пою, чтоб лира сон мой разогнала,
Себялюбивых чувств бесплодный сон.
И я от мира требую так мало:
Чтоб автора забвенью предал он,
Хотя б его герой был всеми осужден.
Кто жизнь в ее деяниях постиг,
Кем долгий срок в земной юдоли прожит,
Кто ждать чудес и верить в них отвык,
Чье сердце жажда славы не тревожит,
И ни любовь, ни ненависть не гложет,
Тому остался только мир теней,
Где мысль уйти в страну забвенья может,
Где ей, гонимой, легче и вольней
Меж зыбких образов, любимых с давних дней.
Их удержать, облечь их в плоть живую,
Чтоб тень была живее нас самих,
Чтоб в слове жить, над смертью торжествуя, -
Таким увидеть я хочу мой стих.
Пусть я ничтожен - на крылах твоих,
О мысль, твоим рожденьем ослепленный,
Но, вдруг прозрев незримо для других,
Лечу я ввысь, тобой освобожденный,
От снов бесчувственных для чувства пробужденный.
Безумству мысли надобна узда.
Я мрачен был, душой печаль владела.
Теперь не то! В минувшие года
Ни в чем не ставил сердцу я предела.
Фантазия виденьями кипела.
И ядом стал весны моей приход.
Теперь душа угасла, охладела.
Учусь терпеть неотвратимый гнет
И не корить судьбу, вкушая горький плод.
На этом кончим! Слишком много строф
О той поре, уже невозвратимой.
Из дальних странствий под родимый кров
Гарольд вернулся, раною томимый,
Хоть не смертельной, но неисцелимой.
Лишь Временем он сильно тронут был.
Уносит бег его неумолимый
Огонь души, избыток чувств и сил,
И, смотришь, пуст бокал, который пеной бил.
До срока чашу осушив свою
И ощущая только вкус полыни,
Он зачерпнул чистейшую струю,
Припав к земле, которой чтил святыни.
Он думал - ключ неистощим отныне,
Но вскоре снова стал грустней, мрачней
И понял вдруг в своем глубоком сплине,
Что нет ему спасенья от цепей,
Врезающихся в грудь все глубже, все больней.
В скитаньях научившись хладнокровью,
Давно считая, что страстями сыт,
Что навсегда простился он с любовью,
И равнодушье, как надежный щит,
От горя и от радости хранит,
Чайльд ищет вновь средь вихря светской моды,
В толкучке зал, где суета кипит,
Для мысли пищу, как в былые годы
Под небом стран чужих, среди чудес природы.
Но кто ж, прекрасный увидав цветок,
К нему с улыбкой руку не протянет?
Пред красотой румяных юных щек
Кто не поймет, что сердца жар не вянет?
Желанье славы чьей души не ранит,
Чьи мысли не пленит ее звезда?
И снова Чайльд пустым круженьем занят
И носится, как в прежние года,
Лишь цель его теперь достойней, чем тогда.
Но видит он опять, что не рожден
Для светских зал, для чуждой их стихии,
Что подчинять свой ум не может он,
Что он не может мыслить, как другие.
И хоть сжигала сердце в дни былые
Язвительная мысль его, но ей
Он мненья не навязывал чужие.
И в гордости безрадостной своей
Он снова ищет путь - подальше от людей.
Среди пустынных гор его друзья,
Средь волн морских его страна родная,
Где так лазурны знойные края,
Где пенятся буруны, набегая.
Пещеры, скалы, чаща вековая -
Вот чей язык в его душе поет.
И, свой родной для новых забывая,
Он книгам надоевшим предпочтет
Страницы влажные согретых солнцем вод.
Он, как халдей, на звезды глядя ночью
И населяя жизнью небосвод,
Тельца, Дракона видеть мог воочью.
Тогда, далекий от людских забот,
Он был бы счастлив за мечтой в полет
И душу устремить. Но прах телесный
Пылать бессмертной искре не дает,
Как не дает из нашей кельи тесной,
Из тяжких пут земных взлететь в простор небесный.
Среди людей молчит он, скучен, вял,
Но точно сокол, сын нагорной чащи,
Отторгнутый судьбой от вольных скал,
С подрезанными крыльями сидящий
И в яростном бессилии все чаще
Пытающийся проволочный свод
Ударами груди кровоточащей
Разбить и снова ринуться в полет -
Так мечется в нем страсть, не зная, где исход.
И вновь берет он посох пилигрима,
Чтобы в скитаньях сердце отошло.
Пусть это рок, пусть жизнь проходит мимо,
Презренью и отчаянью назло
Он призовет улыбку на чело.
Как в миг ужасный кораблекрушенья
Матросы хлещут спирт - куда ни шло!
И с буйным смехом ждут судеб свершенья,
Так улыбался Чайльд, не зная утешенья.
Ты топчешь прах Империи, - смотри!
Тут Славу опозорила Беллона.
И не воздвигли статую цари?
Не встала Триумфальная колонна?
Нет! Но проснитесь, - Правда непреклонна:
Иль быть Земле и до скончанья дней
Все той же? Кровь удобрила ей лоно,
Но мир на самом страшном из полей
С победой получил лишь новых королей.
О Ватерлоо, Франции могила!
Гарольд стоит над кладбищем твоим.
Он бил, твой час, - и где ж Величье, Сила?
Все - Власть и Слава - обратилось в дым.
В последний раз, еще непобедим,
Взлетел орел - и пал с небес, пронзенный,
И, пустотой бесплодных дней томим,
Влачит он цепь над бездною соленой, -
Ту цепь, которой мир душил закабаленный.
Урок достойный! Рвется пленный галл,
Грызет узду, но где триумф Свободы?
Иль кровь лилась, чтоб он один лишь пал,
Или, уча монархов чтить народы,
Изведал мир трагические годы,
Чтоб вновь попрать для рабства все права,
Забыть, что все равны мы от природы?
Как? Волку льстить, покончив с мощью Льва?
Вновь славить троны? Славь - но испытай сперва.
То смерть не тирании - лишь тирана.
Напрасны были слезы нежных глаз
Над прахом тех, чей цвет увял так рано,
Чей смелый дух безвременно угас.
Напрасен был и страх, томивший нас,
Мильоны трупов у подножья трона,
Союз народов, что Свободу спас, -
Нет, в миртах меч - вот лучший страж Закона, -
Ты, меч Гармодия, меч Аристогитона!
В ночи огнями весь Брюссель снял,
Красивейшие женщины столицы
И рыцари стеклись на шумный бал.
Сверкают смехом праздничные лица.
В такую ночь все жаждет веселиться,
На всем - как будто свадебный наряд,
Глаза в глазах готовы раствориться,
Смычки блаженство томное сулят.
Но что там? Странный звук! - Надгробный звон? Набат?
Ты слышал? - Нет! А что? - Гремит карета,
Иль просто ветер ставнями трясет.
Танцуйте же! Сон изгнан до рассвета,
Настал любви и радости черед.
Они ускорят времени полет.
Но тот же звук! Как странно прогудело!
И словно вторит эхом небосвод.
Опять? Все ближе! А, так вот в чем дело!
К оружью! Пушки бьют! И все вдруг закипело.
В одной из зал стоял перед окном
Брауншвейгский герцог. Первый в шуме бала
Услышал он тот странный дальний гром,
И, хоть кругом веселье ликовало,
Он понял: Смерть беспечных вызывала,
И, вспомнив, как погиб его отец,
Вскочил, как от змеиного ужала, -
И на коня! И умер как храбрец!
Он, кровью мстя за кровь, нашел в бою конец.
Все из дворца на улицу спешат,
И хмель слетает с тех, кто были пьяны.
И бледны щеки те, что час назад
От нежной лести были так румяны.
Сердцам наносят тягостные раны
Слова прощанья, страх глядит из глаз.
Кто угадает жребий свой туманный,
Когда в ночи был счастьем каждый час, -
Но ужасом рассвет пирующих потряс.
Военные бегут со всех сторон,
Проносятся связные без оглядки,
Выходит в поле первый эскадрон,
Командой прерван сон пехоты краткий,
И боевые строятся порядки.
А барабан меж тем тревогу бьет,
Как будто гонит мужества остатки.
Толпа все гуще, в панике народ,
И губы бледные твердят: "Враг! Враг идет!"
Но грянул голос: "Кемроны, за мной!"
Клич Лохьела, что, кланы созывая,
Гнал гордых саксов с Элбина долой;
Подъемлет визг волынка боевая,
Тот ярый дух в шотландцах пробуждая,
Что всем врагам давать отпор умел, -
То кланов честь, их доблесть родовая,
Дух грозных предков и геройских дел,
Что славой Эвана и Дональда гремел.
Вот принял их Арденн зеленый кров,
От слез природы влажные дубравы.
Ей ведом жребий юных смельчаков:
Как смятые телами павших травы,
К сырой земле их склонит бой кровавый.
Но май придет - и травы расцвели,
А те, кто с честью пал на поле славы,
Хоть воплощенной доблестью пришли,
Истлеют без гробов в объятиях земли.
День видел блеск их жизни молодой,
Их вечер видел среди гурий бала,
Их ночь видала собранными в строй,
И сильным войском утро увидало.
Но в небе туча огненная встала,
Извергла дым и смертоносный град,
И что цвело-кровавой грязью стало,
И в этом красном месиве лежат
Француз, германец, бритт - на брата вставший брат.
Воспет их подвиг был и до меня,
Их новое восславит поколенье,
Но есть один средь них - он мне родня, -
Его отцу нанес я оскорбленье.
Теперь, моей ошибки в искупленье,
Почту обоих. Там он был в строю.
Он грудью встретил вражье наступленье
И отдал жизнь и молодость свою,
Мой благородный друг, мой Говард, пал в бою.
Все плакали о нем, лишь я не мог,
А если б мог, так что бы изменилось?
Но, стоя там, где друг мой в землю слег,
Где - вслед за ним увядшая - склонилась
Акация, а поле колосилось,
Приветствуя и солнце и тепло, -
Я был печален: сердце устремилось
От жизни, от всего, что вновь цвело,
К тем, воскресить кого ничто уж не могло.
Их тысячи - и тысячи пустот
Оставил сонм ушедших за собою.
Их не трубою Славы воззовет
Великий день, назначенный судьбою,
Но грозного архангела трубою.
О, если б дать забвение живым!
Но ведь и Слава не ведет к покою:
Она придет, уйдет, пленясь другим, -
А близким слезы лить о том, кто был любим.
Но слезы льют с улыбкою сквозь слезы:
Дуб долго сохнет, прежде чем умрет.
В лохмотьях парус, киль разбили грозы,
И все же судно движется вперед.
Гниют подпоры, но незыблем свод,
Зубцы ломает вихрь, но крепки стены,
И сердце, хоть разбитое, живет
И борется в надежде перемены.
Так солнце застит мгла, но день прорвется пленный.
Так - зеркало, где образ некий зрим:
Когда стеклу пора пришла разбиться,
В любом осколке, цел и невредим,
Он полностью, все тот же, отразится.
Он и в разбитом сердце не дробится,
Где память об утраченном жива.
Душа исходит кровью, и томится,
И сохнет, как измятая трава,
Но втайне, но без слов, - да и на что слова?
В отчаянье есть жизнь - пусть это яд, -
Анчара корни только ядом жили.
Казалось бы, и смерти будешь рад,
Коль жизнь тяжка. Но, полный смрадной гнили,
Плод Горя всеми предпочтен могиле.
Так яблоки на Мертвом море есть,
В них пепла вкус, но там их полюбили.
Ах, если б каждый светлый час зачесть
Как целый год, - кто б жил хотя б десятков шесть?
Псалмист измерил наших дней число,
И много их, - мы в жалобах не правы.
Но Ватерлоо тысячи смело,
Прервав ужасной эпопеи главы.
Его для поэтической забавы
Потомки звучно воспоют в стихах:
"Там взяли верх союзные державы,
Там были наши прадеды в войсках!" -
Вот все, чем этот день останется в веках.
Сильнейший там, но нет, не худший пал.
В противоречьях весь, как в паутине,
Он слишком был велик и слишком мал,
А ведь явись он чем-то посредине,
Его престол не дрогнул бы доныне
Иль не воздвигся б вовсе. Дерзкий пыл
Вознес его и приковал к пучине,
И вновь ему корону возвратил,
Чтоб, театральный Зевс, опять он мир смутил.
Державный пленник, бравший в плен державы,
Уже ничтожный, потерявший трон,
Ты мир пугаешь эхом прежней славы.
Ее капризом был ты вознесен,
И был ей люб свирепый твой закон.
Ты новым богом стал себе казаться,
И мир, охвачен страхом, потрясен,
Готов был заклеймить как святотатца
Любого, кто в тебе дерзнул бы сомневаться.
Сверхчеловек, то низок, то велик,
Беглец, герой, смиритель усмиренный,
Шагавший вверх по головам владык,
Шатавший императорские троны,
Хоть знал людей ты, знал толпы законы,
Не знал себя, не знал ты, где беда,
И, раб страстей, кровавый жрец Беллоны,
Забыл, что потухает и звезда
И что дразнить судьбу не надо никогда.
Но, презирая счастья перемены,
Врожденным хладнокровием храним,
Ты был незыблем в гордости надменной
И, мудрость это иль искусный грим,
Бесил врагов достоинством своим.
Тебя хотела видеть эта свора
Просителем, униженным, смешным,
Но, не склонив ни головы, ни взора,
Ты ждал с улыбкою спокойной приговора.
Мудрец в несчастье! В прежние года
Ты презирал толпы покорной мненье,
Весь род людской ты презирал тогда,
Но слишком явно выражал презренье.
Ты был в нем прав, но вызвал раздраженье
Тех, кто в борьбе возвысил жребий твой:
Твой меч нанес тебе же пораженье.
А мир - не стоит он игры с судьбой!
И это понял ты, как все, кто шел с тобой.
Когда б стоял и пал ты одинок,
Как башня, с гор грозящая долинам,
Щитом презренье ты бы сделать мог,
Но средь мильонов стал ты властелином,
Ты меч обрел в восторге толп едином,
А Диогеном не был ты рожден,
Ты мог скорее быть Филиппа сыном,
Но, циник, узурпировавший трон,
Забыл, что мир велик и что не бочка он.
Спокойствие для сильных духом - ад.
Ты проклят был: ты жил дерзаньем смелым,
Огнем души, чьи крылья ввысь манят,
Ее презреньем к нормам закоснелым,
К поставленным природою пределам.
Раз возгорясь, горит всю жизнь оно,
Гоня покой, живя великим делом,
Неистребимым пламенем полна,
Для смертных роковым в любые времена.
Им порожден безумцев род жестокий,
С ума сводящий тысячи людей,
Вожди, сектанты, барды и пророки, -
Владыки наших мнений и страстей,
Творцы систем, апостолы идей,
Счастливцы? Нет! Иль счастье им не лгало?
Людей дурача, всех они глупей.
И жажды власти Зависть бы не знала,
Узнав, как жалит их душевной муки жало.
Их воздух - распря, пища их - борьба.
Крушит преграды жизнь их молодая,
В полете настигает их судьба,
В их фанатизме - сила роковая.
А если старость подошла седая
И скуки и бездействия позор -
Их смелый дух исчахнет, увядая:
Так догорит без хвороста костер,
Так заржавеет меч, когда угас раздор.
Всегда теснятся тучи вкруг вершин,
И ветры хлещут крутизну нагую.
Кто над людьми возвысится один,
Тому идти сквозь ненависть людскую.
У ног он видит землю, синь морскую
И солнце славы - над своим челом.
А вьюга свищет песню колдовскую,
И грозно тучи застят окоем:
Так яростный, как смерч, вознагражден подъем.
Вернемся к людям! Истина таится
В ее твореньях да еще в твоих,
Природа-мать. И там, где Рейн струится,
Тебя не может не воспеть мой стих.
Там средоточье всех красот земных.
Чайльд видит рощи, горы и долины,
Поля, холмы и виноград на них,
И замки, чьи угасли властелины,
Печали полные замшелые руины.
Они, как духи гордые, стоят
И сломленные высясь над толпою.
В их залах ветры шалые свистят,
Их башни дружат только меж собою,
Да с тучами, да с твердью голубою.
А в старину бывало здесь не так:
Взвивался флаг, труба сзывала к бою.
Но спят бойцы, истлел и меч и стяг,
И в стены черные не бьет тараном враг.
Меж этих стен гнездился произвол,
Он жил враждой, страстями и разбоем.
Иной барон вражду с соседом вел,
Но мнил себя не богом, так героем.
А впрочем, не хватало одного им:
Оплаченных историку похвал
Да мраморной гробницы, но, не скроем, -
Иной, хоть маломощный, феодал
Подчас величьем дел и помыслов блистал.
В глухих трущобах, в замке одиноком
Не каждый подвиг находил певца.
Амур в своем неистовстве жестоком
Сквозь панцири вторгался в их сердца,
Эмблема дамы на щите бойца
Тогда была как злобы дух ужасный.
И войнам замков не было конца,
И, вспыхнув из-за грешницы прекрасной,
Глядел не раз пожар на Рейн, от крови красный.
О Рейн, река обилья и цветенья,
Источник жизни для своей страны!
Ты нес бы вечно ей благословенье,
Когда б не ведал человек войны,
И, никогда никем не сметены,
Твои дары цвели, напоминая,
Что знали рай земли твоей сыны.
И я бы думал: ты посланник рая,
Когда б ты Летой был... Но ты река другая.
Хоть сотни раз кипела здесь война,
Но слава битв и жертвы их забыты.
По грудам тел, по крови шла она,
Но где они? Твоей волною смыты.
Твои долины зеленью повиты,
В тебе сияет синий небосклон,
И все же нет от прошлого защиты,
Его, как страшный, неотвязный сои,
Не смоет даже Рейн, хоть чист и светел он.
В раздумье дальше странник мой идет,
Глядит на рощи, на холмы, долины.
Уже весна свой празднует приход,
Уже от этой радостной картины
Разгладились на лбу его морщины.
Кого ж не тронет зрелище красот?
И то и дело, пусть на миг единый,
Хотя не сбросил он душевный гнет,
В глазах безрадостных улыбка вдруг мелькнет.
И вновь к любви мечты его летят,
Хоть страсть его в своем огне сгорела.
Но длить угрюмость, видя нежный взгляд,
Но чувство гнать - увы, - пустое дело!
В свой час и тот, чье сердце охладело,
На доброту ответит добротой.
А в нем одно воспоминанье тлело:
О той одной, единственной, о той,
Чьей тихой верности он верен был мечтой.
Да, он любил (хотя несовместимы
Любовь и холод), он тянулся к ней.
Что привлекло характер нелюдимый,
Рассудок, презирающий людей?
Чем хмурый дух, бегущий от страстей,
Цветенье первой юности пленило?
Не знаю. В одиночестве быстрей
Стареет сердце, чувств уходит сила,
И в нем, бесчувственном, одно лишь чувство жилой
Она - дитя! - тем существом была,
Которое не церковь с ним связала.
Но связь была сильней людского зла
И маску пред людьми не надевала.
И даже сплетни многоликой жало,
И клевета, и чары женских глаз -
Ничто незримых уз не разрушало.
И Чайльд-Гарольд стихами как-то раз
С чужбины ей привет послал в вечерний час.
Над Рейном Драхенфельз вознесся,
Венчанный замком, в небосвод,
А у подножия утеса
Страна ликует и цветет.
Леса, поля, холмы и нивы
Дают вино, и хлеб, и мед,
И города глядят в извивы
Широкоструйных рейнских вод.
Ах, в этой радостной картине
Тебя лишь не хватает ныне.
Сияет солнце с высоты,
Крестьянок праздничны наряды.
С цветами, сами как цветы,
Идут, и ласковы их взгляды.
И красоте земных долин
Когда-то гордые аркады
И камни сумрачных руин
Дивятся с каменной громады.
Но нет на Рейне одного:
Тебя и взора твоего,
Тебе от Рейна в час печали
Я шлю цветы как свой привет.
Пускай они в пути увяли,
Храни безжизненный букет.
Он дорог мне, он узрит вскоре
Твой синий взор в твоем дому.
Твое он сердце через море
Приблизит к сердцу моему,
Перенесет сквозь даль морскую
Сюда, где о тебе тоскую,
А Рейн играет и шумит,
Дарит земле свои щедроты,
И всякий раз чудесный вид
Являют русла повороты.
Тут все тревоги, все заботы
Забудешь в райской тишине,
Где так милы земли красоты
Природе-матери и мне.
И мне! Но если бы при этом
Твой взор светил мне прежним светом!
Под Кобленцем есть холм, и на вершине
Простая пирамида из камней.
Она не развалилась и доныне,
И прах героя погребен под ней.
То был наш враг Марсо, но тем видней
Британцу и дела его, и слава.
Его любили - где хвала верней
Солдатских слез, пролитых не лукаво?
Он пал за Францию, за честь ее и право.
Был горд и смел его короткий путь.
Две армии - и друг и враг - почтили
Его слезами. Странник, не забудь
Прочесть молитву на его могиле!
Свободы воин, был он чужд насилий
Во имя справедливости святой,
Для чьей победы мир в крови топили,
Он поражал душевной чистотой.
За это и любил его солдат простой.
Вот Эренбрейтштейн - замка больше нет.
Его донжоны взрывом разметало.
И лишь обломки - память прежних лет,
Когда ни стен, ни каменного вала
Чугунное ядро не пробивало.
В дыму войны отсюда враг бежал,
Но мир низверг твердыню феодала:
Где град железный тщетно грохотал,
Там хлещет летний дождь в проломы хмурых зал.
Прощай, о Рейн! В далекий путь без цели
От милых стран пришельца гонит рок.
И те, кто вместе, жить бы здесь хотели,
И тот, кто в целом мире одинок.
И если бы оставить жертву мог
Ужасный коршун самоугрызений -
Так только здесь, где каждый уголок
И дик и чуден, мил труду и лени,
Обилен и богат, и щедр, как день осенний.
И все ж прости! О, тщетное "прости"!
Кто приникал к твоей струе кристальной,
Не может образ твой не унести.
И если он уйти решил, печальный,
Тебе опять он кинет взор прощальный,
Стремясь запечатлеть твои черты.
Пусть Юг роскошней в мощи изначальной,
Где в мире край, который слил, как ты,
И славу прошлых дней, и мягкость красоты?
Уютное величье, - отраженья
Домов, церквей и башен городских.
Средь рощ и пашен - белые селенья.
Там пропасти, там зубья скал нагих-"
Предвосхищенье крепостей людских.
Монастыри с готическим фасадом,
А люди - как природа: здесь для них
Веселье стало жизненным укладом,
Хотя империи катятся в пропасть рядом.
Но мимо, мимо! Вот громады Альп,
Природы грандиозные соборы;
Гигантский пик - как в небе снежный скальп;
И, как на трон, воссев на эти горы,
Блистает Вечность, устрашая взоры.
Там край лавин, их громовой исход,
Там для души бескрайные просторы,
И там земля штурмует небосвод.
А что же человек? Чего он, жалкий, ждет?
Но, прежде чем подняться на высоты,
Хочу равнинный восхвалить Морат,
Где бой пришельцам дали патриоты
И где не покраснеешь за солдат.
Хотя ужасен их трофеев склад.
Враги свободы, здесь бургундцы пали.
Они непогребенные лежат,
Им памятником их же кости стали,
И внемлет черный Стикс стенаньям их печали.
Как Ватерлоо повторило Канны,
Так повторен Моратом Марафон.
Там выиграли битву не тираны,
А Вольность, и Гражданство, и Закон.
Там граждане сражались не за трон,
То не была над слабыми расправа,
И не был там народ порабощен,
Не проклинал "божественное право",
Которым облачен тот, в чьих руках держава.
В безлюдном одиночестве, одна,
Грустит колонна у стены замшелой,
Величья гибель видела она.
И смотрит в Вечность взгляд бесцветно-белый,
Как человек, от слез окаменелый
И все ж не ставший чувствовать слабей,
Она дивится, что осталась целой,
Когда Авентик, слава древних дней,
Нагроможденьем стал бесформенных камней.
Здесь Юлия - чья память да святится! -
Служенью в храме юность отдала
И, небом не услышанная жрица,
Когда отца казнили, умерла.
Его боготворила, им жила!
Но суд закона глух к мольбе невинной,
И дочь отцовской жизни не спасла.
Без памятника холмик их пустынный,
Где сердце спит одно, и прах и дух единый.
Таких трагедий и таких имен
Да не забудет ни один сказитель!
Империи уйдут во тьму времен,
В безвестность канут раб и победитель,
Но высшей добродетели ревнитель
В потомстве жить останется навек,
И взором ясным, новый небожитель
Глядит на солнце, чист, как горный снег,
Забыв на высоте всего земного бег.
Но вот Леман раскинулся кристальный,
И горы, звезды, синий свод над ним -
Все отразилось в глубине зеркальной,
Куда глядит, любуясь, пилигрим.
Но человек тут слишком ощутим,
А чувства вянут там, где люди рядом.
Скорей же в горы, к высям ледяным,
К тем мыслям, к тем возвышенным отрадам,
Которым чужд я стал, живя с двуногим стадом.
Замечу кстати: бегство от людей -
Не ненависть еще и не презренье.
Нет, это бегство в глубь души своей,
Чтоб не засохли корни в небреженье
Среди толпы, где в бредовом круженье -
Заразы общей жертвы с юных лет -
Свое мы поздно видим вырожденье,
Где сеем зло, чтоб злом ответил свет,
И где царит война, но победивших нет.
Настанет срок - и счастье бросит нас,
Раскаянье на сердце ляжет гнетом,
Мы плачем кровью. В этот страшный час
Все черным покрывается налетом,
И жизни путь внезапным поворотом
Уводит в ночь. Моряк в порту найдет
Конец трудам опасным и заботам,
А дух - уплывший в Вечность мореход -
Не знает, где предел ее бездонных вод.
Так что ж, не лучше ль край избрать пустынный
И для земли - земле всю жизнь отдать
Над Роною, над синею стремниной,
Над озером, которое, как мать,
Не устает ее струи питать, -
Как мать, кормя малютку дочь иль сына,
Не устает их нежить и ласкать.
Блажен, чья жизнь с Природою едина,
Кто чужд ярму раба и трону властелина.
Я там в себе не замыкаюсь. Там
Я часть Природы, я - ее созданье.
Мне ненавистны улиц шум и гам,
Но моря гул, но льдистых гор блистанье!
В кругу стихий мне тяжко лишь сознанье,
Что я всего лишь плотское звено
Меж тварей, населивших мирозданье,
Хотя душе сливаться суждено
С горами, звездами иль тучами в одно.
Но жизнь лишь там. Я был в горах - я жил,
То был мой грех, когда в пустыне людной
Я бесполезно тратил юный пыл,
Сгорал в борьбе бессмысленной и трудной.
Но я воспрял. Исполнен силы чудной,
Дышу целебным воздухом высот,
Где над юдолью горестной и скудной
Уже мой дух предчувствует полет,
Где цепи сбросит он и в бурях путь пробьет.
Когда ж, ликуя, он освободится
От уз, теснящих крыл его размах, -
От низкого, что может возродиться
В ничтожной форме - в жабах иль жуках,
И к свету свет уйдет и к праху прах,
Тогда узнаю взором ясновидца
Печать бесплотной мысли на мирах,
Постигну Разум, что во всем таится
И только в редкий миг снисходит нам открыться.
Иль горы, волны, небеса - не часть
Моей души, а я - не часть вселенной?
И, к ним узнав возвышенную страсть,
Не лучше ль бросить этот мир презренный,
Чем прозябать, душой отвергнув пленной
Свою любовь для здешней суеты,
И равнодушным стать в толпе надменной,
Как те, что смотрят в землю, как скоты,
Чья мысль рождается рабою темноты.
Продолжим нить рассказа моего!
Ты, мыслящий над пастью гроба черной
О бренности, взгляни на прах того,
Кто был как свет, как пламень жизнетворный,
Он здесь рожден, и здесь, где ветер горный
Бальзамом веет в сердце, он созрел,
К вершинам славы шел тропой неторной
И, чтоб венчать бессмертьем свой удел, -
О глупость мудреца! - все отдал, чем владел.
Руссо, апостол роковой печали,
Пришел здесь в мир, злосчастный для него,
И здесь его софизмы обретали
Красноречивой скорби волшебство.
Копаясь в ранах сердца своего,
Восторг безумья он являл в покровах
Небесной красоты, и оттого
Над книгой, полной чувств и мыслей новых,
Читатель слезы лил из глаз, дотоль суровых.
Любовь безумье страсти в нем зажгла, -
Так дуб стрела сжигает громовая.
Он ею был испепелен дотла,
Он не умел любить, не погибая.
И что же? Не красавица живая,
Не тень усопшей, вызванная сном,
Его влекла, в отчаянье ввергая, -
Нет, чистый образ, живший только в кем,
Страницы книг его зажег таким огнем.
Тот пламень - чувство к Юлии прекрасной,
Кто всех была и чище и нежней, -
То поцелуев жар, увы, напрасный,
Лишь отклик дружбы находивший в ней,
Но, может быть, в унынье горьких дней
Отрадой мимолетного касанья
Даривший счастье выше и полней,
Чем то, каким - ничтожные созданья! -
Мы упиваемся в восторгах обладанья.
Всю жизнь он создавал себе врагов,
Он гнал друзей, любовь их отвергая.
Весь мир подозревать он был готов.
На самых близких месть его слепая
Обрушивалась, ядом обжигая, -
Так светлый разум помрачала тьма.
Но скорбь виной, болезнь ли роковая?
Не может проницательность сама
Постичь безумие под маскою ума.
И, молнией безумья озаренный,
Как пифия на троне золотом,
Он стал вещать, и дрогнули короны,
И мир таким заполыхал огнем,
Что королевства, рушась, гибли в нем.
Не так ли было с Францией, веками
Униженной, стонавшей под ярмом,
Пока не поднял ярой мести знамя
Народ, разбуженный Руссо с его друзьями.
И страшен след их воли роковой.
Они сорвали с Правды покрывало,
Разрушив ложных представлений строй,
И взорам сокровенное предстало.
Они, смешав Добра и Зла начала,
Все прошлое низвергли. Для чего?
Чтоб новый трон потомство основало,
Чтоб выстроило тюрьмы для него
И мир опять узрел насилья торжество.
Так не должно, не может долго длиться!
Народ восстал, оковы сбросил он,
Но не сумел в свободе утвердиться.
Почуяв силу, властью ослеплен,
Забыл он все - и жалость и закон.
Кто рос в тюрьме, во мраке подземелий,
Не может быть орлу уподоблен,
Чьи очи в небо с первых дней глядели, -
Вот отчего он бьет порою мимо цели.
Чем глубже рана, тем упорней след.
Пускай из сердца кровь уже не льется,
Рубец остался в нем на много лет.
Но тот, кто знал, за что с судьбою бьется,
Пусть бой проигран, духом не сдается.
Страсть притаилась и безмолвно ждет.
Отчаянью нет места. Все зачтется
В час торжества. Возмездие придет,
Но Милосердье пусть проверит Мести счет.
Леман! Как сладок мир твой для поэта,
Изведавшего горечь бытия!
От шумных волн, от суетного света
К тебе пришел я, горная струя.
Неси ж меня, заветная ладья!
Душа отвергла сумрачное море
Для светлых вод, и, мнится, слышу я,
Сестра, твой голос в их согласном хоре:
"Вернись! Что ищешь ты в бушующем просторе?"
Нисходит ночь. В голубоватой мгле
Меж берегом и цепью гор окрестной
Еще все ясно видно на земле.
Лишь Юра, в тень уйдя, стеной отвесной,
Вся черная, пронзила свод небесный.
Цветов неисчислимых аромат
Восходит ввысь. Мелодией чудесной
Разносится вечерний звон цикад,
И волны шепчутся и плещут веслам в лад.
По вечерам цикада веселится
И жизнью детства шумного живет.
Вот залилась и вдруг умолкла птица,
Иль замечтавшись, иль уснув. А вот
Неясный шепот от холмов идет.
Нет, слух обманут! Это льют светила
(Как девушка о милом слезы льет)
Росу, чтоб грудь земную напоила
Живущей в них души сочувственная сила.
О звезды, буквы золотых письмен
Поэзии небесной! В них таится
И всех миров, и всех судеб закон.
И тот, чей дух к величию стремится,
К ним рвется ввысь, чтоб с ними породниться,
В них тайна, ими движет Красота.
И все, чем может человек гордиться,
"Своей звездой" зовет он неспроста, -
То честь и счастье, власть и слава, и мечта.
Земля и небо смолкли. Но не сон -
Избыток чувств их погрузил в мечтанье.
И тишиною мир заворожен.
Земля и небо смолкли. Гор дыханье,
Движенье звезд, в Лемане - волн плесканье, -
Единой жизнью все напоено.
Все существа, в таинственном слиянье,
В едином хоре говорят одно:
"Я славлю мощь творца, я им сотворено".
И, влившись в бесконечность бытия,
Не одинок паломник одинокий,
Очищенный от собственного "я".
Здесь каждый звук, и близкий и далекий,
Таит всемирной музыки истоки,
Дух красоты, что в бег миров ввела
И твердь земли, и неба свод высокий,
И пояс Афродиты создала,
Которым даже Смерть побеждена была.
Так чувствовали персы в оны дни,
На высях гор верша богослуженье.
Лицом к лицу с природою они
В молитве принимали очищенье -
Не средь колонн, не в тесном огражденьи.
Сравни тот храм, что строил грек иль гот,
С молельнею под небом, в окруженье
Лесов и гор, долин и чистых вод,
Где не стеснен души возвышенный полет.
Но как темнеет! Свет луны погас,
Летят по небу грозовые тучи.
Подобно блеску темных женских глаз,
Прекрасен блеск зарницы. Гром летучий
Наполнил все: теснины, бездны, кручи.
Горам, как небу, дан живой язык,
Разноречивый, бурный и могучий,
Ликуют Альпы в этот грозный миг,
И Юра в ночь, в туман им шлет ответный клик,
Какая ночь! Великая, святая.
Божественная ночь! Ты не для сна!
Я пью блаженство грозового рая,
Я бурей пьян, которой ты полка.
О, как фосфоресцирует волна!
Сверкая, пляшут капли дождевые.
И снова тьма, и, вновь озарена,
Гудит земля, безумствуют стихии,
И сотрясают мир раскаты громовые.
Здесь, между двух утесистых громад,
Проложен путь беснующейся Роной.
Утесы, как любовники, стоят,
Когда они любовью оскорбленной
И злобой, в пепле нежности рожденной,
Как бездною, разделены навек,
И май сердец, в цвету испепеленный,
Две жизни ввергнул в вечный лед и снег
И на сердечный ад изгнанников обрек.
Где Рона буйно об утесы бьет,
Там ярых бурь приют оледенелый.
Их сонмы там - и там передает
Одна другой пылающие стрелы.
Вот вспыхнул сноп, извилистый и белый,
И, раздвоившись, ринулся в пролет.
Он понял: там Отчаянья пределы,
Там все разрушил Времени полет, -
Так пусть же молния последнее убьет.
Ночь, буря, тучи, взрывы молний, гром,
Река, утесов черные громады,
Душа, в грозе обретшая свой дом, -
До сна ли здесь? Грохочут водопады,
И сердца струны откликаться рады
Родным бессонной мысли голосам.
Куда ты, буря, гонишь туч армады?
Иль бурям сердца ты сродни? Иль там,
Среди орлиных гнезд, твой облачный сезам?
О, если бы нашел я воплощенье
И выразил хотя б не все, хоть часть
Того, что значит чувство, увлеченье,
Дух, сердце, разум, слабость, сила, страсть,
И если б это все могло совпасть
В едином слове "молния" и властно
Сказало бы, что жить дана мне власть, -
О, я б заговорил! - но ждать напрасно:
Как скрытый в ножнах меч, зачахнет мысль безгласно.
Восходит утро - утро все в росе,
Душисто, ярко и, как розы, ало,
И так живит, рассеяв тучи все,
Как будто смерти на земле не стало.
Но вот и день! И снова все сначала:
Тропою жизни - дальше в путь крутой!
Лемана зыбь, деревьев опахала -
Все будит мысль и говорит с мечтой,
Вливая в путника отраду и покой.
Кларан, Кларан! Приют блаженства милый!
Твой воздух весь любовью напоен.
Любовь дает корням деревьев силы,
Снегов альпийских озаряет сон.
Любовью предвечерний небосклон
Окрашен, и утесы-великаны
Хранят покой влюбленного, чтоб он
Забыл и свет, и все его обманы,
Надежды сладкий зов, ее крушений раны.
В Кларане все - любви бессмертной след,
Она везде, как некий бог, который
Дарует тварям жизнь, добро и свет,
Здесь трон его, ступени к трону - горы,
Он радужные дал снегам уборы,
Он в блеске зорь, он в ароматах роз,
Его, ликуя, славят птичьи хоры,
И шорох трав, и блестки летних рос,
И веянье его смиряет ярость гроз.
Все - гимн ему. И темных сосен ряд
Над черной бездной - сень его живая, -
И звонкий ключ, и рдяный виноград,
И озеро, где нежно-голубая,
К его стопам незримым припадая,
Поет волна, и тень седых лесов,
И зелень, как Веселье, молодая,
Ему и всем, кто с ним прийти готов,
В безлюдной тишине дарит радушный кров.
Там среди пчел и птиц уединенье,
Мир многоцветен там и многолик.
Там краткой жизни радостно кипенье
И бессловесный ярче слов язык.
Вот сквозь листву горячий луч проник,
В ручье проворном блики заблестели.
И Красота во всем, и ты постиг,
Что этот запах, краски, свист и трели -
Все создала Любовь для некой высшей цели.
Кто гнал любовь, здесь устремится к ней
И тайн ее волшебных причастится,
А любящий начнет любить сильней
И не захочет с пустынью проститься,
Куда людскому злу не докатиться.
Любовь растет иль вянет. Лишь застой
Несвойствен ей. Иль в пепел обратится,
Иль станет путеводною звездой,
Которой вечен свет, как вечен мира строй.
Недаром здесь Руссо капризный гений
Остановил мечты своей полет
И приютил для чистых наслаждений
Две избранных души. У этих вод
Психеи пояс распустил Эрот,
Благословив для счастья эти склоны.
Там тишина и нега. Там цветет
Гармония. Над ложем светлой Роны
Там Альп возносятся блистательные троны.
Лозанна и Ферней! Святой предел,
Где двух титанов обитают тени,
Где смертных вел тропой бессмертных дел
На штурм небес отважившийся гений.
Здесь разум на фундаменте сомнений
Дерзнул создать мятежной мысли храм,
И если гром не сжег ее творений,
Так, значит, не впервые небесам
Улыбкой отвечать на все угрозы нам.
Один из них Протей был - вечно новый,
Изменчивый, ни в чем не знавший уз,
Шутник, мудрец, то кроткий, то суровый,
Хронист, философ и любимец муз,
Предписывавший миру мненья, вкус,
Оружьем смеха исправлявший нравы,
Как ветер вольный, истинный француз,
Прямой, коварный, добрый, злой, лукавый,
Бичующий глупцов, колеблющий державы.
Другой - пытлив, медлителен, глубок,
Упорством мысли изощрял сужденья,
Оттачивал иронии клинок,
Отдав труду ночей бессонных бденья,
Насмешкой низвергал предубежденья,
И - бог сарказма! - яростью глупцов
Был ввергнут в ад на муки искупленья, -
Там, если верить россказням попов,
Для усомнившихся ответ на все готов.
Мир спящим! Те, кто кары заслужили,
Уже осуждены на небесах.
Не нам судить того, кто спит в могиле!
Но тайна тайн раскроется - и страх
С надеждой вместе ляжет в тлен и прах.
А прах, пусть не распался он покуда,
Распасться должен, как и все в гробах,
Но если мертвый встанет, - верю в чудо! -
Ему простится все, не то - придется худо.
Но от людских созданий мне пора
К созданьям божьим снова обратиться.
Уже и так, по прихоти пера,
Исписана не первая страница.
Вон облаков несется вереница
К альпийским льдам, сияющим вдали.
Пора и мне к вершинам устремиться,
В лазурь, куда их глетчеры ушли,
Где духов неба ждут объятия земли.
А дальше ты, Италия! Бессменно
Векам несешь ты свет земли своей -
От войн, пресекших дерзость Карфагена,
До мудрецов, поэтов и вождей,
Чья слава стала славой наших дней.
Империй трон, гробница их живая,
Не стал твой ключ слабей или мутней.
И, жажду знанья вечную питая,
Из римских недр бежит его струя святая.
Я с горьким чувством эту песню пел:
Актерствовать, носить чужие лица,
Знать, что собой остаться не сумел,
И лицедейству каждый миг учиться,
На самого себя ожесточиться,
Скрывать - о боже! - чувство, мысль и страсть,
Гнев, ненависть - все, чем душа томится,
И ревности мучительную власть, -
Вот что изведал я, что пало мне на часть.
Не думайте, что это все - слова,
Прием литературный, обрамленье
Летящих сцен, намеченных едва,
Картин, запечатленных мной в движенье,
Чтоб вызвать в чьем-то сердце восхищенье;
Нет, слава - это молодости бог,
А для меня - что брань, что одобренье,
Мне безразлично. Так судил мой рок:
Забыт ли, не забыт - я всюду одинок.
Как мир - со мной, так враждовал я с миром,
Вниманье черни светской не ловил,
Не возносил хвалу ее кумирам,
Не слушал светских бардов и сивилл,
В улыбке льстивой губы не кривил,
Не раз бывал в толпе, но не с толпою,
Всеобщих мнений эхом не служил,
И так бы жил - но, примирясь с судьбою,
Мой разум одержал победу над собою.
Я с миром враждовал, как мир - со мной.
Но, несмотря на опыт, верю снова,
Простясь, как добрый враг, с моей страной,
Что Правда есть, Надежда держит слово,
Что Добродетель не всегда сурова,
Не уловленьем слабых занята,
Что кто-то может пожалеть другого,
Что есть нелицемерные уста,
И Доброта - не миф, и Счастье - не мечта.
Дочурка Ада! Именем твоим
В конце я песнь украшу, как в начале.
Мне голос твой неслышен, взор незрим,
Но ты мне утешение в печали.
И где б мои стихи ни прозвучали, -
Пускай нам вместе быть не суждено, -
Из чуждых стран, из замогильной дали
К тебе - хотя б мой прах истлел давно -
Они придут, как вихрь, ворвавшийся в окно.
Следить, как начинаешь ты расти,
Знакомишься с вещами в удивленье,
И первые шаги твои вести,
И видеть первых радостей рожденье,
Ласкать тебя, сажая на колени,
Целуя глазки, щечки - таково,
Быть может, и мое предназначенье?
И сердце шепчет: да! Но что с того?
Я это счастье знал - я потерял его.
И все же ты со мною, ты не с ними,
Ты будешь, ты должна меня любить!
Пускай они мое бесчестят имя,
Сведут в могилу, - им не разрубить
Отца и дочь связующую нить.
В дочерних венах всей их камарилье
Кровь Байрона другой не заменить.
И как бы тень мою ни очернили,
Твоя любовь придет грустить к моей могиле.
Дитя любви! Ты рождена была
В раздоре, в помраченьях истерии,
И ты горишь, но не сгоришь дотла,
И не умрут надежды золотые,
Как умерли мои во дни былые.
Спи сладко! С этих царственных высот,
Где воскресаешь, где живешь впервые,
Тебя, дитя, благословляет тот,
Кто от тебя самой благословенья ждет.
ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Visto ho Toscana, Lombardia, Romagna,
Qliel monte che divide, e qiiel chi serra
Italia, e lift mare e 1'altro, che la bagna.
Ariosto, Satira III {*}
{* Я видел Тоскану, Ломбардию, Романью, те горы, что разрезают Италию
надвое, и те что отгораживают ее, и оба моря, которые омывают ее. - Ариосто,
Сатира III (итал.).}
Джону Хобхаузу, эсквайру
Венеция, 2 января 1818 г,
Мой дорогой Хобхауз!
Восемь лет прошло между созданием первой и последней песни
"Чайльд-Гарольда", и теперь нет ничего удивительного в том, что, расставаясь
с таким старым другом, я обращаюсь к другому, еще более старому и верному,
который видел рождение и смерть того, второго, и пред которым я еще больше в
долгу за все, что дала мне в общественном смысле его просвещенная дружба, -
хотя не мог не заслужить моей признательности и Чайльд-Гарольд, снискавший
благосклонность публики, перешедшую с поэмы на ее автора, - к тому, с кем я
давно знаком и много путешествовал, кто выхаживал меня в болезни и утешал в
печали, радовался моим удачам и поддерживал в неудачах, был мудр в советах и
верен в опасностях, - к моему другу, такому испытанному и такому
нетребовательному, - к вам.
Тем самым я обращаюсь от поэзии к действительности и, посвящая вам в
завершенном или, по крайней мере, в законченном виде мою поэму, - самое
большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих
произведений, - я надеюсь повысить цену самому себе рассказом о многих годах
интимной дружбы с человеком образованным и честным. Таким, людям, как мы с
вами, не пристало ни льстить, ни выслушивать лесть. Но искренняя похвала
всегда позволена голосу дружбы. И совсем не ради вас, и даже не для других,
но только для того, чтобы дать высказаться сердцу, ни прежде, ни потом не
встречавшему доброжелателя, союзника в битвах с судьбой, - я подчеркиваю
здесь ваши достоинства, вернее, преимущества, воздействие которых я испытал
на себе. Даже дата этого письма, годовщина самого несчастного дня моей
прошлой жизни, - которая, впрочем, покуда меня поддерживает ваша дружба и
мои собственные способности, не может отравить мое будущее, - станет отныне
приятней нам обоим, ибо явится напоминанием о моей попытке выразить вам
благодарность за неустанную заботу, равную которой немногим довелось
повстречать, а кто встретил, тот, безусловно, начал лучше думать и обо всем
человеческом роде, и о себе самом.
Нам посчастливилось проехать вместе, хотя и с перерывами, страны
рыцарства, истории и легенды - Испанию, Грецию, Малую Азию и Италию; и чем
были для нас несколько лет назад Афины и Константинополь, тем стали недавно
Венеция и Рим. Моя поэма, или пилигрим, или оба вместе сопровождали меня с
начала до конца. И, может быть, есть простительное тщеславие в том, что я с
удовольствием думаю о поэме, которая в известной степени связывает меня с
местами, где она возникала, и с предметами, которые охотно описывала. Если
она оказалась недостойной этих чарующих, незабываемых мест, если она слабее
наших воспоминаний и непосредственных впечатлений, то, как выражение тех
чувств, которые вызывало во мне все это великое и прославленное, она была
для меня источником наслаждений, когда писалась, и я не подозревал, что
предметы, созданные воображением, могут внушить мне сожаление о том, что я с
ними расстаюсь.
В последней песни пилигрим появляется реже, чем в предыдущих, и поэтому
он менее отделим от автора, который говорит здесь от своего собственного
лица. Объясняется это тем, что я устал последовательно проводить линию,
которую все, кажется, решили не замечать. Подобно тому китайцу в "Гражданине
мира" Голдсмита, которому никто не хотел верить, что он китаец, я напрасно
доказывал и воображал, будто мне это удалось, что пилигрима не следует
смешивать с автором. Но боязнь утерять различие между ними и постоянное
недовольство тем, что мои усилия ни к чему не приводят, настолько угнетали
меня, что я решил затею эту бросить - и так и сделал. Мнения, высказанные и
еще высказываемые по этому поводу, теперь уже не представляют интереса:
произведение должно зависеть не от автора, а от самого себя. Писатель, не
находящий в себе иных побуждений, кроме стремления к успеху, минутному или
даже постоянному, успеху, который зависит от его литературных достижений,
заслуживает общей участи писателей.
Мне хотелось коснуться в следующей песни, либо в тексте, либо в
примечаниях, современного состояния итальянской литературы, а может быть,
также и нравов. Но вскоре я убедился, что текст, в поставленных мною
границах, едва ли может охватить всю путаницу внешних событий и вызываемых
ими размышлений. Что же касается примечаний, которыми я, за немногими
исключениями, обязан вашей помощи, то их пришлось ограничить только теми,
которые служат разъяснению текста. Кроме того, это деликатная и не очень
благородная задача - говорить о литературе и нравах нации, такой несхожей с
собственной. Это требует внимания и беспристрастия и могло бы вынудить нас -
хотя мы отнюдь не принадлежим к числу невнимательных наблюдателей и профанов
в языке и обычаях народа, среди которого недавно находились, - отнестись с
недоверием к собственному суждению или, во всяком случае, отложить его,
чтобы проверить свои познания. Разногласия партий, как в политике, так и в
литературе, достигли или достигают такого ожесточения, что для иностранца
стало почти невозможным сохранить беспристрастность. Достаточно
процитировать - по крайней мере, для моей цели - то, что было сказано на их
собственном и прекрасном языке: "Mi pare che in un paese tutto poetico, che
vanta la lingua la piu nobile ed insieme la piu dolce, tutte le vie diverse
si possono tentare, e che sinche la patria di Alfieri e di Monti non ha
perduto l'antico valore, in tutte essa dovrebbe essere la prima" { Мне
кажется, что в стране, где все исполнено поэзии, в стране, которая гордится
самым благородным и в то же время самым красивым языком, еще открыты все
дороги, и, поскольку родина Альфьери и Монти не утратила прежнего величия,
она во всех областях должна быть первой (итал.).}.
Италия продолжает давать великие имена - Канона, Монти, Уго Фосколо,
Пиндемонте, Висконти, Морелли, Чиконьяра, Альбрицци, Медзофанти, Май,
Мустоксиди, Альетти и Вакка почти во всех отраслях искусства, науки и
литературы обеспечивают нынешнему поколению почетное место, а кое в чем -
даже самое высокое: Европа - весь мир - имеют только одного Канову. Альфьери
где-то сказал: "La pianta uomo nasce piu robusta in Italia che in qualunque
altra terra e che gli stessi atroci delitti che vi si commettono ne sono una
prova" {Лоза человеческая рождается в Италии более мощной, чем где бы то ни
было, и это доказывают даже те преступления, которые там совершаются
(итал.).}, Не подписываясь под второй половиной этой фразы, поскольку она
представляет собой опасную доктрину, истинность которой можно опровергнуть
более сильными доказательствами, хотя бы тем, что итальянцы нисколько не
свирепее, чем их соседи, я скажу, что должен быть преднамеренно слепым или
просто невежественным тот, кого не поражает исключительная одаренность этого
народа, легкость их восприятия, быстрота понимания, пламенность духа,
чувство красоты и, несмотря на неудачи многих революций, военные разрушения
и потрясения Истории, - неугасимая жажда бессмертия, "бессмертия свободы".
Когда мы ехали вдвоем вокруг стен Рима и слушали бесхитростную жалобу певших
хором крестьян: "Рим! Рим! Рим не тот, каким он был!" - трудно было
удержаться от сравнения этой грустной мелодии с вакхическим ревом
торжествующих песен, которые несутся из лондонских таверн, напоминая о резне
при Мон-Сен-Жан, о том, как были преданы Генуя, Италия, Франция, весь мир
людьми, поведение которых вы сами описали в произведении, достойном лучших
дней нашей истории. А что до меня:
Non movero mai corda
Ove la turba di sue ciance assorda
{Я там не прикоснусь к струне, // Где черни вой терзает уши мне
(итал.).}.
Тем, что выиграла Италия при недавнем перемещении наций, англичанам нет
нужды интересоваться, пока они не убедятся в том, что Англия выиграла нечто
гораздо большее, чем постоянная армия и отмена Habeas corpus. Пока им
достаточно заниматься собственными делами. Что касается их действий за
рубежами и особенно на Юге, истинно говорю вам, они получат возмездие, и
притом - в недалеком будущем.
Желая вам, дорогой Хобхауз, благополучного и приятного возвращения в
страну, процветание которой никому не может быть дороже, чем вам, я посвящаю
вам эту поэму в ее законченном виде и повторяю, что неизменно остаюсь
Вашим преданным
и любящим другом.
Байрон.
В Венеции на Ponte dei Sospiri,
Где супротив дворца стоит тюрьма,
Где - зрелище единственное в мире! -
Из волн встают и храмы и дома,
Там бьет крылом История сама,
И, догорая, рдеет солнце Славы
Над красотой, сводящею с ума,
Над Марком, чей, доныне величавый,
Лев перестал страшить и малые державы.
Морей царица, в башенном венце,
Из теплых вод, как Анадиомена,
С улыбкой превосходства на лице
Она взошла, прекрасна и надменна.
Ее принцессы принимали вено
Покорных стран, и сказочный Восток
В полу ей сыпал все, что драгоценно.
И сильный князь, как маленький князек,
На пир к ней позванный, гордиться честью мог.
Но смолк напев Торкватовых октав,
И песня гондольера отзвучала,
Дворцы дряхлеют, меркнет жизнь, устав,
И не тревожит лютня сон канала.
Лишь красота Природы не увяла.
Искусства гибли, царства отцвели,
Но для веков отчизна карнавала
Осталась, как мираж в пустой дали,
Лицом Италии и празднеством Земли.
Их видел я, иль это было сном?
Пришли - как явь, ушли - как сновиденья.
Не знаю, что сказать о них в былом,
Теперь они - игра воображенья.
Я мог бы вызвать вновь без напряженья
И сцен, и мыслей, им подобных, рой.
Но мимо! Пусть умрут без выраженья!
Для разума открылся мир иной,
Иные голоса уже владеют мной.
И в ней для нас еще есть обаянье:
Не только прошлый блеск, не имена
Теней, следящих в горестном молчанье,
Как, дожей и богатства лишена,
К упадку быстро клонится она, -
Иным завоевать она сумела
Грядущие века и племена,
И пусть ее величье оскудело,
Но здесь возникли Пьер, и Шейлок, и Отелло,
Творенья Мысли - не бездушный прах,
Бессмертные, они веков светила,
И с ними жизнь отрадней, в их лучах
Все то, что ненавистно и постыло,
Что в смертном рабстве душу извратило,
Иль заглушит, иль вытеснит сполна
Ликующая творческая сила,
И, солнечна, безоблачно ясна,
Сердцам иссохшим вновь цветы дарит весна.
Лишь там, средь них, прибежище осталось
Для верящих надежде, молодых,
Для стариков, чей дух гнетет усталость
И пустота. Как множество других,
Из этих чувств и мой рождался стих,
Но вещи есть, действительность которых
Прекрасней лучших вымыслов людских,
Пленительней, чем всех фантазий ворох,
Чем светлых муз миры и звезды в их просторах.
Я изучил наречия другие,
К чужим входил не чужестранцем я.
Кто независим, тот в своей стихии,
В какие ни попал бы он края, -
И меж людей, и там, где нет жилья,
Но я рожден на острове Свободы
И Разума - там родина моя,
Туда стремлюсь! И пусть окончу годы
На берегах чужих, среди чужой Природы,
И мне по сердцу будет та страна,
И там я буду тлеть в земле холодной -
Моя душа! Ты в выборе вольна.
На родину направь полет свободный,
И да останусь в памяти народной,
Пока язык Британии звучит,
А если будет весь мой труд бесплодный
Забыт людьми, как ныне я забыт,
И равнодушие потомков оскорбит
Того, чьи песни жар в сердцах будили, -
Могу ль роптать? Пусть в гордый пантеон
Введут других, а на моей могиле
Пусть будет древний стих напечатлен:
"Среди спартанцев был не лучшим он".
Шипами мной посаженного древа -
Так суждено! - я сам окровавлен,
И, примирясь, без горечи, без гнева
Я принимаю плод от своего посева.
Тоскует Адриатика-вдова:
Где дож, где свадьбы праздник ежегодный?
Как символ безутешного вдовства
Ржавеет "Буцентавр", уже негодный.
Лез Марка стал насмешкою бесплодной
Над славою, влачащейся в пыли,
Над площадью, где, папе неугодный,
Склонился император и несли
Дары Венеции земные короли.
Где сдался шваб - австриец твердо стал.
Тот был унижен, этот - на престоле.
Немало царств низверг столетий шквал,
Немало вольных городов - в неволе.
И не один, блиставший в главной роли,
Как с гор лавина, сброшенный судьбой,
Народ великий гаснет в жалкой доле, -
Где Дандоло, столетний и слепой,
У византийских стен летящий первым в бой!
Пусть кони Марка сбруей золотой
И бронзой блещут в ясную погоду,
Давно грозил им Дориа уздой -
И что же? Ныне Габсбургам в угоду
Свою тысячелетнюю свободу
Оплакивать Венеция должна;
О, пусть уйдет, как водоросли в воду,
В морскую глубь, в родную глубь она,
Коль рабство для нее - спокойствия цена.
Ей был, как Тиру, дан великий взлет,
И даже в кличке выражена сила:
"Рассадник львов" прозвал ее народ -
За то, что флаг по всем морям носила,
Что от Европы турок отразила.
О древний Крит, великой Трои брат!
В твоих волнах - ее врагов могила.
Лепанто, помнишь схватку двух армад?
Ни время, ни тиран тех битв не умалят.
Но статуи стеклянные разбиты,
Блистательные дожи спят в гробах,
Лишь говорит дворец их знаменитый
О празднествах, собраньях и пирах.
Чужим покорен меч, внушавший страх,
И каждый дом - как прошлого гробница.
На площадях, на улицах, мостах
Напоминают чужеземцев лица,
Что в тягостном плену Венеция томится.
Когда Афины шли на Сиракузы
И дрогнули, быть может, в первый раз,
От рабьих пут лишь гимн афинской музы,
Стих Еврипида, сотни граждан спас.
Их победитель, слыша скорбный глас
Из уст сынов афинского народа,
От колесницы их отпряг тотчас
И вместе с ними восхвалил рапсода,
Чьей лирою была прославлена Свобода.
Венеция! Не в память старины,
Не за дела, свершенные когда-то,
Нет, цепи рабства снять с тебя должны
Уже за то, что и доныне свято
Ты чтишь, ты помнишь своего Торквато.
Стыд нациям! Но Англии - двойной!
Морей царица! Как сестру иль брата,
Дитя морей своим щитом укрой.
Ее закат настал, но далеко ли твой?
Венецию любил я с детских дней,
Она была моей души кумиром,
И в чудный град, рожденный из зыбей,
Воспетый Радклиф, Шиллером, Шекспиром,
Всецело веря их высоким лирам,
Стремился я, хотя не знал его.
Но в бедствиях, почти забытый миром,
Он сердцу стал еще родней того,
Который был как свет, как жизнь, как волшебство!
Я вызываю тени прошлых лет,
Я узнаю, Венеция, твой гений,
Я нахожу во всем живой предмет
Для новых чувств и новых размышлений,
Я словно жил в твоей поре весенней,
И эти дни вошли в тот светлый ряд
Ничем не истребимых впечатлений,
Чей каждый звук, и цвет, и аромат
Поддерживает жизнь в душе, прошедшей ад.
Но где растут стройней и выше ели?
На высях гор, где камень да гранит,
И где земля от стужи, и метели,
И от альпийских бурь не оградит,
И древние утесы им не щит.
Стволы их крепнут, корни в твердь пуская,
И гор достоин их могучий вид.
Им нет соперниц. И как ель такая,
И зреет и растет в борьбе душа людская.
Возникла жизнь - ей бремя не стряхнуть.
Корнями вглубь вонзается страданье
В бесплодную, иссушенную грудь.
Но что ж - верблюд несет свой груз в молчанье!
А волк и при последнем издыханье
Не стонет, - но ведь низменна их стать.
Так если мы - высокие созданья,
Не стыдно ли стонать или кричать?
Наложим на уста молчания печать.
Страданье иль убьет, иль умирает,
И вновь, невольник призрачных забот,
Свой горький путь страдалец повторяет
И жизни ткань из той же нити ткет.
Другой, устав, узнав душевный гнет
И обессилев, падает, в паденье
Измяв тростник, неверный свой оплот.
А третий мнит найти успокоенье -
Чтоб вознестись иль пасть - в добре иль преступленье.
Но память прошлых горестей и бед
Болезненна, как скорпиона жало.
Он мал, он еле видим, жгучий след,
Но он горит - и надобно так мало,
Чтоб вспомнить то, что душу истерзало.
Шум ветра - запах - звук - случайный взгляд
Мелькнули - и душа затрепетала,
Как будто электрический разряд
Ее включает в цепь крушений, слез, утрат.
Как? Почему? Но кто проникнуть мог
Во тьму, где Духа молния родится?
Мы чувствуем удар, потом ожог,
И от него душа не исцелится.
Пустяк, случайность - и всплывают лица,
И сколько их, то близких, то чужих,
Забытых иль успевших измениться,
Любимых, безразличных, дорогих...
Их мало, может быть, и все ж как много их!
Но в сторону увел я мысль мою.
Вернись, мой стих, чтоб созерцать былое,
Где меж руин руиной я стою,
Где мертвое прекрасно, как живое,
Где обрело величие земное
В высоких добродетелях оплот,
Где обитали боги и герои,
Свободные - цари земли и вод, -
И дух минувших дней вовеки не умрет.
Республика царей - иль граждан Рима!
Италия, осталась прежней ты,
Искусством и Природою любима,
Земной эдем, обитель красоты,
Где сорняки прекрасны, как цветы,
Где благодатны, как сады, пустыни,
В самом паденье - дивный край мечты,
Где безупречность форм в любой руине
Бессмертной прелестью пленяет мир доныне.
Взошла луна, но то не ночь - закат
Теснит ее, полнебом обладая.
Как в нимбах славы, Альп верхи горят.
Фриулы скрыла дымка голубая.
На Западе, как радуга, играя,
Перемешал все краски небосвод,
И день уходит в Вечность, догорая,
И, отраженный в глуби синих вод,
Как остров чистых душ, Селены диск плывет!
А рядом с ней звезда - как две царицы
На полусфере неба. Но меж гор,
На солнце рдея, марево клубится -
Там ночи день еще дает отпор,
И лишь природа разрешит их спор,
А Бренты шум - как плач над скорбной урной,
Как сдержанный, но горестный укор,
И льнет ее поток темно-лазурный
К пурпурным розам, и закат пурпурный
Багрянцем брызжет в синий блеск воды,
И, многоцветность неба отражая, -
От пламени заката до звезды, -
Вся в блестках вьется лента золотая.
Но вскоре тень от края и до края
Объемлет мир, и гаснет волшебство.
День - как дельфин, который, умирая,
Меняется в цветах - лишь для того,
Чтоб стать в последний миг прекраснее всего.
Есть в Аркуа гробница на столбах,
Где спит в простом гробу без украшений
Певца Лауры одинокий прах.
И здесь его паломник славит гений
Защитника страны от унижений -
Того, кто спас Язык в годину зла,
Но ту одну избрал для восхвалений,
Кто лавра соименницей была
И лавр бессмертия поэту принесла.
Здесь, в Аркуа, он жил, и здесь сошел он
В долину лет под кровлею своей.
Зато крестьянин, гордым чувством полон, -
А есть ли гордость выше и честней? -
К могиле скромной позовет гостей
И в скромный домик будет верным гидом.
Поэт был сам и ближе и родней
Селу в горах с широким, вольным видом,
Чем пышным статуям и грозным пирамидам.
И тот, кто смертность ощутил свою,
Приволье гор, укромное селенье
Иль пинию, склоненную к ручью,
Как дар воспримет, как благословенье.
Там от надежд обманутых спасенье, -
Пускай жужжат в долинах города,
Он не вернется в их столпотворенье,
Он не уйдет отсюда никогда.
Тут солнце празднично - в его лучах вода,
Земля и горы, тысячи растений,
Источник светлый, - все твои друзья,
Здесь мудрость - ив бездеятельной лени,
Когда часы у светлого ручья
Текут кристальны, как его струя.
Жить учимся мы во дворце убогом,
Но умирать - на лоне бытия,
Где спесь и лесть остались за порогом,
И человек - один и борется лишь с богом
Иль с демонами Духа, что хотят
Ослабить мысль и в сердце угнездиться,
Изведавшем печаль и боль утрат, -
В том сердце, что, как пойманная птица,
Дрожит во тьме, тоскует и томится,
И кажется, что ты для мук зачат,
Для страшных мук, которым вечно длиться,
Что солнце - кровь, земля - и тлен и смрад,
Могила - ад, но ад - страшней, чем Дантов ад.
Феррара! Одиночеству не место
В широкой симметричности твоей.
Но кто же здесь не вспомнит подлых Эсте,
Тиранов, мелкотравчатых князей,
Из коих не один был лицедей -
То друг искусства, просветитель новый.
То, через час, отъявленный злодей,
Присвоивший себе венок лавровый,
Который до него лишь Дант носил суровый.
Их стыд и слава - Тассо! Перечти
Его стихи, пройди к ужасной клети,
Где он погиб, чтобы в века войти, -
Его Альфонсо кинул в стены эти,
Чтоб, ослеплен, безумью брошен в сети,
Больничным адом нравственно убит,
Он не остался в памяти столетий.
Но, деспот жалкий, ты стыдом покрыт,
А славу Тассо мир еще и ныне чтит,
Произнося с восторгом это имя,
Твое же, сгнив, забылось бы давно,
Когда бы злодеяньями своими,
Как мерзкое, но прочное звено,
В судьбу поэта не вплелось оно.
И, облаченный княжеским нарядом,
Альфонсо, ты презренен все равно -
Раб, недостойный стать с поэтом рядом,
Посмевший дар его душить тюремным смрадом.
Как бык, ты ел, - зачем? - чтоб умереть.
Вся разница лишь в корме да в жилища,
Его же нимб сиял и будет впредь
Сиять все ярче, радостней и чище,
Хоть гневу Круски дал он много пищи,
Хоть Буало не видел в нем добра
(Апологет стряпни французов нищей -
Докучных, как зуденье комара,
Трескучих вымыслов бессильного пера).
Ты среди нас живешь священной тенью!
Ты был, Торквато, обойден судьбой,
Ты стал для стрел отравленных мишенью,
Неуязвим и мертвый, как живой.
И есть ли бард, сравнившийся с тобой?
За триста лет поэтов много было,
Но ты царишь один над их толпой.
Так солнце есть, и никакая сила,
Собрав его лучи, не повторит светила.
Да! Только средь его же земляков
Предшественники были, мой читатель,
Не менее великие. Таков
"Божественной Комедии" создатель
Иль чудных небылиц изобретатель,
Тот южный Скотт, чей гений столь же смел,
Кто, как романов рыцарских слагатель -
Наш Ариосто северный, воспел
Любовь, и женщину, и славу бранных дел.
Был молнией на бюсте Ариосто
Венец расплавлен и на землю сбит.
Стихия дело разрешила просто:
Железу лавром быть не надлежит.
Как лавров Славы гром не сокрушит,
Так сходство с лавром лишь глупца обманет.
Но суеверье попусту дрожит:
Рассудок трезвый по-другому взглянет -
Гром освящает то, во что стрелою грянет.
Зачем печать высокой красоты,
Италия! твоим проклятьем стала?
Когда б была не столь прекрасна ты,
От хищных орд ты меньше бы страдала.
Ужель еще стыда и горя мало?
Ты молча терпишь гнет чужих держав!
Тебе ль не знать могущество кинжала!
Восстань, восстань - и, кровопийц прогнав,
Яви нам гордый свой, вольнолюбивый нрав!
Тогда бы ты, могуществом пугая,
Ничьих желаний гнусных не влекла,
И красота, доныне роковая,
Твоим самоубийством не была.
Войска бы не катились без числа
В долины Альп глумиться над тобою,
И ты б чужих на помощь не звала,
Сама не в силах дать отпор разбою, -
Твоих заступников не стала бы рабою.
Я плавал в тех краях, где плавал друг
Предсмертной образованности Рима,
Друг Цицерона. Было все вокруг,
Как в оны дни. Прошла Мегара мимо,
Пирей маячил справа нелюдимо,
Эгина сзади. Слева вознесен,
Белел Коринф. А море еле зримо
Качало лодку, и на всем был сон.
Я видел ряд руин - все то, что видел он.
Руины! Сколько варварских халуп
Поставили столетья рядом с ними!
И оттого, хотя он слаб и скуп,
Останний луч зари, сиявшей в Риме,
Он тем для нас прекрасней, тем любимей.
Уже и Сервий лишь оплакать мог
Все, от чего осталось только имя,
Бег времени письмо его сберег,
И в нем для нас большой и горестный урок.
И вслед за ним я в путевой тетрадке
Погибшим странам вздох мой посвятил.
Он с грустью видел родину в упадке,
Я над ее обломками грустил.
В столетьях вырос длинный счет могил,
На Рим великий буря налетела,
И рухнул Рим, и жар давно остыл
В останках титанического тела.
Но дух могучий зрим, и только плоть истлела.
Италия! Должны народы встать
За честь твою, раздоры отметая,
Ты мать оружья, ты искусства мать,
Ты веры нашей родина святая.
К тебе стремятся - взять ключи от рая
Паломники со всех земных широт.
И верь, бесчестье матери карая,
Европа вся на варваров пойдет
И пред тобой в слезах раскаянья падет.
Но вот нас манит мраморами Арно.
В Этрурии наследницу Афин
Приветствовать мы рады благодарно,
Среди холмов зеленых, и долин,
Зерна, и винограда, и маслин,
Среди природы щедрой и здоровой,
Где жизнь обильна, где неведом сплин,
И к роскоши привел расцвет торговый,
Зарю наук воззвав из тьмы средневековой.
Любви богиня силой красоты
Здесь каждый камень дивно оживила,
И сам бессмертью причастишься ты,
Когда тебя радушно примет вилла,
Где мощь искусства небо нам открыла
Языческой гармонией резца,
Которой и природа уступила,
Признав победу древнего творца,
Что создал идеал и тела и лица.
Ты смотришь, ты не в силах с ней проститься,
Ты к ней пришел - и нет пути назад!
В цепях за триумфальной колесницей
Искусства следуй, ибо в плен ты взят.
Но этот плен, о, как ему ты рад!
На что здесь толки, споры, словопренья,
Педантства и бессмыслицы парад!
Нам голос мысли, чувства, крови, зренья
Твердит, что прав Парис и лишни заверенья.
Такой ли шла ты к принцу-пастуху,
Такая ли к Анхизу приходила?
Такая ли, покорствуя греху,
Ты богу битв лукаво кровь мутила,
Когда он видел глаз твоих светила,
К твоей груди приникнув головой,
А ты любви молила, ты любила,
И поцелуев буре огневой
Он отдавал уста, как раб смиренный твой.
Но бог, любя, не пел любовных песен,
Он в красках чувство выразить не мог.
Он был, как мы, влюбленный, бессловесен,
И смертному уподоблялся бог.
Часов любви не длит упрямый рок,
Но смертный помнит краски, ароматы,
Сердечный трепет - вечности залог,
И памятью и опытом богатый,
Ужели он не бог, творец подобных статуй!
Пусть, мудростью красуясь наживной,
Художнической братьи обезьяна,
Его эстетство - критик записной
Толкует нам изгиб ноги и стана,
Рассказывая то, что несказанно,
Но пусть зеркал не помрачает он,
Где должен без малейшего изъяна
Прекрасный образ, вечно отражен,
Примером царственным сиять для смертных жен.
В священном Санта-Кроче есть гробницы,
Чьей славой Рим тысячекратно свят.
И пусть ничто в веках не сохранится
От мощи, обреченной на распад,
Они его бессмертье отстоят.
Там звездный Галилей в одном приделе,
В другом же, рядом с Альфиери, спят
Буонаротти и Макиавелли,
Отдав свой прах земле, им давшей колыбели.
Они бы, как стихии, вчетвером
Весь мир создать могли. Промчатся годы,
И может рухнуть царственный твой дом,
Италия! Но волею Природы
Гигантов равных не дали народы,
Царящие огнем своих армад.
И, как твои ни обветшали своды,
Их зори Возрожденья золотят,
И дал Канову твой божественный закат.
Но где ж, Тоскана, где три брата кровных?
Где Дант, Петрарка? Горек твой ответ!
Где тот рассказчик ста новелл любовных,
Что в прозе был пленительный поэт?
Иль потому он так пропал, их след,
Что Смерть, как Жизнь, от нас их отделила?,
На родине им даже бюстов нет!
Иль мрамора в Тоскане не хватило,
Чтобы Флоренция сынов своих почтила?
Неблагодарный город! Где твой стыд?
Как Сципион, храним чужою сенью,
Изгнанник твой, вдали твой Данте спит,
Хоть внуки всех причастных преступленью
Прощенья молят пред великой тенью.
И лавр носил Петрарка не родной -
Он, обучивший сладостному пенью
Всех европейских бардов, - он не твой,
Хотя ограблен был, как и рожден, тобой.
Тебе Боккаччо завещал свой прах,
Но в Пантеоне ль мастер несравненный?
Напомнит ли хоть реквием в церквах,
Что он возвел язык обыкновенный
В Поэзию - мелодию сирены?
Он мавзолея славы заслужил,
Но и надгробье снял ханжа презренный,
И гению нет места средь могил,
Чтобы и вздохом тень прохожий не почтил.
Да, в Санта-Кроче величайших нет.
Но что с того? Не так ли в Древнем Риме,
Когда на имя Брута лег запрет,
Лишь слава Брута стала ощутимей.
И Данте сон валами крепостными
Равенна благодарная хранит.
И в Аркуа кустами роз живыми
Певца Лауры смертный холм увит.
Лишь мать-Флоренция об изгнанных скорбит.
Так пусть вельможам, герцогам-купцам
Воздвиглись пирамиды из агата,
Порфира, яшмы, - это льстит глупцам!
Когда роса ложится в час заката
Иль веет ночь дыханьем аромата
На дерн могильный - вот он, мавзолей
Титанам, уходящим без возврата.
Насколько он прекрасней и теплей
Роскошных мраморов над прахом королей!
Скульптура вместе с радужной сестрой
Собор над Арно в чудо превратила.
Я свято чту искусств высокий строй,
Но сердцу все ж иное чудо мило:
Природа - море, облака, светила;
Я рад воспеть шедевры галерей,
Но даже то, что взор мой поразило,
Не рвется песней из души моей.
Есть мир совсем иной, где мой клинок верней.
Где зыблется в теснине Тразимена,
Где для мечты - ее желанный дом.
Здесь победила хитрость Карфагена,
И, слишком рано гордый торжеством,
Увидел Рим орлов своих разгром,
Не угадав засаду Ганнибала,
И, как поток, в ущелье роковом
Кровь римская лилась и клокотала,
И, рухнув, точно лес от буревала,
Горой лежали мертвые тела, -
Храбрейшим, лучшим не было спасенья,
И жажда крови так сильна была,
Что, видя смерть, в безумстве исступленья
Никто не замечал землетрясенья,
Хотя бы вдруг разверзшийся провал,
Усугубляя ужас истребленья,
Коней, слонов и воинов глотал.
Так ненависть слепа, и целый мир ей мал.
Земля была под ними как челнок,
Их уносивший в вечность, без кормила,
И руль держать никто из них не мог,
Затем что в них бушующая сила
Самой Природы голос подавила -
Тот страх, который гонит вдаль стада,
Взметает птиц, когда гроза завыла,
И сковывает бледные уста, -
Так, словно человек умолкнул навсегда.
Как Тразимена изменилась ныне!
Лежит, как щит серебряный, светла.
Кругом покой. Лишь мирный плуг в долине
Земле наносит раны без числа.
Там, где лежали густо их тела,
Разросся лес. И лишь одна примета
Того, что кровь когда-то здесь текла,
Осталась для забывчивого света:
Ручей, журчащий здесь, зовется Сангвинетто.
А ты, Клитумн, о светлая волна,
Кристалл текучий, где порой, нагая,
Купается, в струях отражена,
Собой любуясь, нимфа молодая;
Прозрачной влагой берега питая,
О, зеркало девичьей красоты,
О, благосклонный бог родного края,
Забыв войну, растишь и холишь ты
Молочно-белый скот, и травы, и цветы.
Лишь небольшой, но стильный, стройный храм,
Как память лет, что в битвах отгремели,
Глядит с холма, ближайшего к волнам,
И видно, как в прозрачной их купели
Гоняются и прыгают форели,
А там, где безмятежна глубина,
Нимфеи спят, колышась еле-еле,
И, свежести пленительной полна,
Пришельца сказками баюкает волна.
Благословен долины этой гений!
Когда, устав за долгий переход,
Пьешь полной грудью аромат растений,
И вдруг в лицо прохладою дохнет,
И, наконец, ты, смыв и пыль и пот,
Садишься в тень, на склон реки отлогий,
Сама душа Природе гимн поет,
Дарующей такой приют в дороге,
Где далеко и жизнь, и все ее тревоги.
Но как шумит вода! С горы в долину
Гигантской белопенною стеной -
Стеной воды! - свергается Велико,
Все обдавая бурей водяной.
Пучина Орка! Флегетон шальной!
Кипит, ревет, бурлит, казнимый адом,
И смертным потом - пеной ледяной -
Бьет, хлещет по утесистым громадам,
Как бы глумящимся над злобным водопадом,
Чьи брызги рвутся к солнцу и с небес,
Как туча громоносная в апреле,
Дождем струятся на поля, на лес,
Чтобы они смарагдом зеленели,
Не увядая. В тьму бездонной щели
Стихия низвергается, и вот
Из бездны к небу глыбы полетели,
Низринутые вглубь с родных высот
И вновь летящие, как ядра, в небосвод,
Наперекор столбу воды, который
Так буйно крутит и швыряет их,
Как будто море, прорывая горы,
Стремится к свету из глубин земных
И хаос бьется в муках родовых -
Не скажешь: рек источник жизнедарный!
Нет, он, как Вечность, страшен для живых,
Зеленый, белый, голубой, янтарный,
Обворожающий, но лютый и коварный.
О, Красоты и Ужаса игра!
По кромке волн, от края и до края,
Надеждой подле смертного одра
Ирида светит, радугой играя,
Как в адской бездне луч зари, живая,
Нарядна, лучезарна и нежна,
Над этим мутным бешенством сияя,
В мильонах шумных брызг отражена,
Как на Безумие - Любовь, глядит она,
И вновь я на лесистых Апеннинах -
Подобьях Альп. Когда б до этих пор
Я не бывал на ледяных вершинах,
Не слышал, как шумит под фирном бор
И с грохотом летят лавины с гор,
Я здесь бы восхищался непрестанно,
Но Юнгфрау мой чаровала взор,
Я видел выси мрачного Монблана,
Громовершинную, в одежде из тумана,
Химари - и Парнас, и лет орлов,
Над ним как бы соперничавших славой,
Взмывавших выше гор и облаков;
Я любовался Этной величавой,
Я, как троянец, озирал дубравы
Лесистой Иды, я видал Афон,
Олимп, Соракт, уже не белоглавый,
Лишь тем попавший в ряд таких имен,
Что был Горацием в стихах прославлен он,
Девятым валом вставший средь равнины,
Застывший на изломе водопад, -
Кто любит дух классической рутины,
Пусть эхо будит музыкой цитат.
Я ненавидел этот школьный ад,
Где мы латынь зубрили слово в слово,
И то, что слушал столько лет назад,
Я не хочу теперь услышать снова,
Чтоб восхищаться тем, что в детстве так сурово
Вколачивалось в память. С той поры
Я, правда, понял важность просвещенья,
Я стал ценить познания дары,
Но, вспоминая школьные мученья,
Я не могу внимать без отвращенья
Иным стихам. Когда бы педагог
Позволил мне читать без принужденья, -
Как знать, - я сам бы полюбить их мог,
Но от зубрежки мне постыл их важный слог.
Прощай, Гораций, ты мне ненавистен,
И горе мне! Твоя ль вина, старик,
Что красотой твоих высоких истин
Я не пленен, хоть знаю твой язык.
Как моралист, ты глубже всех постиг
Суть жизни нашей. Ты сатирой жгучей
Не оскорблял, хоть резал напрямик.
Ты знал, как бог, искусства строй певучий,
И все ж простимся - здесь, на Апеннинской круче.
Рим! Родина! Земля моей мечты!
Кто сердцем сир, чьи дни обузой стали,
Взгляни на мать погибших царств - и ты
Поймешь, как жалки все твои печали.
Молчи о них! Пройди на Тибр и дале,
Меж кипарисов, где сова кричит,
Где цирки, храмы, троны отблистали,
И однодневных не считай обид:
Здесь мир, огромный мир в пыли веков лежит.
О Древний Рим! Лишенный древних прав,
Как Ниобея - без детей, без трона,
Стоишь ты молча, свой же кенотаф.
Останков нет в гробнице Сципиона,
Как нет могил, где спал во время оно
Прах сыновей твоих и дочерей.
Лишь мутный Тибр струится неуклонно
Вдоль мраморов безлюдных пустырей.
Встань, желтая волна, и скорбь веков залей!
Пожары, войны, бунты, гунн и гот, -
О, смерч над семихолмною столицей!
И Рим слабел, и грянул страшный год:
Где шли в цепях, бывало, вереницей
Цари за триумфальной колесницей,
Там варвар стал надменною пятой
На Капитолий. Мрачною гробницей
Простерся Рим, пустынный и немой.
Кто скажет: "Он был здесь", - когда двойною тьмой,
Двойною тьмой - незнанья и столетий
Закрыт его гигантский силуэт,
И мы идем на ощупь в бледном свете;
Есть карты мира, карты звезд, планет,
Познание идет путем побед,
Но Рим лежит неведомой пустыней,
Где только память пролагает след.
Мы "Эврика!" кричим подчас и ныне,
Но то пустой мираж, подсказка стертых линий.
О Рим! Не ты ль изведал торжество
Трехсот триумфов! В некий день священный
Не твой ли Брут вонзил кинжал в того,
Кто стать мечтал диктатором вселенной!
Тит Ливии, да Вергилий вдохновенный,
Да Цицерон - в них воскресает Рим.
Все остальное - прах и пепел бренный,
И Рим свободный - он неповторим!
Его блестящих глаз мы больше не узрим.
Ты, кто орлов над Азией простер
И рвался дальше в бранном увлеченье,
Ты, Сулла, чей победоносный взор
Не разглядел, что Рим готовит мщенье:
Народ - за кровь, сенат - за униженье
(Один твой взгляд - и подчинялся он), -
Ты все впитал: порок и преступленье,
Но, Рима сын, храня небрежный тон,
С улыбкой отдал то, что более, чем трон,
Давало власть - диктаторское право.
Ты мог ли знать, что Рим, его оплот,
Возвысившая цезарей держава -
Всесильный Рим, - когда-нибудь падет,
Что в Рим царить не римлянин придет,
Он - "Вечный град" в сознанье поколений,
Он, крыльями обнявший небосвод,
Не знающий проигранных сражений,
Он будет варваром поставлен на колени!
Как Сулла - первый корифей войны,
Так первый узурпатор, от природы,
Наш Кромвель. Для величия страны,
Для вечной славы и за миг свободы
Он отдал мрачным преступленьям годы,
Прогнал сенат и сделал плахой трон.
Священный бунт! Но вам мораль, народы:
В день двух побед был смертью награжден
Некоронованный наследник двух корон.
В тот самый месяц, третьего числа,
Отвергнув трон, но больше, чем на троне,
Он опочил, и смерть к нему пришла,
Чтобы в могильном упокоить лоне.
Не в высшем ли начертано законе,
Что слава, власть - предмет вражды людской -
Не стоят нашей яростной погони,
Что там, за гробом, счастье и покой.
Усвой мы эту мысль - и станет жизнь другой.
А ты, ужасный монумент Помпея,
Пред кем, обрызгав кровью пьедестал,
Под крик убийц пал Цезарь и, слабея,
Чтобы сыграть достойно свой финал,
Закрывшись тогой, молча умирал, -
В нагом величье, правда ль, в этом зале
Ты алтарем богини мщенья стал?
Мертвы ль вы оба? Что за роль играли?
Быть может, кукол роль, хоть в плен царей вы брали?
А ты, в кого ударил дважды гром,
Доныне, о священная волчица,
Млеко побед, которым вскормлен Рем,
Из бронзовых сосцов твоих сочится.
Навек - музея древностей жилица,
От жгучих стрел Юпитера черна,
Чтоб вечно Рим тобою мог гордиться,
Мать смелых! Вечно ты стоять должна
И город свой хранить, как в оны времена.
Храни его! Но тех людей железных
Давно уж нет. Мир города воздвиг
На их могилах. В войнах бесполезных
Им подражало множество владык,
Но их пугало то, что Рим велик
И нет меж ними равного судьбою,
Иль есть один, и он всего достиг,
Но, честолюбец, вставший над толпою,
Он - раб своих рабов - низвергнут сам собою.
Лжевластью ослепленный, он шагал,
Поддельный Цезарь, вслед за неподдельным,
Но римлянин прошел другой закал:
Страсть и рассудок - все в нем было цельным.
Он был могуч инстинктом нераздельным,
Который все в гармонии хранит,
Гость Клеопатры - подвигам смертельным
За прялкой изменяющий Алкид, -
Который вновь пойдет, увидит, победит,
И вот он Цезарь вновь! А тот, хотящий,
Чтоб стал послушным соколом орел,
Перед французской армией летящий,
Которую путем побед он вел, -
Тому был нужен Славы ореол,
И это все. Он раболепство встретил,
Но сердцем был он глух. Куда он шел?
И в Цезари - с какою целью метил?
Чем, кроме славы, жил? Он сам бы не ответил.
Ничто иль все! Таков Наполеон.
А не накличь он свой конец печальный,
Он был бы, словно Цезарь, погребен,
Чей прах топтать готов турист нахальный.
И вот мечта об арке Триумфальной,
Вот кровь и слезы страждущей Земли,
Потоп, бурлящий с силой изначальной!
Мир тонет в нем, и нет плота вдали...
О боже, не ковчег, хоть радугу пошли!
Жизнь коротка, стеснен ее полет,
В суждениях не терпим мы различий.
А Истина - как жемчуг в глуби вод.
Фальшив отяготивший нас обычай.
Средь наших норм, условностей, приличий
Добро случайно, злу преграды нет,
Рабы успеха, денег и отличий,
На мысль и чувство наложив запрет,
Предпочитают тьму, их раздражает свет.
И так живут в тупой, тяжелой скуке,
Гордясь собой, и так во гроб сойдут.
Так будут жить и сыновья и внуки,
И дальше рабский дух передадут,
И в битвах за ярмо свое падут,
Как падал гладиатор на арене.
Не за свободу, не за вольный труд, -
Так братья гибли: сотни поколений,
Сметенных войнами, как вихрем - лист осенний.
О вере я молчу - тут каждый сам
Решает с богом, - я про то земное,
Что так понятно, ясно, близко нам, -
Я разумею то ярмо двойное,
Что нас гнетет при деспотичном строе,
Хоть нам и лгут, что следуют тому,
Кто усмирял надменное и злое,
С земных престолов гнал и сон и тьму,
За что одно была б вовек хвала ему.
Ужель тирану страшны лишь тираны?
Где он, Свободы грозный паладин,
Каким, Минерва девственной саванны,
Колумбия, был воин твой и сын?
Иль, может быть, такой в веках один,
Как Вашингтон, чье сердце воспиталось
В глухих лесах, близ гибельных стремнин?
Иль тех семян уж в мире не осталось
И с жаждой вольности Европа расквиталась?
Пьяна от крови, Франция в те дни
Блевала преступленьем. Все народы
Смутила сатурналия резни,
Террор, тщеславье, роскошь новой моды, -
Так мерзок был обратный лик Свободы,
Что в страхе рабству мир себя обрек,
Надежде вновь сказав "прости" на годы.
Вторым грехопаденьем в этот век
От Древа Жизни был отторгнут человек.
И все-таки твой дух, Свобода, жив,
Твой стяг под ветром плещет непокорно,
И даже бури грохот заглушив,
Пускай, хрипя, гремит твоя валторна.
Ты мощный дуб, дающий лист упорно, -
Он топором надрублен, но цветет.
И Вольностью посеянные зерна
Лелеет Север, и настанет год,
Когда они дадут уже не горький плод.
Вот почернелый мрачный бастион.
Часть крепости, обрушиться готовой,
Врагам отпор давал он испокон,
Фронтон его, изогнутый подковой,
Плюща гирляндой двадцативековой,
Как Вечности венком, полузакрыт.
Чем был, что прятал он в тот век суровый?
Не клад ли в подземелье был зарыт?
Нет, тело женщины, - так быль нам говорит.
Зачем твой склеп - дворцовый бастион?
И кто ты? Как жила? Кого любила?
Царь или больше - римлянин был он?
Красавиц дочек ты ему дарила,
Иль вождь, герой, чья необорна сила,
Тобой рожден был? Как ты умерла?
Боготворимой? Да! Твоя могила
Покоить низших саном не могла,
И в ней ты, мертвая, бессмертье обрела.
А муж твой - не любила ль ты чужого?
Такие страсти знал и Древний Рим.
Была ль ты, как Корнелия, сурова,
Служа супругу, детям и родным
И нет! сказав желаниям иным,
Иль, как Египта дерзкая царица,
Жила лишь наслаждением одним?
Была грустна? Любила веселиться?
Но грусть любви всегда готова в радость влиться.
Иль, сокращая век твой, как скала,
Тебя давило горе непрестанно?
Иль ты богов любимицей была
И оттого сошла в могилу рано?
И туча, близясь грозно и туманно,
Обрушила на жизнь твою запрет,
А темный взор, порой блестевший странно,
Был признаком чахотки с детских лет,
И цветом юных щек был рощ осенних цвет?
Иль старой умерла ты, пережившей
Свой женский век, и мужа, и детей,
Но даже снег, твой волос убеливший,
Не обеднил густой косы твоей -
Твоей короны в пору лучших дней,
Когда Метеллой Рим любил хвалиться.
Но что гадать! Меж римских богачей
Был и твой муж, и знала вся столица,
Что гордостью его была твоя гробница.
Но почему, когда я так стою
В раздумье пред гробницей знаменитой,
Как будто древний мир я узнаю,
Входящий в сердце музыкой забытой,
Но не такой ликующей, открытой,
А смутной, скорбной, как над гробом речь,
И, сев на камень, хмелем перевитый,
Я силюсь в звуки, в образы облечь
Все, что могла душа в крушении сберечь,
Чтобы из досок, бурей разметенных,
Ладью Надежды зыбкой сколотив,
Изведать снова злобу волн соленых,
Грызущих берег в час, когда прилив
Идет, их силы удесятерив.
Но сам не знаю - в ясный день, в ненастье, -
Хотя давно я стал неприхотлив,
Куда направлюсь, в ком найду участье,
Когда лишь здесь мой дом, а может быть, и счастье.
И все же в путь! Пусть голоса ветров,
Ночною песней наполняя дали,
Вбирают моря шум и крики сов,
Которые здесь только что стонали
В душистой тьме, на смолкшем Квиринале,
И, медленны - глаза как две свечи, -
За Палатин бесшумно проплывали.
Что стоят в этой сказочной ночи
Все наши жалобы! Любуйся - и молчи.
Плющ, кипарис, крапива да пырей,
Колонн куски на черном пепелище.
На месте храмов - камни пустырей,
В подземной крипте - пялящий глазищи,
Неспящий филин. Здесь его жилище.
Ему здесь ночь. А это - баня, храм?
Пусть объяснит знаток. Но этот нищий
Твердит: то стен остатки. Знаю сам!
А здесь был римский трои, - мощь обратилась в хлам.
Так вот каков истории урок:
Меняется не сущность, только дата.
За Вольностью и Славой - дайте срок! -
Черед богатства, роскоши, разврата
И варварства. Но Римом все объято,
Он все познал, молился всем богам,
Изведал все, что проклято иль свято,
Что сердцу льстит, уму, глазам, ушам...
Да что слова! Взгляни - и ты увидишь сам.
Плачь, смейся, негодуй, хвали, брани.
Для чувств любых тут хватит матерьяла.
Века и царства - видишь, вот они!
На том холме, где все руиной стало,
Как солнце, мощь империи блистала.
О, маятник - от смеха и до слез, -
О, человек! Все рухнет с пьедестала.
Где золотые кровли? Кто их снес?
Где все, чьей волею Рим богател и рос?
Обломок фриза, брошенный во рву,
Увы! красноречивей Цицерона.
Где лавр, венчавший Цезаря главу?
Остался плющ - надгробная корона.
Венчайте им меня! А та колонна?
Траян увековечен в ней иль Тит?
Нет, Время, ибо Время непреклонно
Меняет все. И там святой стоит,
Где император был умерший не зарыт,
А поднят в воздух. Глядя в небо Рима,
В соседстве звезд обрел он вечный свет,
Последний, кто владел неколебимо
Всем римским миром. Тем, кто шел вослед,
Пришлось терять плоды былых побед.
А он, как Македонец, невозбранно
Свои владенья множил столько лет,
Но без убийств, без пьяного дурмана,
И мир доныне чтит величие Траяна.
Где холм героев, их триумфов сцена,
Иль та скала, где в предрешенный срок
Заканчивала путь земной измена,
Где честь свою вернуть изменник мог,
Свершив бесстрашно гибельный прыжок.
Здесь Рим слагал трофеи на вершине,
Здесь партий гнев и камни стен прожег,
И, пламенная, в мраморной пустыне
Речь Цицеронова звучит еще доныне.
Все Рим изведал: партий долгий спор,
Свободу, славу, иго тирании -
С тех пор, как робко крылья распростер,
До той поры, когда цари земные
Пред ним склонили раболепно выи.
И вот померк Свободы ореол,
И Рим узнал анархию впервые -
Любой пройдоха, захватив престол,
Топтал сенаторов и с чернью дружбу вел.
Но где последний Рима гражданин,
Где ты, Риенци, ты, второй Помпилий,
Ты, искупитель тягостных годин
Италии, ее позорных былей,
Петрарки друг! В тебе трибуна чтили.
Так пусть от древа Вольности листы
Не увядают на твоей могиле!
С тобой народ связал свои мечты.
О рыцарь Форума, как мало правил ты!
Эгерия! Творенье ли того,
Кто, для души прибежища не зная,
Ей, как подругу, создал божество?
Сама Аврора, нимфа ль ты лесная,
Или была ты женщина земная?
Не все ль равно! Вовек тому венец,
Кем рождена ты в мраморе живая!
Прекрасной мыслью вдохновив резец,
Ей совершенную и форму дал творец.
И в элизийских брызгах родника
Цветут и зреют тысячи растений.
Его кристалл не тронули века,
В нем отражен долины этой гений,
Его зеленых, диких обрамлений
Не давит мрамор статуй. Для ключа,
Как в древности, нет никаких стеснений.
Его струя, пузырясь и журча,
Бьет меж цветов и трав, среди гирлянд плюща.
Все фантастично! В яхонтах, в алмазах
Вокруг ручья - холмов зеленых ряд,
И ящериц проворных, быстроглазых,
И пестрых птиц причудливый наряд.
Они прохожим словно говорят:
Куда спешишь? Останься, путник, с нами,
Не торопись в твой город, в шум и чад!
Манят фиалки синими глазами,
Окрашенными в синь самими небесами.
Эгерия! Таков волшебный грот,
Где смертного, богиня, ты встречала,
Где ты ждала, придет иль не придет,
И, звездное раскинув покрывало,
Вас только ночь пурпурная венчала.
Не здесь ли, в этом царстве волшебства,
Впервые в мире дольном прозвучало,
Как первого оракула слова,
Моленье о любви, признанье божества.
И ты склонялась к смертному на грудь,
В земной восторг пролив восторг небесный,
Чтобы в любовь мгновенную вдохнуть
Бессмертный пламень страсти бестелесной.
Но кто, какою силою чудесной
Не затупит стрелу, отраву смыв -
Пресыщенность и скуку жизни пресной, -
И плевелы, смертельные для нив,
Кто вырвет, луг земной в небесный обратив?
Наш юный жар кипит, увы! в пустыне,
Где бури чувства лишь сорняк плодят,
Красивый сверху, горький в сердцевине,
Где вреден трав душистых аромат,
Где из деревьев брызжет трупный яд
И все живое губит зной гнетущий.
Там не воскреснет сердца юный сад,
Сверкающий, ликующий, поющий,
И не созреет плод, достойный райских кущей.
Любовь! Не для земли ты рождена,
Но верим мы в земного серафима,
И мучеников веры имена -
Сердец разбитых рать неисчислима.
Ты не была, и ты не будешь зрима,
Но, к опыту скептическому глух,
Какие формы той, кто им любима,
Какую власть, закрыв и взор и слух,
Дает измученный, усталый, скорбный дух!
Он собственной отравлен красотою,
Он пленник лжи. В природе нет того,
Что создается творческой мечтою,
Являя всех достоинств торжество.
Но юность вымышляет божество,
И, веруя в эдем недостижимый,
Взыскует зрелость и зовет его,
И гонится за истиною мнимой,
Ни кисти, ни перу - увы! - непостижимой.
Любовь - безумье, и она горька.
Но исцеленье горше. Чар не стало,
И, боже! как бесцветна и мелка,
Как далека во всем от идеала
Та, чей портрет нам страсть нарисовала,
Но сеять ветер сердце нас манит
И бурю жнет, как уж не раз бывало,
И наслажденья гибельный магнит
Алхимией любви безумца вновь пьянит.
Мы так больны, так тяжко нам дышать,
Мы с юных лет от жажды изнываем.
Уже на сердце - старости печать,
Но призрак, юность обольстивший раем,
Опять манит - мы ищем, мы взываем,
Но поздно - честь иль слава, - что они!
Что власть, любовь, коль счастья мы не знаем!
Как метеор, промчатся ночи, дни,
И смерти черный дым потушит все огни.
Немногим - никому не удается
В любви свою мечту осуществить.
И если нам удача улыбнется
Или потребность верить и любить
Заставит все принять и все простить,
Конец один: судьба, колдунья злая,
Счастливых дней запутывает нить,
И, демонов из мрака вызывая,
В наш сон вторгается реальность роковая.
О наша жизнь! Ты во всемирном хоре
Фальшивый звук. Ты нам из рода в род
Завещанное праотцами горе,
Анчар гигантский, чей отравлен плод.
Земля твой корень, крона - небосвод,
Струящий ливни бед неисчислимых:
Смерть, голод, рабство, тысячи невзгод,
И зримых слез, и хуже - слез незримых,
Кипящих в глубине сердец неисцелимых.
Так будем смело мыслить! Отстоим
Последний форт средь общего паденья.
Пускай хоть ты останешься моим,
Святое право мысли и сужденья,
Ты, божий дар! Хоть с нашего рожденья
Тебя в оковах держат палачи,
Чтоб воспарить не мог из заточенья
Ты к солнцу правды, - но блеснут лучи,
И все поймет слепец, томящийся в ночи.
Повсюду арки, арки видит взор,
Ты скажешь: Рим не мог сойти со сцены,
Пока не создал Колизей - собор
Своих триумфов. Яркий свет Селены
На камни льется, на ступени, стены,
И мнится, лишь светильнику богов
Светить пристало на рудник священный,
Питавший столько будущих веков
Сокровищами недр. И синей мглы покров
В благоуханье ночи итальянской,
Где запах, звук - все говорит с тобой,
Простерт над этой пустошью гигантской.
То сам Сатурн всесильною рукой
Благословил ее руин покой
И сообщил останкам Рима бренным
Какой-то скорбный и высокий строй,
Столь чуждый нашим зданьям современным.
Иль душу время даст их безразличным стенам?
О Время! Исцелитель всех сердец,
Страстей непримиримых примиритель,
Философ меж софистов и мудрец,
Суждений ложных верный исправитель.
Ты украшаешь смертную обитель.
Ты проверяешь Истину, Любовь,
Ты знаешь все! О Время, грозный мститель,
К тебе я руки простираю вновь
И об одном молю, одно мне уготовь:
Среди руин, где твой пустынный храм,
Среди богов, вдали мирского шквала,
Средь жертв, где в жертву приношу я сам
Руины жизни - пусть я прожил мало:
Когда хоть раз во мне ты спесь видало,
Отринь меня, мои страданья множь,
Но если в бедах сердце гордым стало,
А был я добр, нося в нем острый нож,
Заставь их каяться за клевету и ложь.
Зову тебя, святая Немезида!
О ты, кем взвешен каждый шаг людской,
Кем ни одна не прощена обида,
Ты, вызвавшая фурий злобный рой,
Чтобы Ореста, яростной рукой
Свершившего неслыханное дело,
Погнал к возмездью вопль их, свист и вой,
Восстань, восстань из темного предела,
Восстань и отомсти, как древле мстить умела.
Когда б за грех моих отцов иль мой
Меня судьба всезрящая карала,
Когда б ответил оскорбленный мной
Ударом справедливого кинжала!
Но в прах безвинно кровь моя бежала, -
Возьми ее и мщеньем освяти!
Я сам бы мстил, но мщенье не пристало
Тому, кто хочет на другом пути...
Нет, нет, молчу, но ты - проснись и отомсти!
Не страх, не мука пресекла мой голос!..
Пред кем, когда испытывал я страх?
Кто видел, как душа моя боролась
И судорожно корчилась в тисках?
Но месть моя теперь в моих стихах.
Когда я буду тлеть, еще живые,
Они, звуча пророчески в веках,
Преодолев пространства и стихии,
Падут проклятием на головы людские.
Но как проклятье - Небо и Земля! -
Мое прощенье я швырну в лицо им.
Да разве я, пощады не моля,
С моей судьбой не бился смертным боем?
Я клеветы и сплетни стал героем,
Но я простил, хоть очернен, гоним,
Да, я простил, простясь навек с покоем.
Я от безумья спасся тем одним,
Что был вооружен моим презреньем к ним.
Я все узнал: предательство льстеца,
Вражду с приязнью дружеской на лике,
Фигляра смех и козни подлеца,
Невежды свист бессмысленный и дикий,
И все, что Янус изобрел двуликий,
Чтоб видимостью правды ложь облечь,
Немую ложь обученной им клики:
Улыбки, вздохи, пожиманья плеч,
Без слов понятную всеядной сплетне речь.
Зато я жил, и жил я не напрасно!
Хоть, может быть, под бурею невзгод,
Борьбою сломлен, рано я угасну,
Но нечто есть во мне, что не умрет,
Чего ни смерть, ни времени полет,
Ни клевета врагов не уничтожит,
Что в эхе многократном оживет
И поздним сожалением, быть может,
Само бездушие холодное встревожит.
Да будет так! Явись же предо мной,
Могучий дух, блуждающий ночами
Средь мертвых стен, объятых тишиной,
Скользящий молча в опустелом храме,
Иль в цирке, под неверными лучами,
Где меж камней, перевитых плющом,
Вдруг целый мир встает перед очами
Так ярко, что в прозрении своем
Мы отшумевших бурь дыханье узнаем.
Здесь на потеху буйных толп когда-то,
По знаку повелителя царей,
Друг выходил на друга, брат на брата -
Стяжать венок иль смерть в крови своей,
Затем, что крови жаждал Колизей.
Ужели так? Увы, не все равно ли,
Где стать добычей тленья и червей,
Где гибнуть: в цирке иль на бранном поле,
И там и здесь - театр, где смерть в коронной роли.
Сраженный гладиатор предо мной.
Он оперся на локоть. Мутным оком
Глядит он вдаль, еще борясь с судьбой,
Сжимая меч в бессилии жестоком.
Слабея, каплет вязким черным соком,
Подобно первым каплям грозовым,
Из раны кровь. Уж он в краю далеком.
Уж он не раб. В тумане цирк пред ним,
Он слышит, как вопит и рукоплещет Рим, -
Не все ль равно! И смерть, и эти крики -
Все так ничтожно. Он в родном краю.
Вот отчий дом в объятьях повилики,
Шумит Дунай. Он видит всю семью,
Играющих детей, жену свою.
А он, отец их, пал под свист презренья,
Приконченный в бессмысленном бою!
Уходит кровь, уходят в ночь виденья...
О, скоро ль он придет, ваш, готы, праздник мщенья!
Здесь, где прибой народов бушевал,
Где крови пар носился над толпою,
Где цирк ревел, как в океане шквал,
Рукоплеща минутному герою,
Где жизнь иль смерть хулой иль похвалою
Дарила чернь, - здесь ныне мертвый сон.
Лишь гулко над ареною пустою
Звучит мой голос, эхом отражен,
Да звук шагов моих в руинах будит стон.
В руинах - но каких! Из этих глыб
Воздвиглось не одно сооруженье.
Но издали сказать вы не могли б,
Особенно при лунном освещенье,
Где тут прошли Грабеж и Разрушенье.
Лишь днем, вблизи, становится ясней,
Расчистка то была иль расхищенье,
И чем испорчен больше Колизей:
Воздействием веков иль варварством людей.
Но в звездный час, когда ложатся тени,
Когда в пространстве темно-голубом
Плывет луна, на древние ступени
Бросая свет сквозь арку иль в пролом,
И ветер зыблет медленным крылом
Кудрявый плющ над сумрачной "стеною,
Как лавр над лысым Цезаря челом,
Тогда встают мужи передо мною,
Чей гордый прах дерзнул я попирать пятою.
"Покуда Колизей неколебим,
Великий Рим стоит неколебимо,
Но рухни Колизей - и рухнет Рим,
И рухнет мир, когда не станет Рима".
Я повторяю слово пилигрима,
Что древле из Шотландии моей
Пришел сюда. Столетья мчатся мимо,
Но существуют Рим и Колизей
И Мир - притон воров, клоака жизни сей.
Храм всех богов - языческий, Христов,
Простой и мудрый, величаво-строгий,
Не раз я видел, как из тьмы веков,
Взыскуя света, ищет мир дороги,
Как все течет: народы, царства, боги.
А он стоит, для веры сохранен,
И дом искусств, и мир в его чертоге,
Не тронутом дыханием времен.
О, гордость зодчества и Рима - Пантеон.
Ты памятник искусства лучших дней,
Ограбленный и все же совершенный.
Кто древность любит и пришел за ней,
Того овеет стариной священной
Из каждой ниши. Кто идет, смиренный,
Молиться, для того здесь алтари.
Кто славы чтитель - прошлой, современной, -
Броди хоть от зари и до зари
И на бесчисленные статуи смотри.
Но что в темнице кажет бледный свет?
Не разглядеть! И все ж заглянем снова.
Вот видно что-то... Чей-то силуэт...
Что? Призраки? Иль бред ума больного?
Нет, ясно вижу старика седого
И юную красавицу... Она,
Как мать, пришла кормить отца родного.
Развились косы, грудь обнажена.
Кровь этой женщины нектаром быть должна.
То Юность кормит Старость молоком,
Отцу свой долг природный отдавая.
Он не умрет забытым стариком,
Пока, здоровье в плоть его вливая,
В дочерних жилах кровь течет живая -
Любви, Природы жизнетворный Нил,
Чей ток щедрей, чем та река святая.
Пей, пей, старик! Таких целебных сил
В небесном царствии твой дух бы не вкусил.
У сердца и от сердца тот родник,
Где сладость жизни пьет дитя с пеленок.
И кто счастливей матери в тот миг,
Когда сосет и тянет грудь ребенок,
Весь теплый, свежий, пахнущий спросонок.
(Все это не для нас, не для мужчин!)
И вот росток растет, и слаб и тонок,
А чем он станет - знает бог один.
Ведь что ни говори, но Каин - Евы сын.
И меркнет сказка Млечного Пути
Пред этой былью чистой, как светила,
Которых даже в небе не найти.
Природа верх могущества явила
В том, что сама закон свой преступила.
И, в сердце божье влиться вновь спеша,
Кипит струи живительная сила,
И ключ не сякнет, свежестью дыша, -
Так возвращается в надзвездный мир душа.
Вот башня Адриана, - обозрим!
Царей гробницы увидав на Ниле,
Он наградил чужим уродством Рим,
Решив себе на будущей могиле
Установить надгробье в том же стиле,
И мастеров пригнал со всех сторон,
Чтоб монумент они соорудили.
О, мудрецы! - и замысел смешон,
И цель была низка, - и все ж колосс рожден.
Но вот собор - что чудеса Египта,
Что храм Дианы, - здесь он был бы мал!
Алтарь Христа, под ним святого крипта.
Святилище Эфеса я видал -
Бурьяном зарастающий портал,
Где рыщут вкруг шакалы и гиены.
Софии храм передо мной блистал,
Чаруя все громадой драгоценной,
Которой завладел Ислама сын надменный.
Но где, меж тысяч храмов и церквей,
Тебя достойней божия обитель?
С тех пор как в дикой ярости своей
В святой Сион ворвался осквернитель
И не сразил врага небесный мститель,
Где был еще такой собор? - Нигде!
Недаром так дивится посетитель
И куполу в лазурной высоте,
И этой стройности, величью, красоте.
Войдем же внутрь - он здесь не подавляет,
И здесь огромно все, но в этот миг
Твой дух, безмерно ширясь, воспаряет,
Он рубежей бессмертия достиг
И вровень с окружающим велик.
Так он в свой час на божий лик воззрится,
И видевшего святости родник
Не покарает божия десница,
Как не карает тех, кто в этот храм стремится,
И ты идешь, и все растет кругом.
Так - что ни шаг, то выше Альп вершины.
В чудовищном изяществе своем
Он высится столикий, но единый,
Как все убранство, статуи, картины,
Под грандиозным куполом, чей взлет
Не повторит строитель ни единый,
Затем, что в небесах его оплот,
А зодчеству других земля его дает.
Взор не охватит все, но по частям
Он целое охватывает вскоре.
Так тысячами бухт своим гостям
Себя сначала раскрывает море.
От части к части шел ты и в соборе,
И вдруг - о, чудо! - сердцем ты постиг
Язык пропорций в их согласном хоре -
Магической огромности язык,
В котором лишь сумбур ты видел в первый миг.
Вина твоя! Но смысл великих дел
Мы только шаг за шагом постигаем,
Кто словом слабым выразить умел
То сильное, чем дух обуреваем?
И, жалкие, бессильно мы взираем
На эту мощь взметенных к небу масс,
Покуда вширь и ввысь не простираем
И мысль и чувство, дремлющие в нас, -
И лишь тогда весь храм охватывает глаз.
Так не спеши - да приобщишься к свету!
Сей храм, он мысли может больше дать,
Чем сто чудес пресыщенному свету,
Чем верующим - веры благодать,
Чем все, что в прошлом гений мог создать.
И то познаешь, то поймешь впервые,
Что ни придумать, ни предугадать,
Ты россыпи увидишь золотые,
Всего высокого источники святые.
И дальше - в Ватикан! Перед тобой
Лаокоон - вершина вдохновенья.
Неколебимость бога пред судьбой,
Любовь отца и смертного мученья -
Все здесь! А змеи - как стальные звенья
Тройной цепи, - не вырвется старик,
Хоть каждый мускул полон напряженья,
Дракон обвил, зажал его, приник,
И все страшнее боль, и все слабее крик.
Но вот он сам, поэтов покровитель,
Бог солнца, стреловержец Аполлон.
Он смотрит, лучезарный победитель,
Как издыхает раненый дракон.
Прекрасный лик победой озарен,
Откинут стан стремительным движеньем.
Бессмертный, принял смертный облик он,
Трепещут ноздри гневом и презреньем, -
Так смотрит только бог, когда пылает мщеньем.
О, совершенство форм! - То нимфы сон,
Любовный сон, - любовь такими снами
В безумие ввергает дев и жен.
Но в этих формах явлен небесами
Весь идеал прекрасного пред нами,
Сияющий нам только в редкий час,
Когда витает дух в надмирном храме,
И мыслей вихрь - как сонмы звезд вкруг нас,
И бога видим мы, и слышим божий глас.
И если впрямь похитил Прометей
Небесный пламень - в этом изваянье
Богам оплачен долг за всех людей.
Но в мраморе - не смертного дыханье,
Хоть этот мрамор - смертных рук созданье -
Поэзией сведен с Олимпа к нам,
Он целым, в первозданном обаянье,
Дошел до нас наперекор векам
И греет нас огнем, которым создан сам.
Но где мой путешественник? Где тот,
По чьим дорогам песнь моя блуждала?
Он что-то запропал и не идет.
Иль сгинул он и стих мой ждет финала?
Путь завершен, и путника не стало,
И дум его, а если все ж он был,
И это сердце билось и страдало, -
Так пусть исчезнет, будто и не жил,
Пускай уйдет в ничто, в забвенье, в мрак могил.
Где жизнь и плоть - все переходит в тени,
Все, что природа смертному дала,
Где нет ни чувств, ни мыслей, ни стремлений,
Где призрачны становятся тела,
На всем непроницаемая мгла,
И даже слава меркнет, отступая
Над краем тьмы, где тайна залегла,
Где луч ее темней, чем ночь иная,
И все же нас влечет, желанье пробуждая
Проникнуть в бездну, чтоб узнать, каким
Ты будешь среди тлена гробового,
Ничтожней став, чем когда был живым,
Мечтай о славе, для пустого слова
Сдувай пылинки с имени пустого, -
Авось в гробу ты сможешь им блеснуть.
И радуйся, что не придется снова
Пройти тяжелый этот, страшный путь, -
Что сам господь тебе не в силах жизнь вернуть,
Но чу! Из бездны точно гул идет,
Глухой и низкий, непостижно странный,
Как будто плачет гибнущий народ
От тягостной, неисцелимой раны,
Иль стонет в бездне духов рой туманный.
А мать-принцесса мертвенно-бледна.
В ее руках младенец бездыханный,
И, горя материнского полна,
Груди к его губам не поднесет она.
Дочь королей, куда же ты спешила?
Надежда наций, что же ты ушла?
Иль не могла другую взять могила,
Иль менее любимой не нашла?
Лишь два часа ты матерью была,
Сама над мертвым сыном неживая.
И смерть твое страданье пресекла,
С тобой надежду, счастье убивая -
Все, чем империя гордилась островная.
Зачем крестьянок роды так легки,
А ты, кого мильоны обожали,
Кого любых властителей враги,
Не пряча слез, к могиле провожали,
Ты, утешенье Вольности в печали,
Едва надев из радуги венец,
Ты умерла. И плачет в тронном зале
Супруг твой, сына мертвого отец.
Какой печальный брак! Год счастья - и конец.
И стал наряд венчальный власяницей.
И пеплом - брачный плод. Она ушла.
Почти боготворимая столицей,
Та, кто стране наследника дала.
И нас укроет гробовая мгла,
Но верилось, что выйдет он на форум
Пред нашими детьми и, чуждый зла,
Укажет путь их благодарным взорам,
Как пастухам - звезда. Но был он метеором.
И горе нам, не ей! Ей сладок сон, -
Изменчивость толпы, ее влеченья,
Придворной лести похоронный звон,
Звучащий над монархами с рожденья
До той поры, пока в восторге мщенья
Не кинется к оружию народ,
Пока не взвесит рок его мученья
И, тяжесть их признав, не возведет
Позорящих свой трон владык на эшафот.
Грозило ль это ей? О, никогда!
Сама вражда пред нею отступила.
Была добра, прекрасна, молода,
Супруга, мать - и все взяла могила!
Как много уз в тот день судьба разбила
От трона и до нищенских лачуг!
Как будто здесь землетрясенье было,
И цепью электрическою вдруг
Отчаянье и скорбь связали все вокруг,
Но вот и Неми! Меж цветов и трав
Покоится овал его блестящий,
И ураган, дубы переломав,
Подняв валы в пучине моря спящей,
Ослабевает здесь, в холмистой чаще,
И даже рябь воды не замутит,
Как ненависть созревшая, хранящей
Спокойствие, бесчувственной на вид, -
Так кобра - вся в себе, - свернувшись в кольца, спит.
Вон там, в долине, плещется Альбано,
Там Тибр блестит, как желтый самоцвет,
Вон Лациум близ моря-океана,
Где "Меч и муж" Вергилием воспет,
Чтоб славил Рим звезду тех грозных лет.
Там, справа, Туллий отдыхал от Рима,
А там, где горный высится хребет,
Та мыза, что Горацием любима,
Где бард растил цветы, а время мчалось мимо.
Но к цели мой подходит пилигрим,
И время кончить строфы путевые.
Простимся же с приятелем моим!
Последний взгляд возлюбленной стихии,
На чьи валы туманно-голубые
Мы в этот час глядим с Альбанских гор.
О море Средиземное! Впервые
В проливе Кальп ты наш пленило взор,
И на Эвксинский Понт нас вывел твой простор.
У синих Симплегад. Прошло немного,
Зато каких тяжелых, долгих лет!
Какая нами пройдена дорога,
И скольких слез храним мы горький след!
Но без добра недаром худа нет.
Мы также не остались без награды:
По-прежнему мы любим солнца свет,
Лес, море, небо, горы, водопады,
Как будто нет людей, что все испортить рады.
О, если б кончить в пустыни свой путь
С одной - прекрасной сердцем и любимой, -
Замкнув навек от ненависти грудь,
Живя одной любовью неделимой.
О море, мой союзник нелюдимый,
Ужели это праздная мечта?
И нет подруги для души гонимой?
Нет, есть! И есть заветные места!
Но их найти - увы - задача не проста.
Есть наслажденье в бездорожных чащах,
Отрада есть на горной крутизне,
Мелодия в прибое волн кипящих
И голоса в пустынной тишине.
Людей люблю, природа ближе мне.
И то, чем был, и то, к чему иду я,
Я забываю с ней наедине.
В себе одном весь мир огромный чуя,
Ни выразить, ни скрыть то чувство не могу я.
Стремите, волны, свой могучий бег!
В простор лазурный тщетно шлет армады
Земли опустошитель, человек.
На суше он не ведает преграды,
Но встанут ваши темные громады,
И там, в пустыне, след его живой
Исчезнет с ним, когда, моля пощады,
Ко дну пойдет он каплей дождевой
Без слез напутственных, без урны гробовой.
Нет, не ему поработить, о море,
Простор твоих бушующих валов!
Твое презренье тот узнает вскоре,
Кто землю в цепи заковать готов.
Сорвав с груди, ты выше облаков
Швырнешь его, дрожащего от страха,
Молящего о пристани богов,
И, точно камень, пущенный с размаха,
О скалы раздробишь и кинешь горстью праха.
Чудовища, что крепости громят,
Ниспровергают стены вековые -
Левиафаны боевых армад,
Которыми хотят цари земные
Свой навязать закон твоей стихии, -
Что все они! Лишь буря заревет,
Растаяв, точно хлопья снеговые,
Они бесследно гибнут в бездне вод,
Как мощь Испании, как трафальгарский флот.
Ты Карфаген, Афины, Рим видало,
Цветущие свободой города.
Мир изменился - ты другим не стало.
Тиран поработил их, шли года,
Грозой промчалась варваров орда,
И сделались пустынями державы.
Твоя ж лазурь прозрачна, как всегда,
Лишь диких волн меняются забавы,
Но, точно в первый день, царишь ты в блеске славы.
Без меры, без начала, без конца,
Великолепно в гневе и в покое,
Ты в урагане - зеркало Творца,
В полярных льдах и в синем южном зное
Всегда неповторимое, живое,
Твоим созданьям имя - легион,
С тобой возникло бытие земное.
Лик Вечности, Невидимого трон,
Над всем ты царствуешь, само себе закон.
Тебя любил я, море! В час покоя
Уплыть в простор, где дышит грудь вольней,
Рассечь руками шумный вал прибоя -
Моей отрадой было с юных дней.
И страх веселый пел в душе моей,
Когда гроза внезапно налетела.
Твое дитя, я радовался ей,
И, как теперь, в дыханье буйном шквала
По гриве пенистой рука тебя трепала.
Мой кончен труд, дописан мой рассказ,
И гаснет, как звезда перед зарею,
Тот факел, о который я не раз
Лампаду поздней зажигал порою.
Что написал, то написал, - не скрою,
Хотел бы лучше, но уж я не тот,
Уж, верно, старость кружит надо мною,
Скудеет чувств и образов полет,
И скоро холодом зима мне в грудь дохнет.
Прости! Подходит срок неумолимо.
И здесь должны расстаться мы с тобой.
Прости, читатель, спутник пилигрима!
Когда его признаний смутный рой
В тебе хоть отзвук находил порой,
Когда хоть раз им чувства отвечали,
Я рад, что посох взял избранник мой.
Итак, прощай! Отдав ему печали, -
Их, может быть, и нет, - ищи зерно морали.
ПРИМЕЧАНИЯ
ЭПИГРАФ
В качестве эпиграфа к песням первой и второй поэмы Байрон взял
вступительные строки из книги французского писателя и путешественника Фужере
де Монброна (?-1761) "Космополит, или Гражданин мира", Лондон, 1753.
ПРЕДИСЛОВИЕ
(К песням первой и второй)
Эпир, Акарнания - западная часть Греции.
Иония, Фригия - в Древней Греции западная и северо-западная области
Малой Азии.
Столица Востока. - Байрон имеет в виду столицу Османской империи г.
Стамбул.
Уайльд - род титула для молодого английского дворянина, готовившегося к
посвящению в рыцари (ХIII-XIV вв.).
"Прости, прости!" - В начале первой песни навеяно "Прощанием лорда
Максвелла" в "Пограничных песнях", изданных м-ром. Скоттом. - Имеется в виду
сборник народных баллад: "Песни пограничной Шотландии". Герой одной из
баллад - лорд Джон Максвелл отомстил за гибель своего отца, за что был
осужден на изгнание. Покидая родину, он спел прощальную песню, которая
послужила Байрону образцом.
...некоторое сходство с различными стихотворениями, темой которых
является Испания... - Байрон имеет в виду, в частности, поэму Вальтера
Скотта "Видение дона Родерика", опубликованную в 1811 г.
Спенсерова строфа - строфа в девять строк, впервые введенная великим
английским поэтом Возрождения Эдмундом Спенсером (1552-1599).
Битти - английский поэт Джеймс Битти (1735-1803). -Его неоконченная
поэма "Менестрель" написана спенсеровой строфой.
...освященном именами Ариосто... - Байрон говорит о великом итальянском
поэте Лодовико Ариосто (1474-1533) и его поэме "Неистовый Роланд".
Томсон Джеймс (1700-1748)- английский поэт; его поэма "Замок
праздности" написана спенсеровой строфой.
ДОПОЛНЕНИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ
Дополнение к предисловию впервые опубликовано в четвертом издании
поэмы, в сентябре 1812 г.
...обычную порцию критики. - Основное обвинение критиков сводилось к
тому, что Байрон высказал в поэме "нерыцарственное отвращение к войне".
Сент-Пале - Ла Кюрн де Сент-Пале, автор книги "Записки о старинном
рыцарстве", изданной в Париже в 178Тг.
"Суды любви" - средневековые ассамблеи рыцарей и дам, на которых
обсуждались и утверждались правила галантного поведения.
Роллан д'Эрсевиль - автор книги "Разыскания о правах дам при судах
любви", Париж, 1787.
"не трактирным слугой, а тамплиером". - Байрон приводит реплику из
пародии на реакционно-романтическую поэзию "Паломники, или Двойной сговор"
Дж. Хукхэма Фрера, одним из героев которой является рыцарь, переодетый по
ходу действия в трактирного слугу. Рыцарь-тамплиер - член духовно-рыцарского
ордена тамплиеров, или храмовников, основанного в 1119 г. в Иерусалимском
королевстве.
Орден Подвязки - орден св. Георгия, учрежденный в 1350 г. королем
Эдуардом III для особо узкого круга приближенных (25 кавалеров) во имя
"оживления военного духа".
Берку не следовало сожалеть о том... - Байрон имеет в виду "Размышления
о революции во Франции" Эдмунда Берка (1729-1797), английского публициста и
политического деятеля.
Мария-Антуанетта. - С упоминания о встрече с королевой Франции Э. Берк
начинает свои "Размышления".
Баярд Пьер дю Терайль (1476-1524) - французский полководец; с течением
времени образ Баярда утратил свои реальные черты, воплотив в себе
отвлеченный идеал рыцаря.
Сэр Джозеф Бенкс. - Байрон говорит о тех фрагментах из книги
"Путешествие Хоксворта, составленное на основании судовых журналов
нескольких капитанов и записок Джозефа Бенкса" (1773), которые посвящены
королеве Таити.
Современный Тимон. - Тймон Афинский жил в V в. до н. э., в годы
Пелопоннесской войны. Междоусобные распри, войны и упадок нравственности
превратили его в человеконенавистника, поселившегося в доме-башне.
Зелуко - ожесточенный и нравственно опустошенный герой одноименного
романа английского писателя Джона Мура (1729-1802).
ИАНТЕ
Посвящение было впервые опубликовано в седьмом издании поэмы в феврале
1814 года. Адресовано одиннадцатилетней дочери графа Эдуарда Оксфорда
Шарлотте Мэри Харли.
Ианта - имя, означающее цветок нарцисса.
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
В автографе песней первой и второй поэмы помечено: "Байрон - Янина в
Албании. Начал 31 октября 1809 г. Закончил, Песнь 2-я, Смирна, 28 марта,
1810. Байрон".
1 {Цифра в начале примечания обозначает номер соответствующей строфы.}.
Дельфы - древнегреческий город в Фокиде (Средняя Греция) у подножия горы
Парнас. Дельфийский храм со знаменитым оракулом и священный Кастальский ключ
были посвящены Аполлону - богу солнца и покровителю искусств.
Предвидишь ты с французом бой... - В условиях войны между Англией и
наполеоновской Францией бриг, на котором Чайльд-Гарольд отправился в свое
паломничество, мог подвергнуться нападению судов французского военного
флота.
14. Синтра - невысокий горный хребет Серра-да-Синтра в Португалии в
пятнадцати милях к северо-западу от Лиссабона.
15. ...в эту землю вторглись палачи... - На основании секретного
договора между Испанией и наполеоновской Францией (октябрь 1807 г.) о
завоевании и разделе Португалии наполеоновские войска через территорию
Испании вторглись в Португалию. Английское правительство также направило
туда свои войска в августе 1808 г. Англия стала на защиту феодальных
порядков и поддерживала феодально-клерикальные силы, подавлявшие
революционное движение в стране.
16. Луз - мифический король древней Лузитании, находившейся в западной
части Пиренейского полуострова.
18. ...Элизий, над которым // Завесы поднял бард... - В шестой книге
поэмы Вергилия (70-19 гг. до н. э.) "Энеида" описано посещение Энеем
подземного царства и царства теней - Элизия.
22. Ватек. - Именем халифа Ватека - героя повести "Ватек. Арабская
сказка" Байрон называет автора этой повести Уильяма Бекфорда (1760-1844),
баснословно богатого английского аристократа, который в 1794-1796 гг. жил в
Португалии в роскошном замке, позже совершенно заброшенном.
24. ...в этом замке был совет вождей... - Текст Синтрской конвенции,
заключенной 30 августа 1808 г. между представителями английского и
французского командования в Португалии, не был подписан, как ошибочно
предполагал Байрон, в замке Марьяльва в Синтре, а лишь отправлен оттуда.
...карлик-шут, пустейший из чертей... - зрительный поэтический образ,
дающий представление не только о внешнем виде дипломатического документа
(пергаментный свиток), но и о неожиданном, почти шутовском характере
условий, содержавшихся в Синтрской конвенции.
25. Конвенция, на ней споткнулся бритт. - По условиям Синтрской
конвенции, французской армии, побежденной 21 августа 1808 г. в битве при
Вимиере, было предоставлено право эвакуировать свои войска из Португалии на
английских судах. Подписание Конвенции на этих условиях вызвало в Англии
резкую критику политики торийского правительства со стороны оппозиционных
кругов.
Не побежденным здесь, а победившим горе! - Байрон не учел, что
быстрейшее освобождение территории Португалии от армии наполеоновской
Франции укрепило стратегические позиции Англии на континенте и в Средиземном
море.
29. Мафра - колоссальных размеров дворец-монастырь близ Синтры.
31. В соседстве с необузданным врагом // Испанец должен быть солдатом
иль рабом. - Фактическая оккупация Испании наполеоновской армией вызвала ряд
восстаний народных масс в Аранхуэсе, Мадриде, Астурии, Валенсии, которые
жестоко подавлялись французскими оккупантами.
32. Сиерра - горный хребет Сьерра-Морена на юге Испании,
34. Гвадиана - река; на протяжении пятидесяти одного километра образует
государственную границу между Испанией и Португалией.
Двух вер враждебных там кипели станы... - В 711 г. на Пиренейский
полуостров вторглись арабы и захватили большую часть его. Более семи
столетий испанцы и португальцы вели упорную борьбу за отвоевание своих
земель, вошедшую в историю под названием "Реконкиста".
35. Где крест, которым ты была сильна, // Когда предатель мстил за
слезы Кавы... - Успешное сопротивление оказало население горной Астурии. В
718 г. в битве при Ковадонге арабам было нанесено поражение. Вспыхнувшая в
Астурии партизанская борьба положила начало Реконкисте. Крест. - По
преданию, в бою при Ковадонге у астурийцев вместо знамени был крест из
астурийского дуба. Слезы Кавы. - Вестготский полководец Юлиан, оборонявший
форпост Сеута в северо-западной Африке, вступил в союз с наместником
арабского халифа в Африке и способствовал внезапному нападению арабов на
королевство вестготов, будто бы желая отомстить за насилие над своей дочерью
Флориндой-Кавой королю вестготов Родериху.
...полумесяц пал, крестом сражен... - В 1492 г. отвоеванием территории
Гранадского эмирата закончилась Реконкиста.
37. К оружию, испанцы! - Восстание в Аранхуэсе в марте 1808 г. и
отречение испанского короля Карла IV от престола вызвало всеобщий
героический подъем и упорное сопротивление населения многих городов
наступлению наполеоновской армии.
38. Я слышу звон металла и копыт... - В ноябре 1808 г. Наполеон двинул
в Испанию огромную армию и начал новое наступление. 27-28 июля 1809 г.
соединенная англо-португало-испанская армия в битве при Талавере близ
Мадрида нанесла французам поражение, но ценою огромных потерь.
43. О, поле скорбной славы, Альбуера! - 16 мая 1811 г. англо-испанские
войска вновь нанесли поражение армии Наполеона, но так же, как и в битве при
Талавере, потери были огромны.
45. Севилья... - Население этого города капитулировало перед
наполеоновскими войсками лишь в начале 1810 г.
Тир - крепость и важный порт древней Финикии. В историю вошла осада
города войсками Александра Македонского в 332 г. до н. э., длившаяся более
семи месяцев.
48. "Да здравствует король!" - точнее "Да здравствует король Фердинанд
VII" - пароль-лозунг, которым испанские патриоты выражали, свое доверие
Фердинанду VII - сыну отрекшегося от престола Карла IV.
Годой, Мануэль (1767-1851) - испанский временщик; при Карле IV
фактически управлял страной.
...Карла рогоносного клянет, // А с ним его Луизу... - В годы правления
Карла IV (1748-1819), страдавшего слабоумием, власть принадлежала придворной
клике, которую возглавляли испанская королева Мария-Луиза и ее фаворит
Годой.
49. Здесь орды вражьи... // Андалусийский селянин встречал... - В горах
Сьерра-Морена, в Андалусии, значительная часть крестьян участвовала в
партизанской войне против французских захватчиков.
50. Здесь, не надев на шляпу ленты красной... - Красную кокарду носили
испанские патриоты, которые требовали возвращения испанского короля
Фердинанда VII, отрекшегося от престола по требованию Наполеона в пользу его
брата Жозефа.
51. С нагих высот Морены... - Байрон проезжал через горы Сьерра-Морена
до вторжения войск захватчиков, но население уже приготовилось к
сопротивлению. "Были укреплены все проходы, через которые я проезжал на пути
в Севилью", - уточняет он в примечании к данной строфе.
54. ...Дочь Испании.... с мужами рядом полетела. - Среди защитников
города: Сарагосы во время осады мужеством и отвагой прославилась девушка
Августина, прозванная Сарагосой.
61. Парнас передо мной. - Байрон посетил деревушку Кастри, стоявшую на
месте древних Дельф, 16 декабря 1809 г.
64. ...горький мир твоей, о Греция, земли! - Байрон имеет в виду гнет
турецкого господства в Греции, завоеванной Османской империей в середине XV
в.
70. ...почтить священный Рог... - шутливый обычай "клятвы на рогах" в
Англии.
85. Ты был средь бурь незыблемой скалой... - К началу 1810 г.
наполеоновская армия была остановлена у стен Кадиса (Кадикса), население
которого героически обороняло город более двух лет.
...суд был над изменником презренным. - Маркиз Солано, губернатор и
главнокомандующий испанскими войсками, был расстрелян как изменник за отказ
выполнить приказ Центральной хунты атаковать французский флот, стоявший на
рейде близ Кадиса.
88-93. Эти строфы Байрон написал по возвращении в Англию, по следам
событий.
89. ...вновь войска // Идут сквозь пиренейские проходы. - Байрон
говорит о битвах при Талавере (июль 1809 г.), при Бароесе и Альбуере (май
1811 г.).
...за ней воспряло больше стран, // Чем раздавил Писарро. -
Национально-освободительная борьба испанского народа положила начало
выступлениям против наполеоновской Франции в ряде других стран Европы.
Писарро, Франсиско (ок. 1471-1541) - один из испанских конкистадоров,
возглавлял завоевание огромной территории государства инков на западном
побережье Латинской Америки.
Кито - город в Южной Америке, население которого неоднократно
восставало против испанского господства, 10 августа 1810 г. в Кито вспыхнуло
восстание, положившее начало борьбе за независимость и образованию
государства Эквадор.
91-92. А ты, мой друг! - Эти строфы Байрон посвятил памяти школьного
товарища Джона Уингфилда.
93. Там, где заморских варваров отряды // Бесстыдно грабили наследие
Эллады, - Байрон имеет в виду лорда Элджина (17661842), шотландского пэра, -
археолога-любителя. В бытность свою в Афинах в качестве дипломата он добился
разрешения вывезти из Афин несколько кусков мрамора и вывез из Греции
бесценную коллекцию.
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
1. Над Грецией прошли врагов знамена... - После взятия турками
Константинополя в 1453 г. и падения Византийской империи Греция в течение
четырех веков была лишена национальной независимости.
В автографе поэмы после седьмой строфы следует еще одна, развивающая и
логически завершающая мысль поэта:
Угрюмый пастор! Не сердясь, коль я
Не вижу жизни там, где ты желаешь;
Мне не смешна фантазия твоя;
Нет, ты скорее зависть мне внушаешь:
Так смело новый мир ты открываешь,
Блаженный остров в море неземном;
Мечтай о том, чего ты сам не знаешь;
О саддукействе спор не поведем:
Любя свой рай, ты всех не хочешь видеть в нем.
(Перевод П. О. Морозова)
8. Саддукей - приверженец древнееврейской секты, основанной во II в. до
н. э. в среде ортодоксального иерусалимского жречества. Саддукеи отрицали
загробную жизнь и бессмертие души.
9. По возвращении в Англию, осенью 1811 г., узнав о смерти своего друга
Эделвстона, Байрон добавил эту строфу.
11. ...сын шотландских гор. - Имеется в виду Элджин (см. прим. к I,
93), который был шотландцем по происхождению.
12. Пикты. - Древнейшие кельтские племена. Здесь Байрон вновь имеет в
виду Элджина.
14. Ахилл. - Байрон вспоминает предание о том, как король вестготов
Аларих, захвативший и ограбивший в 395 г. Афины, был повергнут в ужас при
виде появившихся на Акрополе Афины и Ахилла.
27. Обитель Афона. - Лесистые склоны горы Афон на юге полуострова
Халкидика в Греции с VII в. были переданы в полное владение многочисленных
монастырей.
30. Флоренс. - См. прим. к стих. "В альбом".
36. ...утописты наших дней... - Байрон был современником великих
социалистов-утопистов К. - А. Сен-Симона, Ш. Фурье и Р. Оуэна.
38. Искандер. // Героя тезка... - крупнейший военный и политический
деятель средневековой Албании Георгий Кастриот-Скандербег (1405-1468).
Служил в турецкой армии в качестве заложника, за выдающиеся военные
способности получил титул бея и имя Искандер в честь Александра
Македонского. Возглавив борьбу албанского народа против ига Османской
империи, объединил Албанию.
Калойер - греческий монах-отшельник.
39. ...скалу... // Где скорбной Сафо влажная могила. - Знаменитая
древнегреческая поэтесса Сафо (VII-VI вв. до н. э.), по преданию, бросилась
с Левкадийской скалы в Ионическом море.
Трафальгар. - Имеется в виду морское сражение у мыса Трафальгар 21
октября 1805 г., в котором английская эскадра под командованием адмирала
Нельсона (1758-1805) разгромила французский и испанский флоты.
...Акциум кровавый... - Морское сражение у мыса Акций (у выхода из
Амвракийского залива в Ионическое море) 2 сентября 31 г. до н. э., в котором
римский флот разбил египетский.
42. Албания. - В момент пребывания Байрона в Албании фактически
независимым государством были лишь земли на юге Албании с центром в городе
Янина.
Пинд - горная система в Греции.
44. Красный крест - эмблема рыцарей-крестоносцев.
45. ...залив, где отдан был весь мир // За женщину... - В морском
сражении у Акция римский триумвир Марк Антоний (82-30 до н. а.) изменил
интересам римлян, сражаясь на стороне египетской царицы Клеопатры. Потерпев
поражение, он бежал в Египет.
Продолжатель Цезаря. - Имеется в виду римский император Август (63 г.
до н. э. - 14 г. н. э.).
46. Город побед - Никополь, построенный Октавианом на берегу
Амвракийского залива в честь победы при Акции.
Иллирийские долины - в древности область Иллирик на северо-восточном
берегу Адриатического моря.
Дол Тампейский - долина в Греции.
47. Ахердза - озеро близ города Янины.
...лютый вождь Албанию гнетет... - Али-паша Тепеленский (ок. 1744-1822)
- правитель фактически самостоятельного государства (1788-1822) в пределах
Османской империи в западной части Балканского полуострова. С 1803 г., после
жестокого подавления сопротивления племени сулиотов, государь Албании,
Эпира, Морей с главным городом-цитаделью Яниной.
48. Зитца - деревня и монастырь близ Янины.
53. Додона - древнегреческий город в Эпире, центр культа Зевса.
55. Томерит - гора в Эпире.
Лаос (точнее, Вайосе) - река в Северной Греции.
58. Шкипетар - албанец. Дели - почетное звание в турецкой армии.
63. Гафиз (Хафиз) - выдающийся персидский поэт (1325-1389).
Анакреон (Анакреонт, ок. 570-478 гг. до н. э,) - один из крупнейших
древнегреческих поэтов-лириков.
68. Сулиоты. - См. прим. к стихотворению "Песнь к сулиотам".
69. Ахелой - древнегреческое название реки Аспропотамос,
70. Утракийский залив - на побережье Ионического моря.
71. Паликары - солдаты турецкой армии, говорящие на новогреческом
языке.
Тамбурджи - барабан, барабанщик.
Киммериец - житель Химерских гор.
Паргийский пират. - Парга - морской порт в Албании во владениях
Али-паши Тепеленского.
Ты помнишь Превезу? - В 1798 г. город Превеза был отбит у Франции
войсками Али-паши Тепеленского.
Селиктар - оруженосец.
...неравный бой за Фермопилы... - В 480 г. до н. э. 300 спартанцев под
командованием спартанского царя Леонида до последнего человека отстаивали
стратегически важный проход в горную теснину Фермопилы, сдерживая натиск
многократно превосходивших сил армии персидского царя Ксеркса.
74. ...за вольность бился Фразибул... - Афинский политический деятель,
сторонник рабовладельческой демократии, изгнанный из Афин в 403 г. до н. э.
аристократическим по составу "советом тридцати". Собрал сильный отряд,
овладев Афинами, избавил город от ненавистной олигархии "тридцати тиранов".
77. Осман. - Так называли малоазиатских турок, проживавших на
территории Османской империи, которая была основана эмиром Османом I
(1258-1326) и названа его именем.
Франки - племена западных германцев, образовавшие в V в. Франкское
государство.
Ваххабиты - последователи Мухаммеда ибн Абдель Ваххаба (1703-1787) и
участники религиозного движения среди бедуинов Неджа на Аравийском
полуострове в середине XVIII в. В начале XIX в. подчинили государства Недж и
Хиджас с городами Меккой и Мединой. Проповедуя единобожие и простоту,
уничтожили храмы местных святых и сняли роскошные украшения с гробницы
Магомета.
84. ...сыны Лакедемона... - спартанцы.
88. Марафон. - Здесь Байрон говорит о Марафонской равнине в Аттике, на
берегу моря, которую он посетил 25 января 1810 г.
89. "Марафон" (Марафонская битва) - первое крупное сражение во время
греко-персидских войн (13 сентября 490 г. до н. э.), в котором греческие
войска одержали победу над превосходящими силами персидского царя Дария I не
только благодаря лучшему вооружению, но и ввиду непоколебимой стойкости воинов,
отстаивавших независимость своей родины. Победа персов несла грекам
рабство.
90. Мидяне (точнее, мидийцы) - жители раннерабовладельческого
государства Мидия, завоеванного персами в VI в. до н. э.
93-98 строфы второй песни, так же как 8 и 9, написаны Байроном по
возвращении в Англию в 1811 г.
95. Любимая, кто всех мне заменила... - Строфы 95-96 поэт посвятил
памяти любимой женщины, умершей после его возвращения в Англию. Ей посвящены
стихотворения, в которых Байрон называет ее условным именем Тирза.
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Песнь третью поэмы Байрон начал в первых числах мая 1816 г. Закончил в
Уши, близ Лозанны, 27 июня 1816 г.
Автограф песни третьей, переписанный Байроном набело с черновой
рукописи и врученный им его другу Бердмору Скропу Дэвису (1783-1852), в
течение 160 лет считался утраченным. В 1976 г. в Англии появились газетные
сообщения о том, что в подвале одного из лондонских банков был обнаружен
дорожный чемодан, в котором находился автограф песни третьей поэмы
"Паломничество Чайльд-Гарольда", ряд рукописей стихотворений поэта Перси
Биши Шелли и других документов.
Опубликована песнь третья была 18 ноября 1816 г. по копии, сделанной по
просьбе Байрона с автографа Клэр Клермонт - сводной сестрой Мэри Шелли (жены
поэта) - и исправленной и дополненной Байроном. 11 сентября 1816 г., по
приезде в Лондон, Шелли вручил ее издателю Дж. Меррею.
На рукописи упомянутой копии песни третьей рукой Байрона внесена
помета: "Примечания к этой копни - более полные и исчерпывающие, чем в
автографе. В ней также на одну строфу больше. Байрон, 10 июля 1816".
Эпиграф к песни третьей взят Байроном из письма Фридриха II, короля
Пруссии (1740-1786), к Жану Лерону Д'Аламберу (1717-1783), философу,
математику и филологу, потерявшему друга.
1. А да - Ада Августа Байрон, дочь поэта. Родилась 10 декабря 1815 г.,
умерла 27 ноября 1852 г. В последний раз Байрон видел ее в Лондоне 15 января
1816 г.
И вновь плыву... - Байрон покинул Англию во второй и последний раз 25
апреля 1816 г.
Строфы 17-45 были написаны Байроном под впечатлением посещения поля
битвы Ватерлоо в апреле 1816 г., то есть менее чем через год после
кровопролитного сражения.
17. Ты топчешь прах Империи... - Поражение наполеоновских войск в
сражении при Ватерлоо привело к падению наполеоновской империи.
Но мир на самом страшном из полей // С победой получил лишь новых
королей. - В годы реставрации и торжества дворянско-монархической реакции
десятки новых королей и герцогов заняли троны во многих странах Европы.
18. Ватерлоо - историческая битва при поселке Ватерлоо, близ Брюсселя,
18 июня 1815 г., в которой англо-голландские и прусско-саксонские войска под
командованием А. Веллингтона и Г. Л. Блюхера нанесли армии Наполеона
сокрушительный удар.
...Влачит он цепь над бездною соленой... - После Ватерлоо Наполеон
сдался в плен англичанам и был сослан на остров Св. Елены.
20. ...в миртах меч... меч Гармодия, меч Аристогитона! - Гармодий и
Аристогитон в 514 г. до н. э. убили тирана Афин Гиппарха кинжалами,
спрятанными в ветках мирта.
21. В ночи огнями весь Брюссель сиял... - 15 июня 1815 г. в Брюсселе с
ведома командования союзных войск был дан бал, на котором присутствовало
значительное число офицеров английской и голландской армий. На рассвете 16
июня началась битва при Катр-Бра близ Брюсселя - пролог Ватерлоо.
23. Брауншвейгский герцог - Фридрих-Вильгельм (1771-1815), убит в битве
при Катр-Бра. Отец герцога Карл Вильгельм Фердинанд (1735-1806) погиб в бою
с наполеоновскими войсками при Ауэрштедте.
26. "Кемроны, за мной!" - боевая песня шотландского клана кемронов.
27. Арденны. - Байрон ошибочно называет лес Суаньи Арденнским.
29. Воспет их подвиг был и до меня... - Байрон имеет в виду поэму В.
Скотта "Поле Ватерлоо", опубликованную в 1815 г.
...один средь них - он мне родня, - // Его отцу нанес я оскорбленье. -
Фредерик Говард, родственник Байрона, погиб в битве при Ватерлоо. Его отца -
лорда Карлейля поэт неумышленно задел в поэме "Английские барды и
шотландские обозреватели".
36. Сильнейший там... не худший пал. - В строфах 36-46 Байрон говорит о
Наполеоне.
...вновь ему корону возвратил... - Байрон имеет в виду "Сто дней"
пребывания Наполеона во Франции после бегства с острова Эльбы!
41. Филиппа сын. - Александр Македонский был сыном македонского царя
Филиппа II.
Драхенфельз - развалины замка на одной из Семи гор на Рейне.
56. Кобленц - город в Германии, во время Французской буржуазной
революции 1789-1794 гг. - центр контрреволюционной эмиграции.
Марсо, Франсуа Соверен (1769-1796) - генерал Французской республики,
талантливый полководец. В бою близ Кобленца был смертельно ранен.
58. Эренбрейтштейн - крепость близ Кобленца. Осада этой крепости
войсками республиканской Франции длилась два года.
63. Марат. - В сражении при Морате в июне 1476 г. ополчение городских и
сельских кантонов Швейцарского союза, отстаивая независимость своей
Федерации, нанесло сокрушительный удар войскам бургундского герцога Карла
Смелого.
64. Канны - селение в юго-восточной Италии, где в годы второй
Пунической войны произошла знаменитая битва (216 г. до н. э.), в которой
карфагенский полководец Ганнибал (ок. 247-183 гг. до н. э.) добился полного
разгрома римских войск.
Сопоставляя сражения при Ватерлоо и Каннах с битвами при Марафоне и
Морате, Байрон отчетливо проводит границу между войнами завоевательными и
войнами во имя независимости родины.
65. Авентик (точнее, Авентикум) - столица древнеримской провинции
Гельвеция в Швейцарии.
76. Он здесь рожден... - Имеется в виду Жан Жак Руссо (1712-1778).
77. ...Над книгой, полной чувств и мыслей новых, // Читатель слезы
лил... - Байрон говорит о романе Руссо "Юлия, или Новая Элоиза" (1761),
82. ...мир опять узрел насилья торжество. - Байрон писал эти строки во
время разгула дворянско-монархической реакции в Европе, начавшейся после
реставрации Бурбонов во Франции и заключения в сентябре 1815 г. Священного
союза между Россией, Австрией и Пруссией.
100. В Кларане все - любви бессмертной след... - В романе Руссо "Новая
Элоиза" действие развертывается в окрестностях швейцарского города Кларан.
105. Лозанна и Ферней... - Лозанна - город, где долгое время жил и
писал свой труд "История упадка и разрушения Римской империи" английский
ученый-просветитель Эдуард Гиббон (1737-1794). Ферней - поместье близ
Женевы, принадлежавшее Вольтеру (1694-1778).
110. ...От войн, пресекших дерзость Карфагена... - Имеются в виду три
Пунические войны, которые велись между Римом и Карфагеном за господство в
средиземноморском бассейне и длились с перерывами более ста лет (264-146 гг.
до н. э.).
115-118. Ада Августа Байрон - талантливый математик; незадолго до
кончины завещала похоронить ее рядом с отцом в семейном склепе Байронов в
Хакнолл-Торкард.
ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Первый вариант песни четвертой поэмы, созданный Байроном в период с 26
июня по 17 июля 1817 г., составил сто двадцать шесть строф. С августа 1817
г. поэт начал писать дополнительные строфы и вплоть до начала весны 1818 г.
работал над ними, добавив еще шестьдесят строф. Опубликована песнь четвертая
28 апреля 1818 г.
Хобхауз Джон Кэм (1786-1869) - друг Байрона, английский литератор и
общественный деятель, путешествовал вместе с поэтом в 1809-1810 и в
1816-1817 гг.
...годовщина самого несчастного дня моей прошлой жизни... - 2 января
1815 г. - день свадьбы Байрона.
...китайцу в "Гражданине мира" Голдсмита. - Оливер Голдсмит (1728-1774)
- известный английский поэт, прозаик, драматург. Байрон упоминает его книгу
"Гражданин мира, или Письма от китайского философа из Лондона своему другу
на Восток", опубликованную в 1762 г.
...великие имена... - Канава Антонио (1757-1822) - итальянский
скульптор; Монти Винченцо (1754-1828) - итальянский поэт и драматург,
сторонник национального единства Италии; Уго Фосколо (1778-1827) - поэт и
публицист, горячо поддерживал французскую революцию, выступал за объединение
и независимость Италии; Пиндемонте Ипполито (1753-1828) - поэт-патриот,
боролся за независимость Италии; Висконти Эрмес (1751 -1818) - итальянский
патриот, журналист, критик; Морелли Микеле (?-1822) - борец за независимость
Италии, участник Неаполитанского восстания в 1820 г.; Чиконьяра Леопольде
(1767-1835) - критик и искусствовед; Альбриции Изабелла (1769-1836) -
хозяйка литературного салона, который служил местом встречи многих
выдающихся деятелей Италии, в том числе карбонариев. Часто посещал ее и
Байрон; Медзофанти Джузеппе (1774-1849) - знаменитый итальянский
лингвист-полиглот; Май Анджело, кардинал (1782-1854) - филолог; Мустоксиди
Андреас (1787-1860) - греческий археолог; Альетти Франческо (1757-1836) и
Вакка Андрее (1772-1826) - врачи.
Альфьери где-то сказал... - Альфьери Витторио (17491803) - выдающийся
итальянский драматург, создатель итальянской трагедии классицизма.
Резня при Мон-Сен-Жан. - Так зашифрование Байрон был вынужден в 1818 г.
упоминать о кровавой битве при Ватерлоо.
...преданы Генуя, Италия, Франция, весь мир... - Байрон говорит о
периоде Реставрации и Священного союза после Венского конгресса 1814-1815
гг. - разгуле реакции.
...описали в произведении, достойном лучших дней нашей истории. -
Байрон имеет в виду публикацию Джона Хобхауза "Содержание некоторых писем,
посланных одним англичанином-резидентом в Париже в период последнего
правления императора Наполеона", изданную в Лондоне в 1816 г. анонимно.
...отмена Habeas corpus. - Имеется в виду английский закон о
неприкосновенности личности, принятый английским парламентом в 1679 г. В
1817 г. его действие было временно приостановлено.
1. Ponte del Sospiri (Мост вздохов; и та л.) - крытый мост в Венеции,
соединяющий Дворец дожей с тюрьмой Сан-Марко.
3. ...смолк напев Торкватовых октав... - Байрон говорит о некогда
широко распространенном обычае венецианских гондольеров петь отрывки из
поэмы великого итальянского поэта Торквато Тассо (1544-1595) "Освобожденный
Иерусалим".
Пьер, Шейлок и Отелло - герои произведений английских писателей,
действие которых происходит в Венеции (Пьер - герой трагедии Томаса Отвея
(1651-1685) "Спасенная Венеция", Шейлок и Отелло - герои пьес Шекспира
"Венецианский купец" и "Отелло".)
10. "Среди спартанцев был не лучшим он". - Так ответила мать
спартанского полководца Брасида чужеземцам, высказывавшим похвалы ее
погибшему сыну.
11. "Бу центавр" - название корабля Венецианской республики, на котором
в день Вознесения дож Венеции выезжал в открытое море и символически
обручался с Адриатикой, бросая в море кольцо.
...папе неугодный, // Склонился император... - Германский император
Фридрих I Барбаросса (ок. 1125-1190), отлученный римским папой Александром
III от церкви, чтобы снять отлучение, был вынужден отправиться в Венецию,
где находился папа, и проделать унизительную церемонию целования папской
туфли в знак покорности воле папы.
12. Шваб - здесь: император Фридрих I Барбаросса.
Австриец, - Франц I, австрийский император (1768-1835).
Дандоло - Дандоло Энрико, венецианский патриций, с 1192 г. дож Венеции.
Использовал борьбу претендентов на престол византийских императоров в
качестве повода для направления на венецианских кораблях рыцарских войск
Четвертого крестового похода в Византию. В 1204 г. девяностосемилетний
Дандоло возглавил под предлогом борьбы с вспыхнувшим в городе восстанием
штурм Византии, сопровождавшийся неслыханным разграблением города,
13. Кони Марка - четыре бронзовых позолоченных коня на главном портале
собора св. Марка.
Дориа Пьетро - генуэзский адмирал. В 1370 г. на предложение Венеции
заключить мирное соглашение с Генуей ответил, что генуэзцы "не даруют мира,
пока не взнуздают коней св. Марка".
14. "Рассадник львов". - В Италии венецианцев называют "панталони".
Байрон предполагал, что название это произошло от pianta leone -
"водружающие львов".
15. от Европы турок отразила. - В морском сражении при Лепанто в 1571
г. объединенный флот Испании, Венеции и римского папы нанес турецкому флоту
крупное поражение.
16. Когда Афины шли на Сиракузы... - Сицилийская экспедиция 415 г. до
н. э.; пример неудачи завоевательных стремлений Афинской морской державы.
...Стих Еврипида, сотни граждан спас. - Во время сицилийской экспедиция
(415 г. до н. э.) попытка продвинуть сухопутные войска внутрь острова
привела к захвату в рабство семи тысяч афинян. На смягчение своей участи
могли надеяться лишь те афиняне, кто знал наизусть отрывки из популярных
среди населения Сицилии трагедий великого древнегреческого драматурга
Еврипида (ок. 480-406 гг. до н. э.).
18. Радклиф Анна (1764-1823) - английская писательница. В ее романе
"Удольфские тайны" действие происходит в Венеции.
27. Фриулы - отроги Альп севернее Триеста и северо-восточнее Венеции.
30. Аркуа - небольшое селение юго-восточнее Падуи, где находится могила
великого итальянского поэта Франческо Петрарки (1304-1374).
35. Феррара - город в Северной Италии на реке По. Один из центров
Возрождения.
36. Альфонсо II Эсте (ум. в 1597 г.) - феррарский герцог. По его
приказу Т. Тассо был объявлен безумным и на семь лет посажен на цепь в
больнице св. Анны для умалишенных.
38. ...гневу Круски дал он много пищи... - Круска - известная в Италии
Academia della Crusca во Флоренции. Боролась за утверждение общеитальянского
литературного языка на основе литературного языка великих
поэтов-флорентийцев, но отметала живую народную речь. Некоторые ее члены
высказывали резкие суждения в адрес Т. Тассо и его поэмы "Освобожденный
Иерусалим".
Буало Никола (1636-1711) - поэт и теоретик французского классицизма.
Байрон не был согласен с критическими замечаниями Буало о поэзии Т. Тассо.
40. "Божественной Комедии" создатель - великий итальянский поэт Данте
Алигьери (1265-1321).
Южный Скотт. - Знаменитого итальянского поэта Ариосто Байрон сравнивает
со своим современником (называя его, в свою очередь, "Наш Ариосто
северный"), выдающимся английским писателем Вальтером Скоттом.
44. Друг Цицерона - Сервий Сульпиций Руф, римский консул, друг
знаменитого оратора и политического деятеля Древнего Рима Марка Туллия
Цицерона (106-43 гг. до н. э.). В письмах к Цицерону Сервий дал интересные
описания мест, которые он посетил во время поездки по Греции. Ряд этих
городов Байрон также посетил во время путешествия в 1809-1811 гг.
Мегара, Пирей, Коринф - города в Греции.
Эгина - остров в Сароническом заливе Эгейского моря.
46. ...рухнул Рим... - в 476 г. последний римский император был
низложен, и Западная Римская империя пала.
48. Этрурия - область на северо-западе Апеннинского полуострова,
населенная в древности этрусками; современная Тоскана.
Наследница Афин. - Флоренция, которая сыграла значительную роль в
истории культуры и искусства Италии-
49. Вилла. - Байрон имеет в виду художественную галерею Уффици во
Флоренции, где находится статуя Венеры Медицейской.
54. Санта-Кроче - церковь-усыпальница во Флоренции.
56. ...где три брата кроеных? - Байрон говорит о трех великих
основоположниках итальянской литературы - Данте, Петрарке и Боккаччо.
...рассказчик ста новелл... - Джованни Боккаччо (1313-г 1375).
57. Как Сципион, храним чужою сенью... - Сципион Африканский Старший,
Публий Корнелий (ок. 235-183 гг. до н. э.) - римский полководец. По
преданию, обиженный неблагодарностью граждан Рима, остаток дней провел
далеко от столицы.
...вдали твой Данте спит... - Данте, родившийся во Флоренции, умер в
изгнании, похоронен в Равенне.
...лавр носил Петрарка не родной... - За поэму "Африка" Петрарка был
увенчан лавровым венком в Риме.
...ограблен был ...тобой. - Имущество отца Петрарки было конфисковано,
а сам он изгнан из Флоренции вскоре после изгнания Данте.
58. ...надгробье снял ханжа презренный... - Ненавидевшие Боккаччо
церковники в 1783 г. уничтожили его гробницу.
59. ...Когда на имя Брута лег запрет... - Брут Марк Юний (85-42 гг. до
н. э.) - римский политический деятель, республиканец, один из убийц Юлия
Цезаря.
62. Тразимена... хитрость Карфагена... - в 217 г. до н. э. близ
Тразименского озера в битве между армией Карфагена и римскими войсками,
втянутые в засаду и окруженные войска консула Фламиния были полностью
разбиты армией Ганнибала.
65. Сангвинетто - окровавленный (и т а л.).
82. ...торжество трехсот триумфов! - Считают, что за всю историю
Древнего Рима город был свидетелем трехсот двадцати триумфов - торжественных
встреч полководцев-победителей.
85. Кромвель Оливер (1599-1658) - крупнейший деятель английской
буржуазной революции XVII в. После казни короля Карла I стал
лордом-протектором республики, единоличным правителем Англии.
В день двух побед был смертью награжден... - Байрон подчеркивает, что 3
сентября было фатальным числом в жизни Кромвеля: в этот день в 1650 и 1651
гг. он одержал победы над королевскими войсками и 3 же сентября 1658 г.
умер.
87. ...монумент Помпея, // Пред кем... пал Цезарь... - Статуя в Палаццо
Спада в Риме, возможно, портретная статуя Гнея Помпея (106-48 гг. до н. э.)
- римского политического деятеля и полководца, противника Юлия Цезаря, но,
очевидно, не та, около которой был убит Цезарь.
89. ...раб своих рабов. - Байрон имеет в виду Наполеона.
90. Гость Клеопатры. - По преданию, влюбленный Цезарь долгое время
оставался при дворе египетской царицы Клеопатры.
За прялкой изменяющий Алкид... - Алкид (иначе Геракл) за убийство Ифита
должен был три года служить рабом у лидийской царицы Омфалы, выполняя
женскую работу.
96. ...Каким... Колумбия, был воин твой и сын? - Имеется в виду Симон
Боливар (1783-1830) - один из руководителей национально-освободительного
движения в испанских колониях в Южной Америке.
97. ...сатурналия резни... - Байрон вспоминает Ватерлоо.
...рабству мир себя обрек... - Так называет Байрон годы Реставрации и
Священного союза в Европе.
99. ...мрачный бастион - мавзолей Цецилии Метеллы, жены римского
триумвира Красса; в средние века был превращен в бастион.
101. Корнелия - мать братьев Гракхов, Тиберия и Гая, возглавивших
движение за проведение аграрной реформы в Древнем Риме (II в. до н. э.).
110. И там святой стоит, // Где император был умерший не зарыт. - В
1587 г. статуя римского императора Траяна (53117 гг. н. э.) была снята с
колонны и вместо нее установлена статуя св. Петра.
114. Риенци Кола ди (1313-1354) - итальянский политический деятель,
возглавивший восстание 1347 г. в Риме.
132. ...Чтобы Ореста... // Свершившего неслыханное дело... - Орест,
согласно древнегреческой легенде, сын Агамемнона и Клитемнестры. Убил мать в
отмщение за то, что она вместе со своим возлюбленным Эгистом лишила жизни
его отца, Агамемнона.
152. Башня Адриана - гробница римского императора Адриана (76-138 гг.
н. э.).
153. Храм Дианы - один из прекраснейших памятников древнегреческой
архитектуры в городе Эфесе в Малой Азии. По преданию, был сожжен Геростратом
с целью прославиться.
153-157. Здесь Байрон говорит о соборе св. Петра в Риме.
167. Мать-принцесса. - Байрон говорит о смерти английской наследной
принцессы Шарлотты, умершей в 1817 г.
173-174. Неми и Альбано - озера к югу от Рима.
174. Лациум (точнее, Лаций)- в древности область центральной Италии,
включавшая Рим и населенная латинами.
"Меч и муж". - Поэма Вергилия "Энеида" начинается со слов "Arma
virumque cano" ("Оружье пою и мужей").
175. Пролив Кальп - Гибралтар. Эвксинский Понт - Черное море.
176. Симплегады - две скалы в Босфорском проливе. По преданию, когда
между ними проходил корабль, могли сдвинуться и уничтожить его.
О. Афонина
Обращений с начала месяца: 127, Last-modified: Mon, 11 Jun 2001 11:33:27 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Гяур
Фрагмент турецкой повести
Перевод С. Ильина
Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
Тоска о минувшем, как черная мгла,
На радости и на печали легла;
И в смене то горьких, то сладостных дней
Все та же она - ни светлей, ни темней.
Т. Мур
Сэмюэлу Роджерсу, эсквайру
Как слабую, но искреннейшую дань
удивления пред его талантом, уважения к
его душевным качествам и благодарности за
его дружбу это произведение посвящает его
преданный слуга _Байрон_.
Лондон, май 1813
ПРЕДИСЛОВИЕ
Рассказ, составляющий содержание этих разрозненных отрывков, основан на
происшествиях, менее обычных на Востоке в настоящее время, чем прежде, -
может быть потому, что дамы стали теперь более осмотрительны, чем в старину,
или же потому, что христианам теперь больше улыбается счастье, или же они
менее предприимчивы. В законченном виде рассказ должен был заключать в себе
историю невольницы, брошенной, по мусульманскому обычаю, в море за
неверность, за которую мстит молодой венецианец, ее возлюбленный. Событие
это отнесено к тому времени, когда Семь Островов были под властью Венеции и
вскоре после того, как арнауты были прогнаны из Мореи, которую они
опустошили несколько времени спустя после вторжения русских. Отпадение
майнотов после того, как им не дозволили разграбить Мизитру, помешало
предприятию русских и привело к разгромлению Мореи, во время которого
жестокость, проявленная всеми, была беспримерной даже в летописях
правоверных.
Все тихо... Не шумит прибой
Там, где над грозною скалой
Вознесся памятник герою
Афин прекрасных. Над страною
Надгробный камень тот царит,
О славных битвах говорит
И издалека парус белый
Приветом радостным дарит.
Родится ль вновь защитник смелый?..
О, дивный край, где круглый год
Весна природе ласку шлет.
Когда же путник умиленный
С высот Колонны отдаленной
Зрит ту страну, то веселит
Сердца ее счастливый вид,
С уединеньем примиряя.
Чуть-чуть волнуясь, гладь морская
Вершины отражает гор.
И прихотливый их убор,
И переливы красок чудных
В струях дробятся изумрудных,
Что омывают этот край -
Востока благодатный рай.
Когда зефир смутит порою
Гладь моря легкою игрою,
Когда случайный ветерок
С густых ветвей сорвет цветок, -
Его чуть слышное дыханье
Несет с собой благоуханье.
По склонам гор, среди лугов
Цветет там роза - королева
Сладкоголосых соловьев.
Певцу ночей внимает дева
И рдеет вся от слов любви,
Он трели звонкие свои
Лишь перед нею рассыпает...
И роза нежная не знает
Ни вьюг, ни северных снегов,
Зефир всегда ее ласкает;
Нет у красавицы врагов
Среди времен различных года,
Ее лелеет вся природа.
Она же небу воздает,
Что от природы в дар берет,
И небеса с улыбкой ясной
Берут ее наряд прекрасный,
Ее тончайший аромат...
Цветов там летних дивный сад.
Местечек много там укромных, -
Любви живой приютов скромных.
Немало разных тайников, -
Пирату в них притон готов.
Он притаился под скалою
С своею легкою ладьею.
Он ждет, но лишь издалека
Заслышит лютню моряка
И лишь над морем загорится
Звезда в небесной вышине,
Тогда в вечерней тишине
Он за добычею стремится,
Потом вдруг бросится... и стон
Сменяет лютни легкий звон.
Не странно ли, что в этом рае,
Где, все приманки собирая,
Природа создала дворец,
Творенья мудрого венец,
Богов достойное жилище, -
Влюбленный в смуту род людской,
Ее цветы поправ ногой,
Рай превращает в пепелище...
Меж тем прелестная страна,
Без помощи трудов, одна
Цветет красою превосходной,
Бежит руки его холодной,
Сама дары свои несет
И лишь пощады кротко ждет.
Не странно ль: там, где мир счастливый
Разлит повсюду, - там бурливой,
Разгульной страстью все кипит.
Порок и злоба там царит,
Как будто светлых духов рая
Прогнала бесов шайка злая
И захватил их дикий рой
На небесах престол святой...
Так нежно все кругом в природе,
Так чуждо мысли о невзгоде...
Тем большее проклятье вам,
Страны той низким палачам!
Кто над умершим наклонился,
Когда он только что простился
С земной юдолью, смерти тень
Когда лежит на нем лишь день,
Пока рукою тяжкой тленье
Не совершило разрушенья
Его печальной красоты, -
Тот видит ясные черты,
Тот видит счастье неземное,
Улыбку тихую покоя
И бледность нежную ланит.
И если бы не грустный вид
Закрытых глаз, чей сумрак вечный
Скрыл все - и гнев, и смех беспечный,
Чей взор отныне чужд всего,
Когда б не хладный лоб его,
Что сердце ужасом сжимает
И грустью тайной наполняет,
Когда б не это - мы порой
Могли б не верить смерти злой,
Забыть о силе самовластной, -
Такой спокойной и прекрасной
Она является средь нас,
Когда пробьет кончины час.
Таков Эллады край чудесный,
Уже умершей, но прелестной
В печальной кротости своей:
Навеки жизнь угасла в ней...
Но холодеющее тело
Краса покинуть не успела.
В ней отблеск жизни молодой,
В ней тленья ореол златой,
И чувств последнее мерцанье,
Небесной искры догоранье:
Ее лучи еще блестят,
Но землю все ж не оживят.
О, край героев вдохновенных,
Досель веками незабвенных.
Страна, где всюду, от долин
До гротов и крутых вершин,
Приют свобода находила!
О, славы пышная могила!
Геройства храм! Иль от него
Уж не осталось ничего?
Рабы с позорными цепями!
Ведь Фермопилы перед вами!
Потомки доблестных отцов!
Иль вы забыли очертанья
Вольнолюбивых берегов
И вод лазоревых названье?
Ведь это славный Саламин!
Воспоминанья тех картин
Пускай пред вами вновь восстанут
И вновь душе родными станут.
Пускай отцов священный прах
Огонь зажжет у вас в сердцах.
Пусть увеличит вождь бесстрашный
Имен великих ряд прекрасный, -
В борьбе неравной поражен,
Бессмертье их разделит он.
И задрожит тиран надменный!
Герой свой помысл сокровенный
В сынах сумеет заронить;
Они не согласятся жить
В позорном рабстве, и святая
Борьба, однажды начатая,
Хоть затихает иногда,
Победой кончится всегда.
О, Греция! Века седые,
Страницы подвигов живые,
Пускай расскажут это нам.
Египта Древнего царям
Достался ряд гробниц унылых,
Но прах твоих героев милых,
Назло безжалостной судьбе
Разбившей мрамор их надгробный,
Напоминает о себе
В горах отчизны бесподобной,
И нам укажет муза с них
Могилы витязей твоих.
Зачем следить нам за паденьем
Благословенной стороны?
Не царств враждующих сыны
Ее свободный дух сломили,
Ее погибель предрешили...
В презренной распре сыновей
Причина рабства и цепей...
Но ни новейших дней сказанья,
Ни были канувших веков
Нам житель грустных берегов
Не передаст... Лишь встарь деянья
Внушали творчеству полет,
Когда людей свободных род,
Для громких подвигов хранимый,
Достоин был страны родимой...
Где гордый дух твоих детей,
Для славы созданных людей,
Героев с твердыми сердцами?
Они ничтожными рабами
Раба презренного живут;
Себя к животным приближая,
Но доблесть диких презирая,
Они ярмо свое несут.
Уже давно в среде народной
Не нарождался дух свободный;
Плывут их ветхие суда,
В живой торговле города.
О вечных плутнях вспоминая,
О них гремит молва людская,
Лишь этим в современный век
Себя прославил хитрый грек.
И тщетно стала бы свобода
Будить заснувший гнев народа...
Довольно слез о той стране!
Теперь пришло на память мне
Одно печальное сказанье.
Поймете вы мое старанье,
Когда я слушал в первый раз
Тот незатейливый рассказ.
Ложатся тени скал густые
На волны моря голубые,
И очертанья тех теней
Пугают мирных рыбарей
Майнота призраком ужасным -
Пирата хищного морей.
Рыбак не хочет плыть к опасным,
Хотя и близким берегам,
Он ударяет по волнам,
Рукою налегает сильной
И свой улов везет обильный
Туда, где хищных нет врагов,
К скалам Леоне отдаленным,
Луной спокойной озаренным;
Так нужен блеск ее лучей
Для этих ласковых ночей.
Чу... Топот звонкий раздается...
Какой же всадник там несется
На скакуне во весь опор?
И эхо близлежащих гор
Подков удары повторяет...
Густая пена покрывает
Бока крутые скакуна,
Как будто бурная волна
Его недавно обмывала.
Уж зыбь на море затихала.
Но всадник мчался молодой,
Его душе был чужд покой.
Хоть облака грядущей бури
Смутят заутра блеск лазури, -
Зловещий мрак души твоей
Все ж этих черных туч грозней.
Гяур! Хоть я тебя не знаю,
Но твой народ я презираю.
В твоем лице я вижу след
Страстей... Щадит их бремя лет,
И, несмотря на возраст нежный,
В тебе таится дух мятежный.
Стрелой ты мимо пролетел,
Но рассмотреть я все ж успел
Коварный взор, сулящий мщенье,
Он выдал мне твое рожденье;
Сыны Османа истреблять
Должны ваш род иль вас бежать.
Вперед, вперед! Я с удивленьем
Следил за странным появленьем.
Как демон мчался он ночной.
Но образ этот, как живой,
Потом в душе моей остался;
И долго после раздавался
В ушах подков железных звон...
Коня пришпоривает он,
Вот пропасть видит пред собою,
Обрыв с нависшею скалою.
Он повернул тогда коня
В обход горы и у меня
Из глаз сокрылся за горою.
Все беглецу грозит бедою -
И взгляд непрошеных очей,
И блеск звезды во тьме ночей.
Но с ним не сразу я простился;
Коня он гордого сдержал,
На стременах своих привстал
И вдруг назад оборотился,
Взор неподвижный устремив
Поверх темнеющих олив.
Луна сияет над скалами,
Вдали мечеть горит огнями,
Пальбы ружейной огоньки
Мелькают, слишком далеки,
Чтоб эхо разбудить лесное.
Сокрылось солнце золотое,
И, провожая Рамазан,
Встречает набожный осман
Байрама праздник долгожданный.
Но кто же ты, о путник странный,
В одежде чуждой и с лицом,
Застывшим в ужасе немом?
Что взор твой ныне привлекает?
Что бег твой быстрый направляет?
Он все стоит... В его глазах
Сначала виден был лишь страх,
Но вскоре дикий гнев родился;
В лице он краской не разлился -
Резцом из мрамора оно,
Казалось, было создано.
Он наклонился над лукою,
Поникнув гордой головою,
И вдруг с отчаянной тоской
Потряс он в воздухе рукой,
Не зная сам, на что решиться -
Бежать вперед иль возвратиться.
Сердито конь его заржал -
Давно хозяина он ждал.
Но путник, руку опуская,
Задел за саблю в этот миг;
Как филина зловещий крик
Нас будит, сон наш разгоняя,
Как верной стали резкий звук
Прогнал его раздумье вдруг.
И шпоры он тогда стальные
Коню вонзил в бока крутые,
И легкий конь вперед летит,
Как ловко брошенный джирит.
Исчез наездник за скалою
С христианской каскою стальною
И с гордо поднятым челом.
Уже на берегу крутом
Подков стальных не слышно звука...
Он лишь на миг перед горой
Сдержал могучею рукой
Коня - и, как стрела из лука,
Помчался вновь в ночную тьму.
Пришли, мне кажется, к нему
В тот быстрый миг воспоминанья
О жизни, полной слез, страданья,
И преступлений, и страстей.
Когда нахлынет на людей
Поток любви, давно хранимый,
Иль старый гнев, в груди носимый,
Тогда в минуту человек
Переживает целый век.
Что испытал он в продолженье
Того короткого мгновенья,
Когда нахлынула волна
Страстей? Казалась так длинна
Минута для души усталой,
И вместе с тем какою малой
В сравненье с вечностью была!
Лишь мысль безбрежная могла
Так озарить внезапно совесть,
Прочесть нерадостную повесть,
Скорбь без надежды, без конца.
Но миг прошел, и беглеца
Сокрыла мгла. Сражен судьбою
Он лишь один, или с собою
Других он к гибели увлек?
Да будет проклят злобный рок.
И тяжкий час его явленья,
И горький миг исчезновенья!
Раба, погрязшего в грехах,
Гассана, покарал Аллах
И обратил его обильный
Роскошный замок в склеп могильный,
Когда гяур вошел туда,
Вошла с ним черная беда.
Так, коль самум в степи промчится,
Все в прах печальный обратится,
И кипарис не избежит
Той доли... Тихо сторожит
Он мертвецов покой глубокий,
Стоит недвижный, одинокий...
Его немая грусть прочней,
Чем слезы ветреных людей.
Коней приветливое ржанье,
Рабов заботливых старанье
Исчезли в замке с этих пор...
Там паутины лишь узор
Заткал в пустынных залах ниши,
Жилищем стал летучей мыши
Гарем, и занят был совой
На башне пост сторожевой,
И у фонтана пес голодный
Уныло воет, но холодной
Себе напрасно влаги ждет:
В бассейне мох один растет.
Давно ли вверх струя живая,
Зной неподвижный умеряя,
Высоко била и потом
Прохладным падала дождем
На землю с мягкой муравою!
Как хорошо ночной порою
Дробился светлый луч звезды
В струе серебряной воды,
С журчаньем бившей из фонтана.
Прошла здесь молодость Гассана.
Еще грудным младенцем он
Любил уснуть под нежный звон,
Он здесь вкусил очарованье
Мелодий сладостных любви,
И говорливые струи
Смягчали звуков замиранье.
Но седовласым стариком
Присесть к фонтану вечерком
Уже Гассану не придется;
Струя живая не забьется;
Была нужна Гассана кровь
Врагу. И никогда уж вновь
Здесь не раздастся восклицанье
Печали, радости, страданья.
Исчез разумной жизни звук
Здесь с плачем женским, полным мук;
Далеко ветром разнесенный,
Он стих. В безмолвье погруженный
Дворец покинутый стоит.
Лишь ветер ставней здесь стучит,
Потоки льются дождевые
Сквозь окна в комнаты пустые.
Как рады мы, когда песок
В пустыне след укажет ног.
И здесь, хотя б самой печали
Мы скорбный голос услыхали,
Он нас бы все ж утешить мог.
Сказал бы он: "Не все здесь рок
Унес, не все земле досталось,
И не совсем здесь жизнь прервалась".
Хоть блеск былой внутри дворца
Еще не стерся до конца,
Хотя лишь постепенно тленье
Ведет работу разрушенья,
Но не сулит покой и мир
Его наружный вид: факир,
Усталый путник, дервиш нищий
Бегут жилья, где сытной пищей
С любовью их не угостят,
И мимо вымерших палат
Идут и бедный и богатый.
Исчез хозяин тороватый,
Гостеприимства канул след
С тех пор, как здесь Гассана нет.
Его дворец стал жертвой тленья,
Там не найти отдохновенья,
Там опустел ряд пышных зал,
И скрылся раб освобожденный,
Когда с чалмою рассеченной
Гассан от рук гяура пал.
Вот группа движется в молчанье,
Все ближе... Вижу я блистанье
Их ятаганов дорогих.
Тюрбаны щегольские их
Перед моим пестреют взглядом,
В зеленом платье пред отрядом
Идет поспешно сам эмир.
"Кто ты?" - "С тобой да будет мир,
Салам алейкум! Звук привета
Пусть служит вам взамен ответа!
Я мусульманин... Но с собой
Вы груз несете дорогой?
Там мой баркас готов к услугам".
"Да, да, ты прав... так будь же другом,
Скорее челн свой снаряжай...
Нет, паруса не наставляй,
Возьми весло и чрез пучины
Греби, пока до половины
Ты не доедешь... Надо ж нам
Держать свой путь к тем берегам,
Где море дремлет под скалою
Над бесконечной глубиною.
Теперь ты можешь отдохнуть,
Как быстро кончили мы путь!
Он был, однако, слишком длинен,
Чтобы..."
Над ношей тяжкою вода
Сомкнулась, и по ней тогда
Пошли круги к немому брегу.
И в расступившихся струях,
И в тихо плещущих волнах
Я странную заметил негу...
Ах, нет! То в синеве волны
Дробится робкий луч луны.
А груз все дальше погружался,
Он меньше, меньше мне казался,
В воде блестел он как алмаз
И, наконец, исчез из глаз.
И тайна та лежит глубоко
На дне, от глаз людских далеко,
Лишь духи темные морей
Могли бы рассказать о ней.
Они ж в тиши пещер ютятся,
Среди кораллов, в глубине,
И даже шепотом волне
Поведать тайну не решатся.
Как королева мотыльков
На мягком бархате лугов
Весной восточною порхает
И за собою увлекает
Ребенка от цветка к цветку,
Потом нежданно исчезает,
Оставив слезы и тоску
Неутоленного желанья, -
Так женской красоты блистанье
Ребенка взрослого манит,
Волненье сладкое сулит, -
И он бросается за нею,
Одной надеждой пламенея,
Безумным вихрем поглощен,
Слезой всегда кончает он...
Но коль погоня удается,
То ждет не меньшая тоска
И девушку и мотылька -
Обоим горе достается;
Капризы взрослых и детей
Уносят счастье мирных дней.
Игрушкой хрупкой обладанье
Отгонит прочь очарованье.
Неосторожные персты
Сотрут блеск юной красоты,
Тогда конец: она свободна, -
Ступай, лети, куда угодно,
Иль падай сверху в пыльный прах.
Но где ж они, с тоской в сердцах
Иль с поврежденными крылами,
Найдут покой под небесами?
Иль может бабочка опять
Беспечно по лугам порхать
На крыльях, бурей поврежденных?
Иль вновь средь стен опустошенных
Приют красавица найдет,
Коль рок слепой ее сомнет?
Невинно бабочки резвятся,
Но к бедным жертвам не садятся,
И сердце девичье порой
К беде отзывчиво людской,
Но никогда из сожаленья
Не извинят они паденья, -
И их не трогает позор
Их заблудившихся сестер.
Когда во мраке преступленья
Родятся муки угрызенья,
Мятется дух, как скорпион,
Кольцом горящим окружен.
Со всех сторон огонь пылает,
Его повсюду обжигает,
Он всюду мечется, доколь
Не станет нестерпимой боль...
Тогда ему осталось жало:
Оно доселе расточало
Смертельный яд его врагам,
Но скорпион его вдруг сам
В себя с отчаяньем вонзает.
Так мрачный грешник умирает,
Так темный дух его живет!
Его раскаянье грызет,
Глубокий мрак над головою,
Внизу отчаянье немое,
И пламя жгучее кругом,
И холод смерти в нем самом...
Гарема сладостные пляски,
Красавиц пламенные ласки -
Ничто Гассана не влечет,
Охота в лес его зовет,
В горах он целый день проводит,
Но все ж забвенья не находит.
Иначе жизнь его текла,
Когда Леила с ним жила:
Гарема игры были милы...
Но разве там уж нет Леилы?
Так где ж сна? Об этом нам
Сказать бы мог Гассан лишь сам.
Различно в городе судили.
Она бежала, говорили,
Когда ночная скрыла тень
Последний Рамазана день
И минарет с его огнями
Меж правоверными сынами
Благую весть распространял:
Байрама праздник возвещал.
Она в ту ночь пошла купаться,
Чтобы домой не возвращаться.
Переодетая пажом,
За мусульманским рубежом
Она от мести грозной скрылась
И стать подругой согласилась
Она гяура своего.
Гассан, хотя не знал всего,
Но все ж не чужд был подозренья,
Она же все его сомненья
Умела лаской усыплять.
Рабе привык он доверять
И в час, когда ждала измена,
Пошел в мечеть, чтоб там колена
Перед святыней преклонить
И после кубок осушить
В своем дворце... Так рассказали
Нубийцы. Плохо охраняли
Они бесценнейший алмаз!
Но в этот самый день и час,
Когда по небу разливался
Таинственный Шингари свет,
Гяур вдоль берега промчался...
Но видно было всем, что нет
При всаднике пажа с собою
Иль девы, скрытой за спиною.
Бегу усилий я напрасных
Тебе словами передать
Всю прелесть глаз ее прекрасных.
Случалось ли тебе видать
Глаза печальные газели?
Вот так ее глаза темнели
И так казалися томны,
В них столько ж было глубины.
Коль их ресницы не скрывали,
Чистейшим пламенем сверкали
Они, как редкостный рубин;
Души в них нежной было много...
Когда б Пророк сказал мне строго,
Что все в Леиле прах один,
Клянусь, я спорил бы с Пророком,
Хотя б над огненным потоком
На Эль-Сирате я стоял,
И рай меня в объятья звал,
И пламень ждал бы под ногами.
Кто любовался только раз
Леилы грустными очами,
Тот усомнился в тот же час,
Что бедных женщин назначенье
Служить орудьем наслажденья,
Что нет души у них в телах.
Сияньем бога в небесах
Был полон взор ее прекрасный,
Ланит ее румянец ясный
С цветком граната спорить мог,
И волосы до самых ног
Душистой падали волною,
Когда, блистая красотою,
Леила распускала их
Среди прислужниц молодых,
А ножки нежные стояли
На белом мраморе... Блистали
Они, как чистый снег в горах,
Когда, рожденный в облаках
И не успевший загрязниться,
На землю мягко он ложится,
И, дивной грации полна,
Как лебедь по водам, она
Походкой двигалась прелестной...
О, Франгестана цвет чудесный!
Как лебедь волны бьет крылом,
Когда на берегу родном
Шаги заслышит, так Леила
Не раз нескромный взор сразила
Одним лишь жестом, и смельчак
Ей отдавал почтенья знак.
В ней все гармонией дышало,
Любовью нежной трепетало.
К кому ж летят ее мечты?
Увы, Гассан, тот друг - не ты.
В далекий путь Гассан пустился,
Отряд с ним вместе снарядился;
В отряде этом у него
Лишь двадцать воинов всего,
Как мужам битвы подобает,
У каждого из них сверкает
И ятаган, и ствол ружья.
У их же мрачного вождя
На шарфе сбоку прикрепленный,
Бандитов кровью окропленный
Палаш виднелся. Был жесток
Для арнаутов тот клинок,
Когда Гассану отступленье
Они отрезали и мщенье
В долине Парны их ждало.
Из них не многие сумели
Сказать, что там произошло...
Отделкой дорогой блестели
Пистоли - память прежних дней,
Но, несмотря на блеск камней,
Разбойник вида их пугался,
И шла молва: Гассан умчался
Себе невесту добывать.
Она не станет изменять,
Как та, что клятвы не сдержала,
Что темной ночью убежала,
Чтобы с гяуром молодым
Смеяться издали над ним.
Лучи заката освещали
Вершины гор и зажигали
В ручье прозрачную струю.
Волну холодную свою
Ручей прохожим предлагает.
Здесь горец жажду утоляет,
Торговец-грек сюда порой
Зайдет. Здесь ждет его покой
И отдых ждет от жизни трудной.
Там в городах, средь многолюдной
Толпы врагов несчастный грек
Лишь раб, а здесь он человек!
За свой товар он не боится,
Вина запретного напиться
Из кубка может... Ведь оно
Османам лишь запрещено.
Верх желтой шапки показался.
В ущелье тесном пробирался
Татарин... А за ним гуськом
Другие кралися тайком.
Вот впереди скала крутая,
Там коршунов голодных стая
Свой точит клюв; их ждет обед,
Лишь только дня угаснет свет.
Поток, зимою разъяренный,
Но летом зноем иссушенный,
Оставил черное русло...
Кустов там множество росло,
Их также зной спалит жестоко.
Вились по берегам потока
Тропинки; их загромождал
Хаос камней, обломков скал,
Оторванных иль вихрем горным,
Или годов трудом упорным
От неприступных диких гор,
Одетых в облачный убор...
Когда глаза людей видали
Пик Лиакуры без вуали?
Вот лес пред ними. "Бисмиллах!
Теперь откинуть можно страх,
Сейчас долина перед нами,
Простор там будет нам с конями!" -
Сказал чауш... Но в тот же миг
Сраженный пулею поник
Передовой. Все заспешили,
С коней мгновенно соскочили, -
Но вот уж трое на земле,
Им не сидеть уж на седле.
Напрасны их мольбы о мщенье,
Врагов не видно приближенья.
Одни спешат, грозя ружьем,
От пуль укрыться за конем,
Другие за скалой спасенья
Бегут искать, чтоб нападенья
Там терпеливо ожидать,
Не соглашаясь погибать
Под частым градом пуль незримых
Своих врагов неуязвимых.
Гассан один остался тверд,
Не слез с коня... Он слишком горд.
Вперед коня он направляет,
Пока мушкетов трескотня
Ему секрет не открывает:
Их всех накрыла западня!
Он, с запылавшими глазами
И потрясая бородой,
От гнева кверху поднятой,
Вскричал: "Пусть пули вкруг летают!
Меня ль опасность испугает?
Я выходил не из такой!"
Враги, оплот покинув свой,
Его вассалам предложили,
Чтоб те оружие сложили...
Гассана бледное чело,
Значенье клятв произнесенных
Внушить им больший страх могло,
Чем меч врагов ожесточенных.
Не согласился ни один
На землю бросить карабин,
И "Амаун" - призыв к пощаде -
Сказать никто не смел в отряде.
Враги все ближе; из-за скал
Уже последний выезжал.
Но кто же их начальник бравый?
В руке своей он держит правой
Меч иноземный... Сталь клинка
Блистает всем издалека...
"То он, клянусь! Узнал я это
По коже мертвенного цвета
Его чела... Узнал я взгляд,
Лелеющий измены яд,
И бороду смолы чернее,
О, низкой веры ренегат!
К тебе не будет смерть добрее
За арнаутский твой наряд!
О, смерть тебе, гяур проклятый, -
Клянусь Леилы в том утратой!"
Коль в море массу бурных вод
Река стремительно несет
И на пути прилив встречает, -
С валами гордыми вступает
Она в борьбу. И все кругом
Тогда ревет, кипит ключом,
И ветер пеной брызжет, воя...
А волны шумного прибоя,
Смирив потока гнев слепой,
Блистают пены белизной
И ревом землю сотрясают...
Как та река прилив встречает
И на волну идет волна,
И бездна вод возмущена -
Так злобой лютой ослепленных,
Обидой тяжкой опьяненных
Порою рок столкнет людей.
Свист пуль, и треск, и звон мечей
Гудит в ушах. Стенанья, крики
Разносит эхо гор. Как дики
Они в долине мирной той;
К беседе пастухов простой
Она скорей бы подходила.
Какой огонь, какая сила
У малочисленных бойцов!
Здесь каждый победить готов
Иль умереть. С такою властью
Любовь нас не толкает к счастью,
В объятья милой, к красоте.
Сильней, теплей объятья те,
Когда враги сплетутся дружно:
Им расставаться уж не нужно.
Друзей разлука часто ждет,
Любовь с насмешкой цепи рвет;
Врагов, сплетенных воедино,
Не разлучит и час кончины.
Уж сломан верный ятаган,
Залитый кровью вражьих ран.
Удар ужасный отсекает
Гассану руку; но сжимает
Еще упрямая рука
Осколок хрупкого клинка.
И, рассеченная глубоко,
Чалма отброшена далеко,
В клочки изорван весь наряд,
И пятна алые пестрят
На нем. Пред утренней зарею
Такой же мрачной краснотою
Края темнеют облаков -
Предвестник грозных бурунов.
И не одна зияет рана
На теле мертвого Гассана,
Когда лежит перед врагом
Он к небу синему лицом.
Но глаз открытых выраженье
Сулит лишь ненависть и мщенье,
Как будто смерть своим крылом
Не погасила гнева в нем.
Над ним склонился враг жестокий.
Был бледен лоб его высокий:
Гассана мертвое чело
Едва ль бледнее быть могло.
"На дне морском моя Леила,
Тебе ж кровавая могила
Досталась... В грудь твою клинок
Леилы дух вонзить помог.
И были все мольбы напрасны,
Аллах тебя не услыхал,
Пророк твоим мольбам не внял,
Они гяуру не опасны...
Ужель на помощь неба ты
Питал надменные мечты,
Коль у небес ее моленья
Не вызывали снисхожденья?
Бандитов шайку я набрал,
Я долго часа мести ждал,
Теперь, узнавши миг счастливый,
Пойду дорогой сиротливой".
В окно доносится с лугов
Негромкий звон колокольцов
От стад верблюжьих. Мать Гассана
Сквозь дымку легкую тумана
Печально смотрит из окна,
И зелень пастбищ ей видна,
И звезд несмелое сиянье.
"Уж вечер. Близок час свиданья".
Но неспокойно сердце в ней
В уютном доме средь ветвей.
Она на башню быстро всходит,
Она от окон не отходит,
"Ах, почему не едет он?
Иль ехать днем им было жарко?
Жених счастливый что ж подарка
Не шлет? Иль страсть прошла как сон?
О, нет! Вот всадник выезжает,
Вот он вершины достигает,
Вот он в долине. У седла
Подарок сына. Как могла
Я упрекать гонца в медленье?
Теперь ему за утомленье,
За службу щедро я воздам".
Он подъезжает к воротам,
Он соскочил с коня. Усталость
Его с ног валит. Скорбь и жалость
В его чертах. Нет, просто он
Дорогой дальней утомлен.
На платье пятна крови алой:
То ранен, верно, конь усталый.
Подарок, скрытый под полой,
Он достает... Создатель мой!
Тот дар - остатки лишь тюрбана
Да весь в крови кафтан Гассана.
"О госпожа! Сын бедный твой
Повенчан с страшною женой.
Меня спасло не состраданье,
Но кровожадное желанье
Отправить дар через гонца.
Мир праху храброго бойца!
Да грянет гром над головою
Гяура! Он всему виною".
Чалма из камня. За кустом
Колонна, скрытая плющом,
Где в честь умершего османа
Стихи начертаны Корана, -
Не видно больше ничего
На месте гибели его.
В сырой земле лежит глубоко
Вернейший из сынов Пророка,
Каких досель из года в год
К себе святая Мекка ждет.
Он, твердо помня запрещенье,
К вину всегда питал презренье,
Лишь "Алла-Гу", призыв святой,
Он слышал - чистою душой
Тотчас стремился он к Пророку,
Оборотясь лицом к востоку.
От рук гяура здесь он пал.
В родной долине умирая,
Врагу он мщеньем не воздал...
Но там, на небе, девы рая
Его нетерпеливо ждут,
И стройных гурий взоры льют
Лучи небесного сиянья.
Свое горячее лобзанье
Они несут ему скорей.
Такой кончины нет честней.
В борьбе с неверным смерть - отрада,
Ее ждет лучшая награда.
Изменник с черною душой!
Тебя Монкир своей косой
Изрежет. Коль освободиться
Успеешь ты от этих мук,
То вечно должен ты вокруг
Престола Эблиса кружиться,
И будет грудь гореть огнем...
Нет, о страдании твоем
Пересказать не хватит силы.
Но перед этим из могилы
Ты снова должен выйти в мир
И, как чудовищный вампир,
Под кровлю приходить родную -
И будешь пить ты кровь живую
Своих же собственных детей.
Во мгле томительных ночей,
Судьбу и небо проклиная,
Под кровом мрачной тишины
Вопьешься в грудь детей, жены,
Мгновенья жизни сокращая.
Но перед тем, как умирать,
В тебе отца они признать
Успеют. Горькие проклятья
Твои смертельные объятья
В сердцах их скорбных породят,
Пока совсем не облетят
Цветы твоей семьи несчастной.
Когда же юной и прекрасной
Любимой дочери придет
Погибнуть за тебя черед -
Она одна тебя обнимет,
И назовет отцом, и снимет
Она кору с души твоей,
И загорится пламень в ней.
Но все же нет конца мученью:
Увидишь ты, как тень за тенью
Румянец нежный на щеках
У юной жертвы исчезает
И гаснет блеск у ней в глазах,
И взгляд печальный застывает...
И ты отделишь от волос
Одну из золотистых кос,
И унесешь в воспоминанье
Невыразимого страданья:
Ведь в знак любви всегда с собой
Носил ты локон золотой.
Когда с кровавыми устами,
Скрежеща острыми зубами,
В могилу с воем ты придешь,
Ты духов ада оттолкнешь
Своею страшною печатью
Неотвратимого проклятья.
"Кто этот сумрачный монах?
Давно уж на моих глазах,
Близ вод моей страны родимой,
Как быстрым вихрем уносимый,
На легком мчался он коне,
И в память врезалося мне
Безбрежной скорби выраженье
В его чертах. Тоска, мученье
Не стерлись с бледного чела.
Иль смерть доселе в нем жила?"
"Седьмой уж год начнется летом,
Как, распростясь с греховным светом,
Живет он с нами. Совершен
Какой-то грех им был, и он
Искать пришел успокоенья,
Но, чужд духовного смиренья,
В исповедальню не идет,
По вечерам не вознесет
Мольбы, колена преклоняя...
Церковных служб не замечая,
В убогой келье он сидит
И, с думой на челе, молчит.
Какой он веры, где родился,
Не знает здесь никто. Явился
Он из-за моря к нам, из стран,
Где царствует в сердцах Коран.
На турка не похож чертами.
Скорей одной он веры с нами,
Причислить мог скорей всего
Я к ренегатам бы его,
Что вновь, раскаявшись в измене,
Хотят с мольбой склонить колени,
Когда б он храм наш посещал
И Тайн Святых не избегал.
Когда в казну святого братства
Неисчислимые богатства
Вложил таинственный чернец,
То настоятель наконец
Пришел от гостя в умиленье.
Будь я приором - ни мгновенья
Его терпеть не стали 6 мы
Иль не пускали б из тюрьмы.
Во сне бормочет он порою
Обрывки фраз, обрывки слов -
О деве, скрытой под волною,
О звоне сабельных клинков,
О жалком бегстве побежденных,
И об обидах отомщенных,
И об османе, павшем в прах...
И часто на крутых скалах
Его видали мы над морен,
Когда он там, с тоской и горем,
Все спорит с призраком одним:
Рука кровавая пред ним
В волнах могилу открывает
И вниз безмолвно призывает".
Надвинув темный капюшон,
На мир угрюмо смотрит он,
О, как глаза его сверкают,
Как откровенно выражают
Они волненья дней былых!
Непостоянный пламень их,
Смущенье странное вселяя,
Проклятья всюду вызывая,
Всем встречным ясно говорит,
Что в мрачном чернеце царит
Доселе дух неукротимый.
Как птичка, встретив недвижимый
И полный чар змеиный взор,
Напрасно рвется на простор,
Бессильно трепеща крылами, -
Так, встретившись с его глазами,
Замрет на месте всякий вдруг,
Невольный чувствуя испуг;
Его завидя в отдаленье,
Монах торопится в смущенье
С дороги своротить скорей.
Его улыбка, взгляд очей
Грехом как будто заражают
И страх таинственный вселяют,
В его чертах веселья нет;
Коль в них мелькнет улыбки след,
То это смех лишь над страданьем.
И губ презрительным дрожаньем
Усмешку злую проводив,
Он вновь замкнется, молчалив,
Как будто острой скорби жало
Навек улыбку запрещало...
Не светлой радостью она
Бывала в нем порождена.
Когда ж в чертах его разлито
Воспоминанье чувств иных,
Еще больней смотреть на них.
Не все годами в нем убито,
Его надменные черты
С пороком вместе отражают
Следы духовной красоты;
В грехе не все в нем погрязает.
Толпа не видит ничего,
Понятен ей лишь грех его,
Но в нем открыл бы взор глубокий
И сердца жар, и дух высокий.
Как жаль даров бесценных тех!
Их иссушили скорбь и грех!
Не многим небо уделяет
Дары такие, но вселяет
Носитель их лишь страх кругом;
Так, на пути заметив дом
Без крыши, полный разрушенья,
Проходит путник без волненья.
Когда ж, разрушенный войной
Иль дикой бурею ночной,
Пред ним, бойницами чернея,
Предстанет замок, - он, не смея
Взгляд пораженный оторвать,
Забудет путь свой продолжать.
Колонны вид уединенный
И свод, плющом переплетенный,
Все говорит, что погребен
Здесь гордый блеск былых времен.
"Безмолвно вдоль колонн высоких,
Закрывшись складками широких
Своих одежд, вот он скользит.
Всем страх его внушает вид.
Он службу мрачно наблюдает,
Но тотчас церковь оставляет,
Заслышав антифон святой
Над преклоненною толпой.
Стоит он мрачно в отдаленье,
Пока не кончится моленье.
Стоит он там, печален, тих,
Молитвы слушая других.
Тень от стены его скрывает...
Но вот он капюшон срывает,
И пряди темные кудрей
На лоб спускаются прекрасный,
Как будто самых черных змей
Из всей семьи своей ужасной
Ему Горгона отдала,
Их срезав с бледного чела.
Хоть он монаха платье носит,
Обета все ж не произносит,
Кудрей упрямых не стрижет,
Свободно им расти дает.
Не из усердья - из гордыни
Он щедро сыплет благостыни.
Обет, молитву кто из нас
Услышал от него хоть раз?
О, как его черты бледнеют,
Пока моленья пламенеют,
И вместе с горем виден там
Надменный вызов небесам.
Франциск! Святой наш покровитель!
Очисти от него обитель,
Пока не видим мы чудес
В знак гнева грозного небес.
Коль дьявол плотью облекался,
Он в этом облике являлся.
Клянусь спасеньем - только ад
Мог породить подобный взгляд!"
И сердцу слабому волненья
Любви знакомы, но уменья
Отдаться чувству целиком
Ты в сердце не найдешь таком.
Оно боится мук напрасных,
Отчаянья порывов страстных.
Одни суровые сердца
Сносить умеют до конца
Неисцелимые страданья,
Годов презревшие влиянье.
Металла виден блеск, когда
Перегорит в нем вся руда.
Его в горниле расплавляют,
Его, как нужно, закаляют,
И он служить потом готов
Иль как защита от врагов,
Иль как орудье нападенья -
Зависит все от назначенья;
Иль панцирь он, иль острый меч.
Как должен тот себя беречь,
Кто наточил своей рукою
Кинжал, теперь готовый к бою.
Любви так пламень роковой
Смирит свободный дух мужской,
И в том огне, забывши гордость,
Он принимает форму, твердость, -
И лишь сломаться может он
В горниле страсти закален.
Коль сменит скорбь уединенье,
То от страданий избавленье
Не веселит души больной.
Томясь холодной пустотой,
Минувшие страданья снова
Перенести она готова.
Как тяжело нам жить одним,
Не поверяя чувств другим...
И счастье нам не в утешенье!
Но если сердце в исступленье
От одиночества придет,
Оно исход себе найдет
В неугасимой, горькой злобе.
Терзался б так в холодном гробе
Мертвец, когда б он мог страдать
И с содроганьем ощущать
Вокруг себя червей могилы,
Их сбросить не имея силы.
Так страждет бедный пеликан,
Когда он ряд кровавых ран
Себе наносит, чтоб с любовью
Кормить птенцов горячей кровью, -
И видит в ужасе немом,
Что их уж нет в гнезде родном.
И жизни тяжкие ненастья
Порой нам дороги, как счастье,
В сравненье с хладной пустотой
Души бесстрастной и немой.
Перенести кто в состоянье
Небес пустынных созерцанье
И вечно видеть лишь лазурь,
Без туч, без солнца и без бурь?
Когда на море шторм стихает
И на песок волна бросает
Пловца, - очнется он потом
Один на берегу пустом,
И грозной бури вой ужасный
Бледнеет перед мыслью страшной,
Что он обязан с этих пор
Забыть с волнами жаркий спор
И здесь, застыв в тоске глубокой,
Погибнуть смертью одинокой.
Коль гибель небом суждена,
Приходит сразу пусть она.
"Отец! Вдали от шума битвы,
Шепча лишь тихие молитвы
За прегрешения других,
Ты кончишь счет годов своих.
Не зная праздного волненья,
Ни суеты, ни согрешенья,
Ты мирно прожил длинный век,
Порой, как всякий человек,
Встречая мелкие напасти.
Ты не изведал бурной страсти
Своих духовных слабых чад,
Что без утайки говорят
Тебе о муках преступленья
И чьи грехи и угрызенья
На дне души твоей лежат.
Прошли мои младые лета
В волненьях суетного света,
В них много счастья, больше мук.
Любви и битвы был я друг,
В кругу друзей, в разгаре боя
Я чужд был хладного покоя...
Теперь, когда не греет кровь
Ни гнев, ни слава, ни любовь
И в сердце места нет надежде,
И жить я не могу, как прежде, -
Мне прозябанье слизняка
В сырой темнице под землею
Милей, чем мертвая тоска
С ее бесплодною мечтою.
И я в сердечной глубине
Стремлюсь к покою, к тишине,
Ко сну без жгучего сознанья.
Исполнится мое желанье,
Дарует рок мне крепкий сон...
Без сновидений будет он;
Мечты, надежды в вечность канут
И грезы прошлого не встанут.
Ведь память лишь непрочный след,
Могила прежних, лучших лет.
Я умереть хотел бы с ними;
Погибнуть с грезами такими
Мне лучше было бы, чем жить
И яд мук медленных испить.
Но у меня достало силы
Своей рукой не рыть могилы,
Как сумасброд былых времен
Иль дней новейших ветрогон,
На смерть взирая равнодушно,
На гибель я пойду послушно,
С охотой смерть приму в бою,
Но руку подниму свою
Не для любви, но лишь для славы.
Честолюбивые забавы
Я всей душою презирал,
Хоть в битвах смерть не раз встречал.
Пусть за лавровыми венками
Иль за презренными деньгами
Бросаются другие в бой,
Но если бы передо мной
Поставил ставку ты иную,
Поставил бы любовь былую,
Или врага - пойду я вновь,
Где звон клинков, где льется кровь;
Куда б судьба ни захотела
Меня толкнуть - пойду я смело,
Чтоб деву милую спасти,
С лица земли врага смести.
Ты можешь верить мне. Доселе
Я подтверждал слова на деле.
Что смерть? С улыбкою храбрец
Встречает доблестный конец,
Мирится с нею слабый в страхе
И трус лишь ползает во прахе.
Кто дал мне жизнь, пускай же Тот
Теперь назад ее берет.
Я в счастье смерти не боялся,
Чего б теперь я опасался?
Когда б ты знал, как я любил,
Как я ее боготворил...
Что это не слова пустые,
Пусть скажут пятна кровяные
На этой стали. Никогда
Следов их не сотрут года.
Ведь эта кровь была ценою
За ту, в чьей смерти я виною.
Из сердца вражьего взята,
Но совесть в том моя чиста,
Не ужасайся - враг сраженный
Был враг религии твоей,
И гнев в душе ожесточенной
Будило имя "Назарей".
Неблагодарный! Умирая
От рук гяура, заслужил
Он сладкие утехи рая, -
Его рой гурий окружил
У входа в дивный сад пророка.
Да, я любил ее глубоко...
Любовь ведет порою нас
Тропинкой узкой. Волк подчас
По той тропе идти боится.
Тому ж из нас, кто не страшится
За страстью следовать, она
Награду дать потом должна.
И вот за вздохи, за волненье
Я получил вознагражденье,
А как - не все ль равно тебе?
Я шлю порой упрек судьбе,
Зачем она меня любила...
Да, умерла моя Леила,
И гибели ее печать
Хранит чело мое. Читать
Ты можешь там следы мученья;
Следы позора, преступленья.
Не содрогайся, погоди,
Меня легко так не суди...
Ведь этот грех свершен не мною,
Хоть я и был тому виною...
Да, суд Гассана был жесток,
Но ведь иным он быть не мог.
Ее измена погубила,
Его же месть моя сразила...
Леила, изменив ему,
Осталась сердцу моему
Верна до смертного мгновенья,
И без борьбы, без сожаленья
Все отдала, что от цепей
Свободным оставалось в ней.
Ее спасти уж было поздно,
Зато отметить успел я грозно:
За смерть я смертью отплатил, -
И разом сердце облегчил,
Врага в могилу посылая.
Но все ж Леилы доля злая
Меня гнетет: твой гнев святой
Бужу я мрачною душой.
Конец его неотвратимый
Тагир, предчувствием томимый,
Ему зловеще предсказал;
Свист пуль недаром он слыхал,
Пока отряд в ущелье крался,
Где враг коварный дожидался.
Но, вихрем битвы опьянен,
Легко, без боли умер он.
Одно к Пророку обращенье,
Аллаху тихое моленье -
И только... Больше ничего
Из уст не вырвалось его.
Узнав меня, ко мне он рвался,
Со мною встретиться старался...
За ним я жадно наблюдал,
Когда, сраженный, он лежал
Передо мной и уходила
Из жил его и жизнь и сила.
Зияло много ран на нем...
Так леопард лежит, копьем
Врагов безжалостных пронзенный.
Следов тоски неутоленной
Я тщетно в нем тогда искал.
Нет, я сильней его страдал!
Умел он только ненавидеть,
Но мук раскаянья увидеть
В его чертах мне не пришлось.
Тогда б лишь мщенье удалось,
Когда бы в этот миг ужасный
Раскаянья прилив напрасный
Его душой овладевал
И он бы ясно сознавал,
Что невозможно искупленье,
Что нет надежды на спасенье.
Кровь северян так холодна,
Любовь у них всегда спокойна...
Едва ль на севере достойна
Такого имени она.
Моя же страсть была потоком,
Рожденным в кратере глубоком
Горячей Этны... И всегда
Мне болтовня была чужда
О красоте, о страсти жаркой.
Но если щек румянец яркий,
Но коль пожар в моей крови,
Уста сомкнутые мои
И сердце, что так быстро бьется
И из груди на волю рвется,
Коль смутных мыслей ураган,
Отважный подвиг, ятаган,
Залитый вражескою кровью, -
Коль это все зовут любовью,
Так я любил и сердца пыл
Не раз на деле проявил!
Я сердцем тверд. Мое желанье -
Иль смерть, иль счастье обладанья.
Да, я умру, но я любил,
Я радость жизни ощутил,
И хоть моя печальна доля,
Ее моя ж избрала воля.
Я духом бодр. Готов я жить
И вновь готов кипеть страстями,
Когда бы мог ее забыть.
Там, под холодными волнами,
Она лежит, - и лишь о ней
Печаль моих унылых дней.
Когда б у ней была могила,
То с ней бы ложе разделила
Моя печаль. Была она
Любви и жизни воплощенье;
Она, как светлое виденье,
Печальной красотой полна,
Стоит повсюду предо мною
Прелестной утренней звездою.
Любовь на небе рождена
Аллаха властью всеблагою
И нам, как ангелам, дана
Святая искра. Над землею
Поднять желания свои
Мы можем с помощью любви.
В молитве ввысь мы воспаряем,
В любви - мы небо приближаем
К земле. Аллах ее послал,
Чтоб человек порой смывал
Всю грязь, все помыслы дурные.
Пока вокруг души горят
Лучи Создателя живые.
Пускай мою любовь клеймят
Грехом, позором, преступленьем,
Карай и ты ее презреньем,
Но благость сердца докажи
И про ее любовь скажи,
Что ты греха не видишь в этом,
Она была единым светом
Моей всей жизни. Из-за туч
Не промелькнет мой светлый луч...
За ним на муки в сумрак вечный
Пошел бы я с душой беспечной.
Когда все умерло в груди
И нет надежды впереди,
То люди рок свой проклинают,
И преступлением порой
Они тяжелый жребий свой
В безумье мрачном отягчают.
Что сердцу бедному терять,
Коль кровью тайно истекать
Оно должно? Когда с высокой
Вершины счастья мы летим,
То никогда не различим
Мы края пропасти глубокой.
Старик, ты смотришь на меня,
Как будто хищный коршун я, -
Ты не скрываешь отвращенья.
Да, путь кровавый преступленья
И я прошел, как коршун злой,
Но я не знал любви другой, -
Я верен был, как голубь нежный,
Своей голубке белоснежной.
Должны бы тем мы подражать,
Кого привыкли презирать:
И птица, в рощах распевая,
И лебедь, волны рассекая,
Подруге избранной верны.
Пускай глупец, кому смешны
Томленья страсти постоянной,
С улыбкой хвастается чванной
Перед бессмысленной толпой.
Как жалок он, с душой жестокой
И с жизнью мелкой и пустой.
Но белый лебедь одинокий
Иль дева, что сдалась ему,
Поверив искренне всему,
Стоят в глазах моих высоко,
Я чужд в неверности упрека...
Леила, я к тебе одной
Стремился мыслью и душой,
Моя ты скорбь, моя отрада,
Моя небесная награда,
Ты воплощением была
Моей души добра и зла.
Кто может здесь с тобой сравняться?
Я дал бы все, чтоб не встречаться
С похожей на тебя и вновь
Тревожить скорбную любовь.
Пусть правду слов моих докажет
Вся юность грешная моя
И эта скорбная скамья
Мои страданья перескажет.
До гроба будет образ твой
Моей любимою мечтой!
Когда она погибла в море,
Я жить остался. Гнев и горе
Обвили сердце мне змеей.
К борьбе стремился я душой,
И, дней печальных не считая,
От жизни взоры отвращая,
Я на природу не глядел
И различать уж не хотел
Ее оттенков, прежде милых:
Я отраженье видел в них
Моей души тонов унылых.
Ты знаешь о грехах моих,
Ты знаешь о моем страданье,
Не говори о покаянье.
Близка уж смерть, ты видишь сам.
Хотя бы я твоим словам
Поверил - все равно несчастья
Не исцелит твое участье,
Ах, что в беседе мне твоей?
Без слов печаль души моей
Пойми. Простое сожаленье
Нужнее мне, чем поученье.
Когда б Леилу воротить
Ты мог, прощения просить
Я у тебя послушно стал бы
И за себя туда послал бы,
Где достает спасенье нам
Молитв продажных фимиам.
Ко львице ты осиротелой
Пойдешь ли с мудростью своей,
Когда возьмет охотник смелый
Ее испуганных детей?
Нет, утешать ты не пытайся,
Над скорбью зло не издевайся.
В беспечной юности, когда
Одна душа с другой всегда
Легко вступает в единенье,
Вдали, в моем родном селенье,
Жил друг моих счастливых лет.
Его в живых, быть может, нет...
Тебя прошу я об услуге:
На память об умершем друге
Вот эту вещь ему пошли,
Чтоб обо мне воспоминанья
Хотя на миг к нему пришли,
Хоть я не щедр на излиянья,
Но верю твердо - до сих пор
Не уничтожил мой позор
В нем дружбы тихое мерцанье.
Мой друг судьбу мне предсказал...
Я лишь улыбкой отвечал;
Но посылало Провиденье
Мне в этот миг предупрежденье.
Тогда заметил я едва
Его зловещие слова,
Но в них скрывался смысл глубокий.
Скажи, что с точностью жестокой
Свершилось все; и будет он,
Наверно, горько поражен,
Что предсказанье оправдалось,
Что столько правды в нем сказалось.
Скажи, что если средь утех
За круговой веселой чашей
Я был забывчивее всех, -
То все ж о нем, о дружбе нашей
Я не забыл в последний миг,
Но мне мешает преступленье
За друга чистого моленье
Послать... Немеет мой язык.
О снисхожденье просьб не надо:
Он слишком любит для того,
Чтобы пролить хоть каплю яда
На крышку гроба моего.
И чужды мне о славе грезы...
Я также не прошу, чтоб слезы
Над гробом друга он не лил:
Его б я только оскорбил
Подобной просьбой. Над могилой,
Где опочил товарищ милый,
Друг верный должен горевать.
Но умоляю передать
Ему кольцо. Оно когда-то
С его руки надежной снято.
О всем ты расскажи ему,
Что ясно взору твоему:
Об этом теле истощенном,
О сердце, страстью разоренном.
Скажи, что чувств мятежный бег
Обломок выбросил на брег,
Скажи, что я лишь свиток пыльный,
Листок оторванный, бессильный
Перед холодным ветром бед...
Ах, нет, отец, то не был бред.
Нет, это не могло мне сниться:
Для грез ведь нужно сном забыться,
А я в мгновенье то не спал,
Я только слез с мольбою ждал,
Но их, увы, я не дождался.
Мой мозг от боли разрывался,
Вот как теперь... Хоть бы одна
Слезинка мне была дана!
Я и теперь их жажду страстно,
Не убеждай меня напрасно;
Не излечить души моей
Тебе молитвою своей.
К чему мне рай, к чему спасенье?
Ах, дай мне лишь успокоенье...
В тот миг, отец, вдруг вижу я -
Леила предо мной моя...
Она сквозь саван свой светилась,
Как та звезда, что закатилась
За это облачко сейчас,
Нет лучше, чем она, светлее...
Чуть видит звездочку мой глаз, -
Назавтра ночь еще темнее...
Опять мелькнет вдали звезда,
Но я уж буду тем тогда,
Чего живой всегда боится.
Отец, я брежу... но стремится
Моя душа из тела прочь.
Монах! Она пришла в ту ночь!
Я позабыл про скорбь, про горе
И бросился с мольбой во взоре
За ней вперед, чтобы скорей
Ее прижать к груди своей.
Но что же обнял я? Проклятье!
Лишь ночь была в моем объятье.
Моя Леила, где же ты?
Ведь видел я твои черты.
Иль ты настолько изменилась,
Что лишь глазам моим явилась,
Но ласки милого бежишь?
Но нет, живая ты стоишь!
Я вновь обнять тебя желаю -
И снова тьму лишь обнимаю,
И руки падают с тоской.
Но ты стоишь передо мной,
Твоя коса до ног спадает,
Меня о чем-то умоляет
Печальный взор твоих очей.
Не верил смерти я твоей,
А он погиб, он в том же поле
Зарыт, и не в его уж воле
Являться мстителем сюда...
Но как же ты встаешь тогда?
Я слышал, что валы морские
Черты сокрыли дорогие.
Но лишь об этом вспомню вновь -
Уста немеют, стынет кровь.
Но если в этом нет обмана
И ты пришла из океана
Просить, послушная судьбе,
Чтоб я могилу дал тебе, -
Пусть пальцы нежные остудят
Мое чело, - тогда не будет
Оно уж вновь пылать огнем.
На сердце раненом моем
Пускай лежит из сожаленья
Твоя рука. Мечта, виденье
Иль милой тень, о, пощади!
Молю тебя, не уходи,
Иль, душу взяв мою из тела,
Неси от скорбного предела
Туда, где нет шумящих волн,
Где тишиною воздух полн.
Окончил я свое сказанье
О муках сердца, о страданье...
И тайну тяжкую свою
Твоей душе передаю.
Но вижу я слезу печали...
Благодарю тебя, отец!
Мои глаза ведь слез не знали.
Когда наступит мой конец,
Приют моим останкам тленным
Ты дай на кладбище смиренном.
Пусть надо мной лишь крест стоит,
Пусть надписи надгробной вид
Пришельца взор не привлекает
И путь он дальше направляет".
Так умер он, и ничего
О роде, имени его
Мы не узнали. Исповедник,
Его печальных тайн наследник,
Скрывать обязан их от нас.
И лишь неровный мой рассказ
Поведал вам о нежной деве
И о враге, сраженном в гневе.
ПРИМЕЧАНИЯ
Поэма написана в мае - ноябре 1813 г. Изменения и дополнения к тексту
поэт вносил по мере выхода в свет нескольких изданий: с первого издания (5
июня 1813 г.) по седьмое С27 декабря 1813 г.) объем поэмы увеличился с 685
строк до 1334.
Гяур - так мусульмане называют иноверцев.
Эпиграф
Мур, Томас (1779-1852) - английский поэт, родом ирландец. В качестве
эпиграфа к поэме "Гяур" Байрон взял строфу из стихотворения Т. Мура "As a
beam o'er the face of the waters may glow" из цикла "Ирландские мелодии".
Роджерс, Сэмюэл (1763-1855) - английский поэт, автор поэмы "Утехи
памяти", высоко оцененной Байроном в сатире "Английские барды и шотландские
обозреватели".
Предисловие
Семь Островов...- Острова Корфу, Левкас, Кефалония, Закинф и др. в
Ионическом море принадлежали Венеции с начала XIII в. до 1797 г.
Арнауты - воины-албанцы, совершавшие в годы владычества Османской
империи вооруженные набеги на Морего.
...после вторжения русских...- в феврале 1770 г. (во время
русско-турецкой войны (1768-1774 гг.) русская эскадра для отвлечения
турецкой армии с Дунайского фронта прибыла в Коронский (ныне Мессенский)
залив и поддержала восстание греков о Майне, на юго-западе Морей (полуостров
Пелопоннес). Плохо вооруженные повстанцы смогли захватить лишь главный город
Майны Мизитру. Восстание греков было жестоко подавлено войсками Османской
империи.
...над грозною скалой // Вознесся памятник герою // Афин прекрасных...
- "Памятник на скале, выдающейся в море, некоторые принимают за гробницу
Фемистокла". (Прим. Байрона.) Фемистокл (ок. 525-ок. 460 гг. до н. э.) -
прославленный государственный деятель Афин и полководец, во многом
способствовавший победе греков над персами в 480 г. до н. э.
С высот Колонны отдаленной... - Колонна - мыс на побережье неподалеку
от Афин.
Ведь Фермопилы перед вами! // Потомки доблестных отцов!.. // Ведь это
славный Саламин! - В 480 г. до н. э. 300 спартанских воинов под
командованием царя Леонида до последнего человека отстаивали стратегически
важный проход в горную теснину Фермопилы, сдерживая продвижение многократно
превосходивших сил армии персидского царя Ксеркса. Саламин - остров, близ
которого в 480 г. до н. э. в морском сражении греческий флот разбил флот
Ксеркса.
Они ничтожными рабами // Раба презренного живут... - В те годы Афины -
"собственность Кизлар-аги (раба сераля и стража гарема), который назначает
воевод. Сводник и евнух - не совсем вежливые, но тем не менее точные
определения, - ныне управляет правителем Афин!". (Прим. Байрона.)
Майнота призраком...- Майноты - жители Майны на юго-западе Мореи, в
годы гнета Османской империи не прекращавшие сопротивления и часто
нападавшие на турецкие корабли.
К скалам Леоне отдаленным...- То есть в сторону порта Пирей близ Афин,
Гяур! Хоть я тебя не знаю, // Но твой народ я презираю. - Религиозный
фанатизм, усиленно насаждавшийся в Османской империи против христиан,
преследовал в первую очередь разобщение населения.
Сыны Османа - малоазиатские турки, населявшие Османскую империю,
которая была названа по имени султана Османа I (1259-1326), основателя этого
государства.
Джырит (джеррид) - турецкое копье.
Так рассказали нубийцы. - Османская империя использовала нубийцев в
качестве наемной стражи.
Таинственный Фингари свет...- Фингари - луна.
...над огненным потоком // На Эль-Сирате я стоял... - Эль-Сират - по
представлениям мусульман, мост над адом уже паутинки и острее лезвия меча,
по которому проложена дорога в рай.
О, Франгестана цвет чудесный! - Под Франгестаном Байрон ошибочно
подразумевает Черкессию.
...и мщенье // В долине Парны их ждало. - Долина Парны - Парнасское
ущелье.
Пик Лиакуры - гора Парнас.
Чауш - посыльный, гонец.
...Монкир своей косой изрежет. - Монкир и Некир - судьи мертвых в
мусульманской мифологии. "Обязанности, возложенные на этих ангелов, отнюдь
не синекура: их только двое, и поскольку число усопших праведников
несравненно меньше, чем грешников, руки их не остаются без дела". (Прим.
Байрона.)
...вокруг // Престола Эблиса кружиться... - Эблис (Иблис) - в
мусульманской мифологии - дьявол.
Приор - настоятель мужского католического монастыря.
Антифон - вид церковного песнопения.
Горгона - в древнегреческой мифологии чудовище, у которого вместо волос
были змеи. Взгляд Горгоны превращал всех смотревших на нее в камень.
Назарей - так называли первых христиан.
...неровный мой рассказ // Поведал вам о нежной деве // И о враге,
сраженном в гневе. - В примечании к заключительным строкам поэмы Байрон
вкратце сообщает о том, что послужило ему основой для создания "Гяура":
"Обстоятельства, о которых говорится в этой повести, достаточно обыкновенны
в Турции... Мне же сюжетом послужила стародавняя, теперь уже почти забытая
история одной молодой венецианки. Я случайно слышал этот рассказ в кофейне
от одного из бродячих сказочников, которыми кишит Восток... я жалею, что
память сохранила мне так мало от подлинного рассказа..."
А. Николюкин
Обращений с начала месяца: 82, Last-modified: Wed, 30 Jan 2002 10:00:19 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Абидосская невеста
Турецкая повесть
Перевод Ив. Козлова
Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
Не люби мы упоенно,
Не люби мы ослепленно.
Встреч не знай мы иль разлуки, -
Не терзали б сердце муки. {*}
{* Перевод Г. Шенгели.}
Бернс
Достоуважаемому лорду Холланду
Эту повесть посвящает
С чувством истинного уважения
Его искренно благодарный друг
Байрон
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Кто знает край далекий и прекрасный,
Где кипарис и томный мирт цветут
И где они как призраки растут
Суровых дел и неги сладострастной,
Где нежность чувств с их буйностью близка,
Вдруг ястреб тих, а горлица дика?
Кто знает край, где небо голубое
Безоблачно, как счастье молодое,
Где кедр шумит и вьется виноград,
Где ветерок, носящий аромат,
Под ношею в эфире утопает,
Во всей красе где роза расцветает,
Где сладостна олива и лимон,
И луг всегда цветами испещрен,
И соловей в лесах не умолкает,
Где дивно все, вид рощей и полян,
Лазурный свод и радужный туман,
И пурпуром блестящий океан,
И девы там свежее роз душистых,
Разбросанных в их локонах волнистых?
Тот край - Восток, то солнца сторона!
В ней дышит все божественной красою,
Но люди там с безжалостной душою;
Земля как рай. Увы! Зачем она -
Прекрасная - злодеям предана!
В их сердце месть; их повести печальны,
Как стон любви, как поцелуй прощальный.
Собрав диван, Яфар седой
Сидел угрюмо. Вкруг стояли
Рабы готовою толпой
И стражей быть и мчаться в бой.
Но думы мрачные летали
Над престарелою главой.
И по обычаям Востока,
Хотя поклонники пророка
Скрывают хитро от очей
Порывы бурные страстей -
Все, кроме спеси их надменной;
Но взоры пасмурны, смущенны
Являли всем, что втайне он
Каким-то горем угнетен.
"Оставьте нас!" - Идут толпою. -
"Гаруна верного ко мне!"
И вот, Яфар наедине
Остался с сыном. - Пред пашою
Араб стоит: - "Гарун! Скорей
Иди за дочерью моей
И приведи ко мне с собою;
Но пережди, чтоб внешний двор
Толпа военных миновала:
Беда тому, чей узрит взор
Ее лицо без покрывала!
Судьба Зулейки решена;
Но ты ни слова; пусть она
Свой жребий от меня узнает".
"Что мне паша повелевает,
Исполню я". Других нет слов
Меж властелина и рабов.
И вот уж к башне отдаленной
Начальник евнухов бежит.
Тогда с покорностью смиренной
Взяв ласковый и нежный вид,
Умильно сын к отцу подходит
И, поклонясь, младой Селим
С пашою грозным речь заводит,
С почтеньем стоя перед ним.
"Ты гневен, но чужой виною,
Отец! Сестры не упрекай,
Рабыни черной не карай...
Виновен я перед тобою.
Сегодня раннею зарей
Так солнце весело играло,
Такою светлою красой
Поля и волны озаряло,
Мой сон невольно от очей
Бежал; но грусть меня смущала,
Что тайных чувств души моей
Ничья душа не разделяла;
Я перервал Зулейки сон, -
И как замки сторожевые
Доступны мне в часы ночные,
То мимо усыпленных жен
Тихонько в сад мы убежали, -
И рощи, волны, небеса
Как бы для нас цвели, сияли,
И мнилось: наша их краса.
Мы день бы целый были рады
Вдаваться сладостным мечтам,
Межнуна сказки, песни Сади
Еще милей казались нам, -
Как вещий грохот барабана
Мне вдруг напомнил час дивана, -
И во дворец являюсь я:
К тебе мой долг меня приводит.
Но и теперь сестра моя -
Задумчива - по рощам бродит.
О, не гневись! Толпа рабов
Гарем всечасно охраняет,
И в тихий мрак твоих садов
Лукавый взор не проникает".
"О сын рабы!" - паша вскричал:
"Напрасно я надеждой льстился,
Чтоб ты с годами возмужал.
От нечестивой ты родился!
Иной бы в цвете юных дней
То борзых объезжал коней,
То стрелы раннею зарею
Бросал бы меткою рукою,
Но грек не верой, грек душой,
Ты любишь негу и покой,
Сидишь над светлыми водами
Или пленяешься цветами;
Ах! признаюсь, желал бы я,
Чтоб, взор ленивый веселя,
Хотя б небесное светило
Твой слабый дух воспламенило!
Но нет! Позор земли родной!
О! если бурною рекой
Полки московитян нахлынут,
Стамбула башни в прах низринут
И разорят мечом, огнем
Отцов заветную обитель!
Ты, грозной сечи вялый зритель,
Ты лен пряди, - и стук мечей
Лишь страх родит в душе твоей;
Но сам ты мчишься за бедою;
Смотри же, чтоб опять с тобою
Зулейка тайно не ушла!..
Не то - вот лук и вот стрела!"
Уста Селимовы молчали;
Но взор отцов, отцова речь
Убийственней, чем русский меч,
Младое сердце уязвляли.
"Я сын рабы? Я слаб душой!
Кто ж мой отец?.. Давно б иной
Пал мертвый за упрек такой".
Так думы черные рождались,
И очи гневом разгорались,
И гнева скрыть он не хотел.
Яфар на сына посмотрел -
И содрогнулся... Уж являлась
Кичливость юноши пред ним;
Он зрит, как раздражен Селим
И как душа в нем взбунтовалась.
"Что ж ты ни слова мне в ответ?
Я вижу все: - отваги нет,
Но ты упрям, а будь ты смелый
И сильный, и годами зрелый,
То пусть бы ты свое копье
Переломил - хоть о мое".
И взгляд презренья довершает
Паши насмешливый укор;
Но дерзкий вид, обидный взор
Селим бесстрашно возвращает, -
Сам гордо на него глядит,
Гроза в очах его горит,
И старец взоры опускает,
И с тайной злобою молчит.
"Он мне рожден для оскорбленья,
Он мне постыл со дня рожденья,
Но что ж? - Его без силы длань
Лишь серну дикую и лань
Разит на ловле безопасной;
Его страшиться мне напрасно.
Ему ли с робкою душой
За честь лететь на страшный бой?
Меня кичливость в нем смущает,
В нем кровь... чья кровь?.. Ужель он знает?..
В моих очах он, как араб,
Как в битвах низкий, подлый раб;
Я усмирю в нем дух мятежный! -
Но чей я слышу голос нежный?..
Не так пленителен напев
Эдемских светлооких дев.
О, дочь! Тобою жизнь яснее.
Ты матери своей милее, -
С тобою мне, под сумрак лет,
Одне надежды, горя нет;
Как путника в степи безводной
Живит на солнце ключ холодный,
Так веселит взор жадный мой
Явленье пери молодой.
Какой поклонник в поднебесной
Перед гробницею чудесной
Пророка пламенней молил!
Кто так за жизнь благодарил,
Как я за дочь, мою отраду,
Его прекрасную награду?
Дитя мое... О, сладко мне
Благословенье дать тебе!"
Пленительна, светла, как та мечта живая,
Которая с собой несет виденья рая
Страдальца горестным, призраков полным снам,
И радует тоску, что встреча есть сердцам,
Что в небе отдана отрада нам земная,
Мила, как память той, чей свят бесценный прах,
Чиста, как у детей молитва на устах -
Была Яфара дочь. - Заплакал вождь угрюмый,
Когда она вошла, и не от мрачной думы.
Кто сам не испытал, что слов на свете нет -
Могучей красоты изобразить сиянье?
Предстанет ли пред кем? В душе очарованье,
Бледнеет, и в очах затмится божий свет,
И, сладостно томясь, веселый и унылый,
Он сердцем признает всю власть чудесной силы.
Зулейка так блестит той прелестью младой,
Которой имя нет, безвестной ей одной,
Невинностью цветет, любовью пламенеет,
И музыка у ней с лица как будто веет,
И сердце нежное льет жизнь ее красам.
А взор? - О, этот взор - он был душою сам!
Она вошла - главу склонила
И руки белые крестом
На перси чистые сложила, -
И перед сумрачным отцом
С улыбкою смиренной стала,
И на плечо к нему припала,
И белоснежною рукой
Приветно старца обнимала.
Лаская дочь, Яфар немой,
Унылый, - дело начатое
Уже готов был отменить;
Яфар боялся погубить
Ее веселье молодое;
Он чувством был прикован к ней:
Но гордость в нем всех чувств сильней.
"Зулейка - сердца утешенье!
Тебе сей день докажет вновь
Мою отцовскую любовь;
С тобой мне тяжко разлученье;
Но я, забыв печаль мою,
Тебя в замужство отдаю;
Жених твой славен, - меж военных
Он всех храбрей; Осман рожден
От древних, доблестных племен,
От Тимарьетов неизменных,
Никем, нигде непобежденных;
И словом, я тебе скажу,
Он родственник Пасван-оглу.
До лет его какое дело!
Не юноши искал я сам;
Тебе ж приданое я дам,
Которым ты гордися смело.
Когда ж все будет свершено, -
И наши силы заодно,
То посмеемся мы с Османом
Над жизнь отъемлющим фирманом:
Лишь головы не сбережет,
Кто в дар снурок к нам привезет.
Теперь моей внимая воле,
Послушна мне, ему верна,
Уже ты с ним искать должна
Любви и счастья в новой доле".
И дева юною главой
Безмолвна робкая поникла,
И весть разящею стрелой,
Казалось, грудь ее проникла.
В смятеньи тяжком и немом
И чувствам воли дать не смея,
Она стояла пред отцом
Бледна, как ранняя лилея;
И вздох прокрался, - на щеках
Зарделись девственные розы
И на потупленных очах
Невольно навернулись слезы.
Что может, что с твоей красой,
Румянец девственный, равняться!
И жалость нежная тобой
Всегда готова любоваться!
И что, что может так пленять,
Как слезы красоты стыдливой!
Их жаль самой любви счастливой
Лобзаньем страстным осушать!
Но уж о том, как с ней одною
Селим в саду гулял зарею,
Иль не хотел, иль позабыл,
Яфар совсем не говорил. -
Он трижды хлопает руками,
Чубук в алмазах с янтарями
Рабам вошедшим отдает;
Уж конь его арабский ждет,
Он бодро на него садится,
И в поле чистое летит -
Смотреть воинственный джирид;
Пред ним, за ним несется, мчится
Дельгисов, мамелюков рой
И черных мавров легкий строй;
Готовы дротики тупые,
Кинжалы, сабли уж блестят;
Туда все скачут, все летят,
Лишь у ворот неподкупные
Татары на часах стоят.
И подгорюнясь, думы полный,
На синие морские волны
Угрюмый юноша взирал:
Меж Дарданелл они сверкали,
Струились тихо и плескали
В излучинах прибрежных скал;
Но он, унылый, не видал
Ни моря с синими волнами,
Ни поля с дальними холмами,
Ни чалмоносцев удалых,
Стремящихся перед пашою
Шум грозный сечей роковых
Представить бранною игрою;
Не видит он, как к облакам
Их кони вихрем прах взвевают,
Как сабли острые мелькают
И как с размаха пополам
Чалмы двойные рассекают;
Не слышит он, как громкий крик
За свистом дротиков несется,
И как в долине раздается:
Алах! Алах! Их дикий клик;
Душа полна мечтой одною -
Яфара дочерью младою.
Задумчиво сидел Селим,
Печален, бледен, недвижим, -
И сквозь решетки он безмолвно
Взор мрачный в поле устремлял...
Вздохнула дева, вздох невольно
Ее все думы рассказал.
Такой внезапною грозою
Душа Зулейки смущена;
Ах, разной с ним, но и она
Уже волнуется тоской
В любви младенческой, живой:
У ней так нежно сердце билось;
Но вдруг теперь в груди младой
Невнятно что-то пробудилось,
Какой-то стыд, какой-то страх,
И речь немеет на устах;
И можно ль долго ей таиться?
И как начать? И в чем открыться?
"Что может так его томить?
Зачем ему меня чуждаться?
Не так мы с ним привыкли жить,
Не так нам должно расставаться!"
И вот нарочно вкруг него
Прекрасная в раздумье ходит:
А он и взора своего
Уже на деву не возводит.
Но что ж - кувшин в углу блестит
С персидской, розовой водою;
Она к ней весело летит,
И плещет легкою рукою
На стены мраморны с резьбою,
На златотканые ковры,
Восточной роскоши дары;
Потом на милого взглянула;
К нему бросается стрелой, -
И вдруг душистою водой,
Резвясь, на юношу плеснула;
Но он не слышит, не глядит,
И под одеждой парчевою
Вода душистая бежит
Студеною по нем струею,
А он не чувствует. - Селим
Сидит, как мрамор, недвижим.
"Он все молчит, тоской томимый;
Но разгоню его мечты...
Бывало, он любил цветы,
И я ему цветок любимый
Сама сорву, сама подам".
И дева кинулась к цветам,
Весельем детским оживилась.
И роза мигом сорвана -
И вот бежит, и вот она
У ног Селима очутилась.
x x x
"Любовник розы - соловей
Прислал тебе цветок свой милый;
Он станет песнею своей
Всю ночь пленять твой дух унылый.
x x x
Он любит петь во тьме ночей, -
И песнь его дышит тоскою;
Но с обнадеженной мечтою,
Споет он песню веселей.
x x x
И с думой тайною моей
Тебя коснется пенья сладость,
И напоет на сердце радость
Любовник розы - соловей".
"Но ты цветка не принимаешь,
И гнев на горестном челе, -
Уж ты со мною не играешь!
Скажи, кому ж ты мил, как мне?
О, мой Селим! О, сердцу милый!
Меня страшит твой взор унылый,
Ужель меня ты разлюбил?
Ах! Если выдумкой напрасной
Твоей тоски не усладил
И соловей мой сладкогласный, -
На грудь ко мне склонись, склонись.
Вот поцелуй - развеселись!
Родитель грозный мой с тобою,
Я знаю, и суров и строг;
Но ты к нему привыкнуть мог,
И как за то любим ты мною!
Увы! Не то ль крушит тебя,
Что замуж выдают меня?
Осман, жених мой нареченный,
Он, может быть, он недруг твой!
Клянусь же Меккою святой,
Клянусь любовью неизменной,
Когда не ты велишь мне сам,
Султану я руки не дам!
Ужель, Селим, тебя лишиться
И сердцем мне с другим делиться?
О! Если б что, какой судьбой,
Меня с тобою разлучило, -
Кто будет друг-хранитель мой.
И быть кому твоею милой?
Не бил и не пробьет для нас
Ужасный расставанья час!
Сам Азраил, явясь пред нами,
С колчаном смерти за плечами,
Стрелой одною нас сразит
И в прах один соединит!"
Он ожил, дышит, зрит, внимает;
Он деву тихо поднимает,
Печали нет, исчез укор,
И вся душа в очах сверкает, -
И думы тайной полон взор.
Как спертый дубами
Поток, разъярясь,
Бушует волнами,
В долину стремясь;
Как ночью зарницы
Из тучи блестят, -
Сквозь темны ресницы
Так очи горят.
Ни конь, оживленный
Военной трубой,
Ни лев, уязвленный
Внезапной стрелой,
Ни варвар, смятенный
Полночной порой,
Страшней не трепещет,
Когда вдруг заблещет
Кинжал роковой.
Как он, в пылу любви мятежной,
Дрожал при клятве девы нежной,
И все, что думал, что таил,
В порыве пламенном открыл:
"Моя, и будешь ты моею!
Моя и здесь, моя и там!
Мы клятвой связаны твоею,
Она свята обоим нам;
Ту клятву, верь, - ее внушила
Тебе таинственно любовь.
Не знаешь ты, какую кровь
Она одна остановила!
Но не бледней - тобой, в тебе
Все мило, все священно мне.
Я всех сокровищ драгоценных,
У Истакара сокровенных
В пещерах глубоко в земле,
За кудри не возьму младые,
Небрежно в кольца завитые
На девственном твоем челе.
Как страшно тучи надо мною
Сегодня грянули грозою...
Мне смел сказать родитель твой,
Что вял и робок я душой,
Что будто я рожден рабой...
Теперь узнает он, надменный,
Кто сын рабы его презренной!..
Увидит он, таков ли я,
Чтоб мог он устрашить меня!
И по тебе, быть может, снова
Я назову его отцом.
Но о сердечном, о святом
Обете нашем ты ни слова.
Известен мне коварный бей...
Он смел искать руки твоей!
Его чины, его именья, -
Плоды неправды, ухищренья.
Он с Негропонтских берегов,
Не лучше родом он жидов.
Но знай, судьба не так сурова,
Лишь тайной клятвы не открой,
А спор ему иметь со мной!
Уж месть на черный день готова -
Есть и кинжалы, и друзья...
И ты не ведаешь, кто я".
"Кто ты? О! Что ж ты изменился?
Давно ль румяная заря
Веселым видела тебя,
И вдруг тоскою омрачился;
Ты знал, нельзя любви моей
Ни охладеть, ни быть живей;
Дышу надеждою одною
Твой взгляд, улыбку, речь ловить,
Тобою сердце веселить,
И жить, и умереть с тобою.
И, может быть, ночную тень
За то одно я ненавижу, -
Что лишь когда сияет день,
Селима я свободно вижу;
Целуй меня, целуй, целуй
В уста, и в очи, и в ланиты!
Но, ах! Он жжет - твой поцелуй,
Пылает в нем огонь сокрытый;
Уж и меня объемлет страх,
Я вся дрожу и пламенею, -
И стелется туман в очах, -
И чувствую, что я краснею.
Хочу я нежностью живой
Лелеять милого покой,
С ним разделять и жизнь, и сладость,
И бедность весело сносить!..
С тобой во всем найду я радость,
Лишь бы тебя не пережить...
О, нет, нельзя желать Селиму
Еще нежнее быть любиму.
Любить нежней могу ли я!
Но ты и взором, и речами
Наводишь ужас на меня!
Что за кинжалы, за друзья?
Какая тайна между нами?
И клятву наших двух сердец
Хотя б узнал Яфар угрюмый,
Уж над моей сердечной думой
Не властен грозный мой отец.
Но верь, Селим, моей надежде -
Не приневолит он меня!
Могу ль я не любить тебя,
Тебя, кого любила прежде?
С тобою вместе детских дней
Часы веселые летели,
С тобой играла в колыбели, -
Ты спутник младости моей.
Что ж хочешь ты, чтоб мы таились
В любви прекрасной и святой,
Невинной нашею мечтой,
Которой прежде мы гордились?
Законы наши, вера, бог
Велят нам жить безвестно в свете;
Но для меня ль пророк был строг
В своем таинственном завете?
В уделе, сердцу дорогом,
Он все мне дал в тебе одном.
Ах! И меня печаль терзала! -
Как руку незнакомцу дать?
Отцу я все бы рассказала:
Но ты, Селим, велишь молчать.
С душой неопытной, простою,
Ужасен мне обмана вид,
И что-то все, грозя бедою,
Как тяжкий грех, тебя страшит.
Но вот уж кончился джирид,
И Чекодар летит обратно,
И вот отец с забавы ратной!
Боюсь взглянуть я на него...
Селим, скажи мне, отчего?"
"Зулейка, ты спеши укрыться
В высоком тереме своем,
Я должен, я могу явиться
Перед разгневанным отцом.
Внезапно с берегов Дуная
К нам весть примчалась роковая,
Визирь писал, что враг разбит,
А сам от гяуров бежит;
Но подвигам вождя такого
И у султана мзда готова!
Когда же барабанный бой
Военным ужин и покой
С вечерней возвестит зарею,
Тогда во тьме, никем незрим,
В гарем прокрадется Селим, -
И мы уйдем порой ночною
Чрез сад, - на берегу морском,
Уединенном и крутом,
В тиши беседовать с тобою.
Не бойся, будут нас стеречь
И темна ночь, и острый меч. -
Гарун за нас, и в час урочный...
Решись, Зулейка, не робей!"
- "Робеть с тобой!.."
- "Иди ж скорей,
Гарема ключ в руке моей;
Узнаешь ты, во тьме полночной,
Мой рок, мой страх, мои мечты.
И я не то, что мнила ты".
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Над Геллеспонтом ветер дует,
Клубит волнами и бушует,
Как бушевал перед грозой,
Когда погиб в ночи ужасной
Тот юный, смелый и прекрасный,
Что был единственной мечтой
Сестоса девы молодой.
Бывало - только лес сгустится,
И вещий факел загорится, -
Тогда, хоть ветер и шумит,
Хоть море гневное кипит
И с пеной к берегу несется,
И небо тмится черной мглой,
И птиц морских станица вьется,
Перекликаясь пред грозой, -
Но он смотреть, внимать не хочет,
Как небо тмится - вал грохочет,
Все факел светится в очах,
Звездой любви на небесах;
Не шум грозы, но томной девы
Все слышатся ему напевы:
"Неси, волна, в полночной тьме,
Скорее милого ко мне!"
Вот старина, - и нам дивиться
Не должно ей, - быть может, вновь
Пылать сердцам велит любовь,
И эта быль возобновится.
Над Геллеспонтом ветр шумит;
Он, волны черные вздымая,
Их в море бурное клубит;
И, расстилаясь, тень ночная
На поле том уже легла,
Где так напрасно кровь текла;
Скрывают мрачные туманы
Ту степь, где царствовал Приам;
На ней заметны, здесь и там,
Одни могильные курганы.
Ни ужас битв, ни блеск венца,
Ничто б от мрака не спаслося
Без песен нищего слепца
С холмов кремнистого Хиоса.
И я был там! И видел я
Тот брег, мечты священной полный;
И я был там... там и меня
Кипучие носили волны.
Певец! Когда ж удастся мне,
В твоей минувшего стране,
Томиму думою высокой,
Бродить опять по тем полям,
Где дивное понятно нам.
Где каждый холмик одинокий
Останки славные хранит,
И где, как прежде, все шумит,
Шумит твой Геллеспонт широкий?
И беден, беден тот душой,
Кто пред заветной их красою,
Певец, рассказ чудесный твой
Считает выдумкой одною!
Оделись волны черной мглой,
И с мраком ужас ночь наводит,
А над туманною горой
Желанный месяц не восходит.
О, Ида! Он с твоих высот,
Бывало, свет дрожащий льет
На поле битв; но смолкло поле -
И нет на нем тех ратных боле,
Которым часто в тьме ночей
Был в гибель блеск его лучей,
Лишь пастухи, в их мирной доле,
Когда он светит веселей,
Пасут стада вокруг могилы
Того, кто славен и младой,
Сражен дарданскою стрелой,
Здесь возвышался холм унылый,
Здесь сын Аммона горделивый,
Свершая тризну, пировал.
Сей холм народы воздвигали;
Цари могучие венчали;
Но сам курган надменный пал,
И в безымянной здесь пустыне
Почти от взоров скрылся ныне.
О ты, жилец его былой!
Как тесен дом подземный твой!
Пришлец один на нем мечтает
О том, кого и в гробе нет,
И свой задумчивый привет
Пустынным ветрам поверяет.
Наш прах как бы живет в гробах;
Но твой - исчез и самый прах.
Взойдет, взойдет в свой час урочный
Сребристый рог луны полночной,
Утешит мирных пастухов
И страх отгонит от пловцов;
Но до луны все тьма скрывает;
Маяк на взморье не пылает,
И в мгле туманной легкий челн
Ныряет робко между волн.
Везде, вдоль берега морского,
В домах светилися огни, -
Но вот, один после другого,
Уже потухнули они.
Лишь только в башне одинокой
Младой Зулейки свет блестит, -
Лишь у нее в ночи глубокой,
Лампада поздняя горит,
И тускло светит пламень томный
В диванной, тихой и укромной,
Блестя на тканях золотых
Ее подушек парчевых.
На них из янтарей душистых
Вот четки девы молодой,
Которые в молитвах чистых
Она лилейною рукой
Так набожно перебирает, -
И в изумрудах вот сияет
С словами Курзи талисман;
Ах, что ж она его забыла!
В нем тайная хранится сила,
И ей он матерью был дан;
И с комболойе вот Коран,
Раскрашен яркими цветами;
А подле - с пестрыми каймами
Тетради песен и стихов
Счастливой Персии певцов,
И лютня, бывшая подруга
Ее веселого досуга, -
И вкруг лампады золотой
Цветут цветы, благоухая,
В фарфоре расписном Китая,
И дышат свежею весной! -
И пышные ковры Ирана,
И ароматы Шелистана,
И все здесь дивною красой
И взор, и чувство услаждает.
Но что-то тайною тоской
Невольно сердце замирает.
Сама где пери? - Где ж она? -
И воет ветр, и ночь темна.
Под соболем пушистым, черным,
Сокрыв от вьюги нежну грудь,
Она, не смея и дохнуть,
С проводником своим безмолвным,
Проходит трепетной стопой
Кустарник дикий и густой.
Когда ж в поляне вихрь промчится
И вдруг завоет, засвистит, -
То дева бедная дрожит, -
Назад хотела б возвратиться;
Но от Селима как отстать,
Как на любезного роптать?
И вот стезей уединенной
Пришли к пещере отдаленной,
Где часто с лютнею в руках
По вечерам она певала
И набожно Коран читала,
Носясь в младенческих мечтах
Девичьей думой в небесах.
Что будет с женскими душами, -
Пророк ни слова не сказал,
Но ясными везде чертами
Селиму вечность обещал.
"Ах! И в тени садов чудесных,
И в светлых радостях небесных,
Селим встоскуется по мне,
Ему так милой на земле.
О, нет! Возможно ль, чтоб иная
Так нежно с ним умела жить,
И будто может дева рая
Страстней меня его любить?"
Но вид пещера изменила
С тех пор, когда в последний раз
Зулейка там досужный час
В сердечных думах проводила.
Быть может то, что мрак ночной
Давал пещере вид иной,
Где пламень синеватый, бледный
Едва пылал в лампаде медной.
Но что в лучах его блестит?
Что чудное в углу лежит?
То были сабли и кинжалы;
Но с таковыми в бой летит
Не грозный обожатель Аллы,
А носит рать чужой земли.
И вот один кинжал в крови!..
Не льется кровь без злодеянья...
И тут же чаша ликованья,
И не шербет был в чаше той.
Она глядит, не понимает, -
На друга робко взор бросает:
"Селим! Ах! Ты ли предо мной?"
И он пред ней в одежде новой:
Исчезла гордая чалма,
И шалью обвита пунцовой
Его младая голова;
Нет камней радужного цвета;
Кинжал не блещет жемчугом,
Но два чеканных пистолета
За пестрым, шитым кушаком,
И сабля легкая звенела, -
И тонкий стан его одела,
Небрежно сброшена с плеча,
Из белой ткани епанча,
Какую носят кандиоты,
Пускаясь в буйные налеты;
Не панцырь грудь его хранит,
Она под сеткой золотою;
И обувь странная гремит
Серебряною чешуею;
Но чин высокий он являл
Осанкой гордою своею,
Хотя, казалось, что стоял
Галионджи простой пред нею.
"Ты видишь правду тайных слов:
Что я, кто я - никто не знает;
Мой рок мрачнее страшных снов
И многим горе предвещает.
Но как молчать, стерпеть ли мне,
Чтоб мужем был Осман тебе?
Доколе мне тоской мятежной
Ты не явила страсти нежной,
Я должен был, я сам хотел
Таить мой бедственный удел;
Не в пламенной моей любви
Теперь я стану убеждать:
Любовь я должен показать
Годами, верностью и кровью;
Но ты не будь ничьей женой,
И я не брат, Зулейка, твой".
"Не брат? И мне тебя чуждаться?
Творец! Роптать я не должна.
Но, ах! Ужель я рождена
Безродной по земле скитаться,
Без милого на свете жить?
Меня не будешь ты любить!
И я увяну сиротою,
Но знай: и в горести моей
Останусь другом я - сестрою -
Зулейкой прежнею твоей!
Быть может, жаль тебе решиться
Младую жизнь мою пресечь,
А должен мстить; возьми же меч -
Вот грудь моя! Чего страшиться?
Сноснее тлеть в земле сырой,
Чем жить и быть тебе чужой.
Судьбы жестокого удара
Теперь причину вижу я,
Яфар... он вечно гнал тебя,
А я, увы! Я дочь Яфара!
Спаси меня!.. Хоть не сестрой,
Пусть буду я твоей рабой".
"Зулейка! Ты моей рабою!..
Пророком я клянусь, Селим
Всегда, везде, навек твоим!
Счастлива нежною мечтой,
Ты слез не лей передо мною.
Взгляни на меч заветный мой,
Корана с надписью святой!
Пускай сей меч в день шумной брани
Позором ослабелой длани
Не защитит в бою меня,
Когда обет нарушу я!
Прелестный друг, души отрада,
Соединимся мы тесней!
Теперь исчезла нам преграда,
Хоть лично мне Яфар злодей,
Ему был братом - мой родитель;
Он тайно брата умертвил;
Но однокровного губитель
Меня, младенца, пощадил;
И сироту - он, Каин новый! -
Хотел себе поработить,
Как львенка, думал заключить
Обманом в тяжкие оковы,
И тщился строго наблюдать,
Чтоб я цепей не смел порвать.
Его обид я не забуду;
Кипит во мне отцова кровь;
Но в том порукою любовь,
Что для тебя - я мстить не буду.
Однако ж ведай, как Яфар
Свершил злодейский свой удар!"
"Как ярость братьев раздраженных
Вспылала гибельной грозой,
Любовь, иль честь тому виной, -
Не знаю я: в душах надменных
Обид малейших даже вид
Вражду смертельную родит.
Отец мой, Абдала, всех боле
Врагам был страшен в ратном поле.
Еще поднесь его дела
Боснийцы в песнях величают,
И ратники Пасвана знают,
Каков был смелый Абдала.
Я расскажу Зулейке ныне
О горестной его кончине,
Как он коварства жертвой пал,
И, о моей узнав судьбине,
Как я навек свободным стал".
"Когда Пасван в стенах Виддина
Уже не жизнь одну спасал,
А сам султану угрожал;
Тогда паши вкруг властелина
Стеклись, раздор забыли свой
И двинулись с мятежным в бой.
Два брата сабли обнажают,
При каждом верные полки,
Раскинут стан, и бунчуки
В полях Софийских развевают.
Но Абдалы надежный меч
Напрасно ждал кровавых сеч.
Он мнил, что с братом примирился, -
И в небеса переселился,
Родным злодеем отравлен.
Однажды, бывши утомлен
Звериной ловлею и жаром,
Вкушал в купальне он покой,
И раб, подкупленный Яфаром,
Ему напиток роковой
Поднес; он взял без подозренья, -
И смерть!.. Не верь моим словам,
Гарун решит твои сомненья;
Спроси его, Гарун был там".
"Удар свершен. Пасван надменный,
Разбитый, но не побежденный,
Войну пресек, - родитель твой
Берет неправедною мздой
Удел и сан высокий брата;
Так подлой наглостью своей
В диване все, ценою злата,
Искатель низкий и злодей
Достанет, - наши земли, правы,
Его измены плод кровавый,
Он получил. Нет нужды в том,
Что в дар богатство расточает, -
Утрату новым грабежом
Яфар обильно заменяет.
Ты спросишь: как? Взгляни сама
На сел, полей опустошенье,
И под жестокостью ярма
Рабов несчастных изнуренье.
Спроси, как вымученный пот
Ему сокровища дает?
Почто ж младенец безнадежный
Спасен от смерти неизбежной?
Зачем суровый твой отец
Его приемлет в свой дворец?
Не знаю; стыд, иль сожаленье,
Иль детской слабости презренье,
Иль без сынов он, может быть,
Хотел меня усыновить,
Иль замысл непонятный, тайный
Тому причиною случайной.
Но нам ли вместе можно жить?
В обоих гнев нетерпеливый
Всечасно разгорался вновь;
Его страшил мой дух кичливый;
Я зрел на нем отцову кровь".
"Враги Яфаровы таятся;
Не всяк тот верность сохранит,
Кого он кормит и поит.
Когда б они могли дознаться,
Что было с Абдалой, кто я, -
Тогда б ему не жить и дня.
Они лишь ждут, чтоб сердцем смелый
Их вел на дерзостное дело;
Глядят, чтоб буйною рукой
Им знак был подан роковой.
Но тьма судьбу мою скрывает;
Один Гарун всю тайну знает.
При Абдале воспитан он,
И стражем был отцовых жен.
Он видел страшную кончину;
Но что невольник мог начать?
Владыки смерть ему ль отмщать?
Он жизнь спасти решился сыну.
Гарун меня, младенца, взял,
И в день, когда в чаду киченья
Губитель гордый пировал. -
Осиротелый, без призренья
Я у ворот его стоял.
Гарун молил - и не напрасно -
Об участи моей несчастной.
Яфар велел таить - кто я,
От всех, - но боле от меня;
И в Азию с брегов Дуная,
Далеко от Румельских стран,
Свое злодейство скрыть желая,
Уехал сумрачный тиран;
Но мне Гарун открыл обман.
Узнал наперсник боязливый
Весь ужас тайны злочестивой;
Он изменить стремился ей;
Так Алла злобных наказует;
Он им сообщников дарует,
Но не дарует им друзей".
"Мой рок невольно устрашает;
Но правды я не утаю,
Хотя рассказ мой и смущает
Невинность робкую твою;
Заметил я, как ты дрожала,
Когда Селима узнавала
В одежде странной; но уж я
Ее носил - она моя;
Твой юный друг, с которым вечно
Ты клятвой связана сердечной,
Начальник шайки удалой;
Нам жизнь, закон - один разбой.
И если б ты узнала боле
О нашей в море буйной доле,
Тогда б еще удвоил страх
Лилеи на твоих щеках.
Вот эта сбруя боевая
Моей толпой принесена;
Вблизи скрывается она;
Когда же чаша круговая
В пиру морском осушена,
То удальцы мои суровы
На все летят, на все готовы;
Пророк наш должен им простить
Веселый грех - вино любить".
"Что было делать? Жить в презреньи,
Дышать свободой в заточеньи?
Яфар боялся уж меня,
И ни кинжала, ни коня
Мне дать не смел, а пред диваном
Он правду затмевал обманом,
Что будто в поле страшно мне
Лететь с кинжалом на коне;
Пророк то знает - в бой кровавый
Спешит один злодей лукавый, -
А я в гареме между жен
И без надежды, и без славы
Томлюсь, Гаруну поручен;
Тогда ты ласкою бесценной
Меня утешить не могла;
Устрашена грозой военной,
В далеком замке ты жила.
Я тяжкой праздностью томился,
Но волю мне на время дать
Гарун из жалости решился, -
Лишь я был должен обещать
Явиться прежде к нам в обитель,
Чем с поля брани твой родитель.
О, нет! Сказать не в силах я,
Как сердце билось у меня,
Когда свободными очами
Узрел я вдруг и темный лес,
И синю даль, и блеск небес,
И море с яркими волнами.
В пучины моря - небеса,
Казалось, дух мой проникает;
Казалось мне, он постигает
Все тайны их, все чудеса,
С тем чувством новым: я свободен!
Восторг мой был с безумьем сходен.
Тогда я розно был с тобой,
И не грустил, - я той порой
Владел и небом и землей".
"Простясь с печальными брегами,
Я с маврским опытным пловцом
Стремил свой бег меж островами,
Блестящими над влажным дном
Жемчужно-пурпурным венцом
Святого старца океана.
Я видел их. Но жребий мой:
Где свел нас с буйною толпой,
Как власть дана мне атамана,
И как навеки решено,
Что жизнь и смерть нам заодно, -
Я рассказать тебе успею
Тогда, как будет свершено,
Что тайно в думе я имею".
"То правда, в шайке удалой
Кипит дух буйный, нрав крутой;
Все разных званий, разной веры;
Им чужды общие примеры;
Но простота, без лести речь,
Покорность власти, верный меч,
Душа, которая стремится
Бесстрашно с гибелью сразиться,
Их братство, дикая их честь,
И вечная за падших месть, -
Все мне порукою надежной,
Что должен я искать меж них
Оплота в участи мятежной.
Удачи в замыслах моих.
Уже я главным в шайке смелой,
Но франк один, преклонных лет,
При мне, и юности незрелой
Дает свой опытный совет.
Меж ними много душ высоких,
И много замыслов глубоких;
Здесь вольностью оживлены,
Забывши бедствия былые,
Друзья Ламброса удалые,
Отчизны верные сыны,
В пещерах часто ночью темной,
При ярком зареве огней,
Своих рая {*} с мечтой огромной
Уже спасают от цепей;
Им думать весело о воле,
О равных правах, мирной доле;
Их нет нигде, им быть нельзя,
Но их мечтой пленен и я.
Я рад нестись шумящими зыбями!
Скитаться рад в кибитке кочевой,
Мне душно жить за пышными стенами;
Люблю шатер, люблю челнок простой.
О, милый друг! Всегда, везде со мною,
И на коне мне спутница в степях,
И по волнам на легких парусах;
Ты правь конем, ты правь моей ладьею,
Ты будь моей надежною звездою!..
Ты освятишь мой жребий роковой,
Мне принесешь небес благословенья.
Лети, лети в ковчег мятежный мой,
Как благодать, как голубь примиренья;
Иль в страшный час, во мраке бурных дней
Будь радугой прекрасною моей;
Зажгись зарей вечерней над холмами,
Пророческим огнем меж облаками.
Свята - как свят муйцинов Мекки глас
Поклонникам молитвы в тихий час, -
Пленительна - как песни звук любимый
В мечтах младых тоской неизъяснимой;
Мила - как мил напев земли родной
Изгнаннику в стране, ему чужой;
Так будет мне отрадою бесценной
Речь нежная подруги несравненной.
Приют, как рай в час юности своей,
На островах, цветущих красотою,
С моей рукой, с любовию моей
Тебе готов; там дышит все тобою,
Там сотнями мечи уже блестят,
Они спасут, и грянут, и сразят.
С тобою я, - а шайка удалая
Вдоль по морю помчится разъезжать,
И для тебя, подруга молодая,
Чужих земель наряды отбивать.
В гареме жизнь скучна, как плен тяжелый)
У нас светла беспечностью веселой.
Я знаю, рок грознее с каждым днем
Несется вслед за дерзким кораблем;
Но пусть беда отважных настигает,
Судьба теснит и дружба изменяет;
Все усладит любовь твоя одна.
Прелестный друг! С той думою сердечной,
Что ты моя, что ты верна мне вечно,
Печаль летит - и гибель не страшна,
Равна любовь, равно к бедам презренье,
С тобой во всем найдется наслажденье;
Заботы, грусть и радость пополам;
Все ты - все я - и нет разлуки нам.
Свободные, - с товарищами смело
Опять в морях начнем мы наше дело.
Так свет идет; дух жизни боевой
Дается всем природою самой.
Где льется кровь - где стран опустошенье,
Ужасна брань и ложно примиренье;
И я горю воинственным огнем,
Но я хочу владеть одним мечом.
На распре власть престол свой утвердила
И властвует им хитрость или сила;
Пускай же меч блестит в моих руках,
А хитрость пусть гнездится в городах;
Там негою те души развратились,
Которые б и бед не устрашились;
Там без подпор, без друга красоте
Цвести нельзя в невинной чистоте;
Но за тебя страшиться мне напрасно:
Как ангел, ты светла душою ясной.
Как знать судьбу! Но нам в родной стране
Спасенья нет, а горести одне.
Мою любовь разлука ужасает:
Яфаром ты Осману отдана;
Беги со мной! И страх мой исчезает;
Попутен ветр, ночь тихая темна.
Чета любви ненастья не робеет,
В опасной тьме над нею радость веет.
Бежим, бежим, о милая! С тобой
Отрадно все: - и дышат красотой
Моря и степь; - в тебе весь мир земной!
Пусть ветр шумит страшнее и страшнее,
Прижмешься ты к груди моей теснее!
Не ужаснет час гибельный меня!
Лишь о тебе молиться буду я.
Что буйный ветр? Что бездны океана?
Страшись, любовь, коварства и обмана!
Нас гибель ждет в гареме, не в морях;
Там миг один, а здесь вся жизнь в бедах.
Но - прочь от нас тяжелых дум волненья!
Решись скорей! Настал уже для нас
Иль час беды, или свободы час.
Мы жертва здесь и гордости, и мщенья.
Яфар мне враг! И хочет дерзкий бей
Нас разлучить, - тебе Осман злодей!"
{* Рая - христиане, платящие поголовный налог, так называемый "гарач".
(Прим. Байрона.)}
"Гарун от казни и упрека
Избавлен мной; в сераль до срока
Я прибыл, - здесь не каждый знал,
Как я по островам скитался;
Кто тайну ведал, - умолчал, -
И я начальником остался
На все готовых смельчаков;
Решитель дерзостных трудов,
Я их в разъезды рассылаю,
Меж них добычи разделяю;
И жалко мне, что редко сам
Пускаюсь с ними по волнам.
Но уж пора! Во тьме глубокой
Все тихо! Челн мой недалеко;
Уж ветер вьется в парусах.
Бежим! Оставим гнев и страх
На здешних мрачных берегах!
Осман пусть явится с зарею;
А ты свободна - ты со мною!
И если этот гордый бей
Жить должен, - и отца родного
Спасти от часа рокового
Ты хочешь, - о, беги скорей!
Беги! Когда ж судьбы моей
Узнав всю тайну без обмана,
И клятву сердца, и мечты
Любви младой забыла ты, -
Я остаюсь, я жду Османа!
Тебе не быть его женой,
Не быть, что б ни было со мной!".
И неподвижная, немая
Стояла дева молодая.
Так нам резец изобразил,
Как мать в печали безотрадной
Вдруг обратилась в камень хладный.
Лишенная и чувств, и сил,
Очам она являла то же;
Лишь, бедная, была моложе;
Но, страха тайного полна,
Едва опомнилась она, -
Как видит: у ворот садовых
Вдруг блещет факел роковой...
Блеснул один, - блеснул другой,
И много, - и огней багровых
Свет яркий озаряет сад.
"Беги!.. Ты больше мне, чем брат!"
И в красном зареве с мечами
Злодеи видны меж кустами.
Они бегут, они летят,
По рощам, в просеках мелькают;
Кинжалы, факелы сверкают.
Страшнее всех Яфар бежит,
Бежит к пещере отдаленной
И машет саблей обнаженной,
И гневом бешенства кипит.
Селим! Ужель судьба решила,
Чтоб здесь была твоя могила?
Отважный смотрит: "Бил мой час -
Зулейка! Скоро все свершится!
Целуй меня в последний раз
Но близко наши, - к ним домчится
Призывный звук, - узрят они
В кустах багровые огни;
Их мало... но чего страшиться!"
Вдруг из пещеры он стрелой, -
Чеканный пистолет хватает:
Раздался выстрел вестовой, -
И дева в горести немой
Без слез от страха обмирает.
"Не слышно... что ж!.. И приплывут,
Но уж Селима не найдут.
На выстрел мой бегут толпою
Злодеи ближнею тропою.
Так обнажись, отцовский меч!
Ты не видал подобных сеч.
О, друг! Прости! Чрез рощу тайно
Иди с надеждой во дворец.
Тебе разгневанный отец
Простит. Но, ах! Чтобы случайно
Свинец вблизи не просвистал;
Чтоб в очи не блеснул кинжал.
Иди... Не бойся за Яфара;
Пусть яд был дан его рукой,
Пусть скажет: робок я душой;
Не дам ему - не дам удара;
Но их - я рад, готов разить;
Меня ль убийцам устрашить!"
И он, как вихрь, на склон прибрежный
Стремится, выхватив свой меч;
Вот первый из толпы мятежной, -
Его глава скатилась с плеч.
Вот и другой; меч снова блещет, -
И труп у ног его трепещет.
Но уж он сам со всех сторон
Толпою буйной окружен.
Селим сечет их, колет, рубит;
Достиг до волн береговых,
И видит в море удалых.
Ужели рок его погубит?
К нему бесстрашные в боях
Летят на белых парусах;
О! Дуй сильнее, ветр попутный!
Они спешат, - они гребут,
И с лодки в море - и плывут,
И сабли блещут в пене мутной;
Их дикий взор, как жар, горит,
С одежд, с кудрей вода бежит -
Вскочили... вскрикнули... сразились;
Кипит в саду шумящий бой;
Но где ж Зулейки друг младой?
Чьей кровью волны обагрились?
От вражьих стрел, от их мечей
Неуязвленный, невредимый,
Толпой неистовых теснимый,
Уж он на взморье, меж друзей;
Уж верная ладья манила
Его к приветным островам;
Уже рука его врагам
Удар последний наносила,
В тот самый миг... Увы! Зачем
Ты медлишь, юноша несчастный!
Что оглянулся на гарем,
Где не видать тебе прекрасной!
Ни тяжкий плен, ни смертный страх,
Она одна, одна в очах,
Он в ней живет - и в час напасти
Надежда льстит безумной страсти;
В тот миг свинец летит, свистит:
"Вот как Яфар врагов казнит!"
Чей слышен голос? Кто свершитель
Удара мести в тьме ночной?
Кто злобною вблизи рукой,
Кто метил выстрел роковой?
Чей карабин?.. Он твой, губитель!
Ты ядом брата отравил,
Ты ж сироту его убил!..
И хлещет кровь его струею
Над ясной влагою морскою, -
И бурных волн прибрежных шум
Уносит ропот тайных дум.
Уже рассвет, - клубятся тучи, -
В туман одет небесный свод;
Полночный бой у шумных вод
Давно замолк; но брег зыбучий
Явил с печальною зарей
Следы тревоги боевой,
Обломки сабли притупленной,
И меч еще окровавленный.
Заметно было на песке,
Как буйные его топтали,
Как руки, роясь, замирали, -
И под кустом невдалеке
Курился факел обгорелый.
Вот опрокинутый челнок
Волною брошен на песок,
И епанча из ткани белой
В крови, пробитая свинцом,
Висит на тростнике морском, -
И быстрый плеск волны упорной
Отмыть не может крови черной;
Но где же тот, с чьего плеча
В крови упала епанча?
О! Если б сердце чье хотело
Оплакать горестное тело, -
Пускай его, пусть ищет там,
Где море и кипит, и блещет,
И под скалой Сигейской плещет,
Стремясь к Лемносским берегам;
Над ним морские птицы вьются,
Уж хладный труп клевать несутся,
И он бесчувственный плывет
По произволу бурных вод, -
И, колыхался с волною,
Качает юной головою,
Всплывает, тонет и порой
Как бы грозит еще рукой.
И пусть клюют морские птицы
Его, лишенного гробницы;
Иль дикий крик и клев страшней
Тлетворных гробовых червей?
Был друг один, был ангел милый.
Прекрасный спутник прежних дней;
Она одна душой унылой
Грустила б над его могилой. -
И столб с надгробною чалмой
Кропила верною слезой;
Но светлый взор ее затмился, -
И пламень жизни в ней погас
Тогда, как рок его свершился,
Как бил ему последний час.
Над Геллеспонтом вопль и стоны!
Унылы мужи, плачут жены;
Звезда любви, Яфара дочь
Последняя семьи надменной!
Спешил - скакал и день, и ночь,
Но опоздал твой обрученный;
Не зреть ему красы твоей,
Не для его она очей.
И Вульвулла к нему порою
Несется с вестью гробовою.
Плач громкий на твоем крыльце
Подруг бледнеющих в лице;
Рабов безмолвных вид печальный, -
Корана песни погребальной
Протяжный хор - стенанья, вой, -
Ему расскажут жребий твой.
Селима падшим ты не зрела;
Когда в ночи на страшный бой
Твой друг пошел, ты обомлела;
Он был надеждой светлых дней.
Любовью, радостью твоей.
Ты видишь - смерть неизбежные;
Уж не спасти тебе Селима!
И сердце кровью облилось,
Впоследнее затрепетало,
Вдруг дикий вопль... разорвалось,
И разом биться перестало,
И тихо все - все тихо стало.
Мир сердцу твоему! И мир
Над девственной твоей могилой!
Ты счастлива - любви кумир
Тебя пленял мечтою милой;
Один удар тебя сразил;
Он вдруг мечты твои убил,
Но веры к ним не погубил.
Ты жизнь так радостно встречала;
Ты не боялась, ты не знала
Разлуки, ссоры роковой
Стесненной гордости позора,
И злобы с тайной клеветой,
И мрачной совести укора,
Ни язвы той... О! Черных дней,
Ночей ужасных плод унылый
Безумства дикого страшней.
Она, как червь - жилец могилы,
Не утихает, не уснет;
И этот червь в душе гнездится,
Не терпит света, тьмы страшится;
Он сердце точит, сердце рвет
И все мертвит, а сам не мрет.
Беда тебе! Свершитель злодеянья!
Напрасно ты главу опепелил,
И слезы льешь в одежде покаянья!
Кто Абдалу - Селима, кто убил?
Ты назвал дочь невестою Османа...
Та, чья краса пленила б и султана,
Отрада, честь твоих преклонных лет...
О! Рви власы, злодей! Ее уж нет,
И нет тебя, уж нет, звезда младая!
Родимых волн и прелесть и любовь,
Твой блеск погас, его затмила кровь.
Злодей, страшись, та кровь была родная;
Терзайся век, ищи ее везде:
"Где дочь моя?" И отзыв скажет: где?
В долине меж кустов блистая,
Могильных камней виден ряд;
И кипарисы там шумят,
Не вянет зелень их густая;
Но ветви, темные листы
Печальны, как любовь младая
Без упованья и мечты.
В долине той есть холм унылый,
Одет муравчатым ковром,
И роза белая на нем
Одна над тихою могилой
Цветет, - но так нежна, бледна,
Как бы тоской посажена.
Она сама грустит, томится,
И чуть повеет ветерок, -
Уже и страшно за цветок.
Но что ж! И бурный вихрь промчится,
И грянет гром, и дождь польет,
А роза все цветет, цветет;
И если кто грозы вреднее
Ее сорвет, - свежей, милее
Она с румяною зарей
Опять над мягкой муравой.
Иль гений тайный, но чудесный
Кропит ее росой небесной,
И пестун розы молодой?
Меж дев Эллады слух несется,
Что роза не цветок земной,
Когда ни дождь, ни ветр, ни зной,
Ничто до розы не коснется:
Не нужен ей весенний луч,
Не страшен мрак осенних туч, -
Над нею птичка, гость эфирный,
Незримая в долине мирной,
Поет одна в тиши ночей,
И райской арфы сладкогласной
Дивней напев ее прекрасный;
То не иранский соловей;
Такой живой, сердечной муки
Его не выражают звуки. -
Зайдет ли кто, - уж он всю ночь
От птички не отходит прочь,
И слушает в раздумьи пенье,
И плачет, и в душе волненье, -
Как бы в груди проснулась вновь
Тоской убитая любовь.
Но так отрадно слезы льются,
Часы так сладостно несутся,
И так не тягостна печаль,
Что сердцу горестному жаль,
Как вдруг пленительное диво
Расцвет огнистый прекратит,
И невидимка замолчит.
Иным в тоске мечталось живо,
Но кто жестокий упрекнет,
Что в песне жалкой и любимой
Почти всегда певец незримой
Зулейки имя намекнет?
Над ней тот кипарис надгробный,
Где влажный звук, словам подобный,
Звенит и тает в тьме ночной;
Тот мягкий дерн над девой чистой,
Где вдруг расцвел цветок душистый
Неувядаемой красой.
Здесь был вечернею зарею
Могильный мрамор положен;
Наутро камня нет, - и он
Ужели смертного рукою
На дальний берег унесен?
И нам гласит рассказ восточный:
Когда сраженный злобой мощной,
Селим был шумною волной
Лишен святыни гробовой;
Тогда вблизи крутого ската
На взморье камень был найден, -
И этот камень наречен:
"Подушкой мертвого пирата",
На нем пловцы в полночной тьме
Видают голову в чалме!
А роза все не увядает,
Томится, снова расцветает,
Прекрасна и бледна под чистою росой,
Как щеки красоты при вести роковой.
ПРИМЕЧАНИЯ
Поэма создана в первой половине ноября 1813 г. в течение одной недели.
5 Декабря 1813 г. поэт занес в дневник: "Абидосская невеста" вышла в четверг
2-го декабря... она отвлекла мои мысли от действительности и заняла их
вымыслом; от себялюбивых сожалений обратила к живым воспоминаниям и увела в
страну, которая в моей памяти окрашена самыми радужными и самыми зловещими,
но неизменно яркими красками".
Краткие примечания Байрона к "Абидосской невесте" подтверждают, что в
Османской империи, которую поэт посетил в 1810 г., его внимание привлекла не
только восточная экзотика, но и те стороны жестокой действительности
(национальная рознь, религиозный фанатизм, жестокий семейный деспотизм),
которые запечатлелись в его памяти окрашенными "самыми зловещими красками".
Эпиграф
В качестве эпиграфа к поэме Байрон взял строки из стихотворения "Ае
fond kiss" Роберта Бернса (1759-1796).
Песнь первая
Земля как рай... злодеям предана! - Здесь Байрон имеет в виду Грецию, с
XV в. находившуюся под гнетом Османской империи.
...отцова речь // Убийственней, чем русский меч... - В подлиннике:
"...чем меч христианина...".
В моих очах он, как араб. - В подлиннике: "...как араб или христианин,
поверженный в битве". В примечании к этой строфе Байрон подчеркивает: "Турки
ненавидят арабов (которые отплачивают им сторицей) еще сильнее, чем
христиан".
...Осман рожден // ...От Тимарьетов неизменных... - Здесь Байрон имеет
в виду Карасман-оглу, или Кара-Осман-оглу,одного из крупнейших
землевладельцев Османской империи, правителя Магнезии. Тимарьеты - знатные
турки, которые арендовали земельные участки у богатых землевладельцев и во
время войны были обязаны не только служить в отрядах спаги (кавалерии), но и
поставлять (в зависимости от размеров арендуемых земельных участков) конных
воинов.
Пасван-оглу (1758-1807) - паша, возглавлявший в 1797 г.
противоправительственный мятеж янычар. Был схвачен и казнен.
Фирман - приказ, повеление султана.
...головы не сбережет, // Кто в дар снурок к нам привезет. - Нарочный
султана привозил паше специальный шнур как повеление покончить с собой,
повесившись на нем. Лишь более могущественные из числа пашей, не выполнив
приказ, сами подвергали гонца (а иногда и пять и шесть из них) смертной
казня. Слабые или слепо преданные выполняли волю султана. В 1810 г., во
время пребывания в Стамбуле, Байрон видел отрубленные за неповиновение воле
султана головы пашей в нишах ворот сераля.
...воинственный джирид... - См. прим. к стр. 13.
Дельгисы, мамелюки - личная, частью наемная гвардия пашей.
...лишь у ворот неподкупные // Tатары на часах стоят. - В подлиннике:
"Лишь евнух и его мавры надежно охраняют массивную дверь гарема".
...всех сокровищ драгоценных, // У Истакара сокровенных... - По
мусульманским легендам, сокровища султанов, якобы живших до Адама, хранятся
в пещерах близ города Истакара.
...Чекодар летит обратно...- "слуга, оповещавший о скором прибытии
представителя власти". (Прим. Байрона.)
...с берегов Дуная // К нам весть примчалась роковая, // Визирь писал,
что враг разбит, // А сам от гяуров бежит...- Здесь Байрон имеет в виду
эпизод русско-турецкой войны 1806-1812 гг., когда сражения на Дунайском
фронте в 1811 г. под командованием М. И. Кутузова увенчались победой России.
Песнь вторая
Геллеспонт - пролив Дарданеллы.
...погиб в ночи ужасной! // Тот юный, смелый и прекрасный... - По
древнегреческому мифу, Леандр из города Абидоса каждую ночь, устремляясь к
своей возлюбленной Геро из города Сестоса, переплывал пролив, ориентируясь
на свет факела, зажигавшегося его возлюбленной. Однажды в бурю факел погас,
и Леандр погиб.
...степь, где царствовал Приам...- Приам - легендарный царь Трои, герой
"Илиады" Гомера.
...песни нищего слепца...- Имеются в виду "Илиада" и "Одиссея" Гомера.
По древнегреческим легендам, Гомер был слепым странствующим певцом.
И беден, беден тот душой, // Кто... рассказ чудесный твой // Считает
выдумкой одною! - Байрон отстаивал достоверность событий Троянской войны,
отраженных в "Илиаде" Гомера. Через несколько лет после создания "Абидосской
невесты" поэт вновь вернулся к этому вопросу. 11 января 1821 г. он занес в
дневник: "Нам есть дело до достоверности Троянской войны"... я продолжаю
чтить великий оригинал и считать, что он верен истории (в основных фактах) и
месту".
Ида - горная цепь неподалеку от Трои.
Сражен дарданскою стрелой...- Ахилл, герой "Илиады", погиб от стрелы
троянского царевича Париса, сына Приама, потомка Дардана.
Сын Аммона... - Александр Македонский был провозглашен сыном
древнеегипетского бога Аммона. Перед походом в Персию он посетил могилу
Ахилла и увенчал алтарь лаврами.
С словами Курзи талисман...- амулет или ладанка со словами стиха из
второй главы Корана.
Комболейе - турецкие четки.
Ароматы Шелистана - благовония из Шираза.
Кандиоты - жители Кандии (ныне остров Крит).
Галионджи - турецкий моряк.
...рауники Пасвана знают... - Пасван-оглу - см. прим. к Песни первой,
стр. 52.
...Когда Пасван в стенах Виддина...- Виддин (Видин) - придунайский
город в Османской империи. В 1797 г. был захвачен восставшими во главе с
Пасван-оглу янычарами.
Ему напиток роковой // Поднес... - В примечании к этой строфе Байрон
приводит в качестве подтверждения аналогичный случай отравления по повелению
Али-паши Тепеленского.
Далеко от Румельских стран...- Румелия - турецкое название стран
Балканского полуострова в XIV-XVI вв., насильственно присоединенных к
Османской империи.
Пророк то знает - в бой кровавый // Спешит один - злодей лукавый... -
Эти строки в подлинном тексте Байрона отсутствуют.
Друзья Ламброса удалые...- Ламброс (Лаброс), Канцани (1752-1804) -
борец за национальную независимость Греции. "Он и Рига [Ригас Фереос
Констандинос, ок. 1757-1798.- Ред.] - два самых знаменитых из числа
греческих революционеров". (Прим. Байрона.)
Своих рая... спасают...- Райа - коренные жители (греки, болгары),
платившие подушный налог "харадж".
Муйцины - муэдзины.
...мать в печали безотрадной // Вдруг обратилась в камень... - Байрон
сравнивает Зулейку с Ниобеей, которая, по древнегреческому мифу, потеряла
всех своих детей и от горя превратилась в скалу.
...под скалой Сигейской плещет, // Стремясь к Лемносским берегам... -
Сигей - мыс в проливе Дарданеллы. Лемнос - остров группы Фракийских островов
в северной части Эгейского моря.
Вульвулла - погребальная песня турецких женщин.
"Где дочь моя?" И отзыв скажет: где? - Здесь Байрон перефразирует слова
из древнего арабского манускрипта.
Обращений с начала месяца: 74, Last-modified: Wed, 27 Feb 2002 18:29:26 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Лара
Повесть
Перевод Г. Шенгели
Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
В доменах Лары празднует народ;
Почти забыт рабами ленный гнет;
Их князь, кто с глаз исчез, не из сердец,
Самоизгнанник, - дома наконец!
Сияют лица, замок оживлен,
Стол в кубках весь, на башнях зыбь знамен;
Уютный свет кидая вдоль долин,
Вновь сквозь витражи заиграл камин;
И веселы вассалы у огня:
Глаза горят, грохочет болтовня.
Вернулся Лара в замок родовой, -
Но для чего он плыл в простор морской?
Лишась отца, юн, чтоб сознать ущерб,
Сам властелин, он, взяв наследный герб,
Взял страшную и горестную власть,
Что лишь покой у сердца может красть.
Кто мог сдержать его? И мало, кто б
Успел внушить, что сотни торных троп -
Путь к преступленью. Правил он тогда,
Когда юнцу всего нужней узда.
Что нам следить за шагом шаг тот путь,
Где молодость его могла мелькнуть?
Был краток путь для буйства юных сил,
Но все ж в конце он Лару надломил.
И юный Лара кинул край родной;
И лишь, прощаясь, он махнул рукой, -
Исчез и след его, и, день за днем,
Все перестали вспоминать о нем.
Отец его скончался, он пропал, -
Вот все, что мог любой сказать вассал.
Исчез безвестно. Не погиб ли он?
Все равнодушны, мало кто смущен:
Звук имени его, средь гулких зал,
Где мерк его портрет, не пролетал;
С другим невеста скрасила судьбу;
Кто юн, - тем чужд он, старики ж - в гробу;
"Он жив", - твердит наследник, про себя
По трауру желанному скорбя.
В обители, где предки Лары спят,
Висит гербов печально-стройный ряд;
Нет одного лишь в веренице той,
Что приютил готический покой.
Вот прибыл он, нежданно одинок;
Зачем, откуда - кто сказать бы мог?
Лишь стихла радость, каждый удивлен
Не тем, что прибыл, - тем, что медлил он.
Без свиты он; с ним только паж один,
Совсем дитя, страны далекой сын.
Для всех, кто дома, кто в земле чужой, -
Проходят годы с той же быстротой;
Но если нет о ком-нибудь вестей, -
Крылами Время машет тяжелей.
Все видят Лару, но любой смущен:
Где - в прошлом ли, иль в настоящем - сон?
Он жив, он свеж, но годы и труды
На нем свои оставили следы;
Хоть не забыл своих пороков он, -
Но, может быть, был жизнью отрезвлен;
Дурных иль светлых нет вестей о нем;
Еще он может свой прославить дом;
Он был жесток, но черствость юных лет -
От жажды наслаждений и побед;
И если тот не вкоренен разврат, -
Его и без раскаянья простят.
Все в нем другое; это всяк поймет;
Каким ни стал он - он уже не тот.
Легли морщины меж его бровей;
То - знак страстей, но лишь былых страстей.
Он так же горд, но пылкости той нет;
Бесстрашен вид, презрителен привет;
Важна осанка, верен зоркий взгляд,
Чужую мысль ловящий вперехват:
Сарказмом едким напоен язык
(То жало духа, что и сам постиг
Яд мира и, как бы шутя, язвит, -
И много скрытых ран кровоточит).
Но, сверх того, был чем-то странен он,
Что выражал порою взор и тон.
Любовь и слава, почесть и успех,
Что нужны всем, доступны ж не для всех,
Его души, как видно, не мутят,
Хоть жили в ней немного дней назад.
Но чувств глубоких непонятный строй
В лице бескровном возникал порой.
Он не терпел расспросов, да и сам
О странствиях по дебрям и лесам -
Молчал, стараясь все же подчеркнуть,
Что совершил неузнанным весь путь.
Пытались и в глазах его читать,
И у пажа, что можно, разузнать, -
Но нет: он все таил от глаз чужих,
Как бы то было недостойно их.
Когда ж пытливец был упрям, то взор
Его мрачнел, и - рвался разговор.
С ним радостно встречались все опять,
И сам был рад людей он посещать:
Высокой крови, всем князьям сродни,
Среди магнатов проводил он дни,
У знатных и веселых пировал,
Их радости и горе созерцал,
Но никогда участья не приняв
В смятеньи их забот или забав.
Ему не нужно то, что всех влечет,
Людских надежд взвивая зыбкий лет:
Ни честь пустая, ни сбиранье благ,
Ни страсть красотки, ни погибший враг.
Отъединен от всех, казалось, он
Магическим был кругом огражден;
Был взор его пронзителен и строг,
И с ним никто развязным быть не мог;
Вглядясь безмолвно, робкие душой
Шли прочь и ужас поверяли свой;
Но, кто умней, - твердить повсюду рад,
Что он гораздо лучше, чем на взгляд.
Не странно ли? Он в молодости был
Весь - жажда счастья, жизнь, движенье, пыл;
Бой, бури, женщины - все, что манит
Восторгами иль гибелью грозит, -
Всем овладел он, все изведал он,
То счастьем, то страданьем награжден,
Не зная граней. В бешенстве страстей
Забвенья он искал душе своей.
Средь ураганов сердца презирал
Борьбу стихий он, схватку волн и скал;
Средь исступлений сердца он порой
И господа дерзал равнять с собой;
Раб всех безумств, у крайностей в цепях,
Как явь обрел он в этих диких снах, -
Скрыл он, но проклял сердце, что могло
Не разорваться, хоть и отцвело.
Теперь он в книги устремлял свой взор
(Был книгой человек до этих пор);
Нередко, странным чувством увлечен,
На много дней от всех скрывался он;
Тогда слыхали слуги (хоть зовет
Их редко он) все ночи напролет
Тревожный шаг вдоль темных зал, где в ряд
Портреты предков грубые висят.
Шептали слуги ("чтоб никто не знал")
Что там и голос сверхземной звучал,
Что ("смейся, кто желает") там иной
Мог чудеса подметить в час ночной.
Зачем бы Ларе череп созерцать,
У гроба грешно отнятый опять,
Всегда лежащий близ раскрытых книг,
Чтобы никто в их тайны не проник?
Зачем ему не спать, как все, ночей?
Гнать музыку? Не принимать гостей?
Нечисто все, - да как тут раскусить?
Кой-кто и знал бы... долго говорить!..
К тому ж, кто знает, никогда б не мог
Все выложить... так, - обронить намек...
"Но, захоти он, - о!.." - Так за столом
Вассалы Лары спорили о нем.
Ночь. Искры звезд, сверкая с вышины,
К реке зеркальной сплошь пригвождены.
Такая тишь! Недвижна быстрина,
И все ж, как счастье, вдаль бежит она.
Светил бессмертных горний хоровод
Магически в нее глядит с высот.
Вдоль берега - густых дубов стволы,
Ковры цветов, отрада для пчелы, -
Дитя-Диана их бы заплела,
Их милому б Невинность поднесла.
Река сквозь них вела русло, вия
Блестящие изгибы, как змея,
Такая тишь, такая благодать,
Что призрак бы не мог тут испугать:
Ведь все дурное убегает прочь,
Увидя эту негу, эту ночь!
"Лишь добрым дан столь благодатный миг", -
Подумал Лара и, склоняя лик,
Пошел обратно в замок: он душой
Не мог с такою слиться красотой.
Он вспомнил красоту иной страны,
Где чище небо, ярче блеск луны,
Нежнее ночь, - а сердце, что теперь...
Нет! нет! пусть шторм над ним ревет как
зверь, -
Не дрогнет он! Но этот мир и лад
Насмешки злой вливают в сердце яд!
Вот он вошел в безлюдный зал; за ним
Тень по стенам скользила расписным,
Где кисть еще хранит обличья тех,
Чье все забыто, - и добро и грех.
Преданья смутны. Скрыл угрюмый склеп
Их прах, их скорби - всю игру судеб.
А в летописи пышных десять строк
Дают векам придуманный урок,
И - пусть историк хвалит иль бранит -
Та ложь почти как истина звучит...
Так думал он... Сквозь переплет окна
На плитный пол сиянье льет луна, -
И лепка потолка, и ряд святых,
Что молятся на стеклах расписных,
Как призраки наполнили покой,
Казалось, жили... жизнью сверхземной.
А Лара, с черной гривой, хмурым лбом,
С колеблющимся на ходу пером,
Сам походя на призрак, воплотил
Весь ужас, что исходит из могил.
Вот полночь. Всюду спят. Ночник в углу
Едва-едва одолевает мглу.
В покоях Лары шепот вдруг возник,
Какой-то говор, голос; резкий крик,
Ужасный вопль, - и смолкло сразу. Лишь
Раскаты эха повторяла тишь.
Вскочили все; страх подавляя, - в зал,
Туда, где вопль о помощи взывал.
Бегут с огнем едва зажженных свеч;
В ножнах, с испуга, всякий тащит меч.
Там навзничь, холоден, как мрамор плит,
Бледней луча, что по лицу скользит,
Простерся Лара; меч, полу-в-ножнах,
Как видно, выбил сверхприродный страх
Из рук его, - но видом грозен он,
И вызов на лице напечатлен.
Бесчувствен он, но в очертанье рта
Угроза смертью с ужасом слита:
Отчаявшейся гордости печать,
Стремление убить и проклинать.
Сквозь обморок застылый взор хранит
В спокойствии зловещем прежний вид:
В нем (пусть его подернул тусклый сон)
Гнев гладиатора изображен...
Его несут. Чу: дышит! прошептал!
Румянец темный снова заиграл;
Вновь губы алы; взор блуждает, дик,
И трепет жизни в теле вновь возник,
И странные бегут слова: их звук
Чужд языку, звучащему вокруг.
Они звучны, раздельно могут течь,
Но слугам ясно: то чужая речь.
А тот, к кому стремился их поток,
Не слышал их, да и - увы! - не мог!
Паж подошел; казалось, он один
Усвоил, что промолвил господин,
Но, изменясь в лице, он дал понять,
Что смысл речей не станут открывать
Ни он, ни Лара; и казался он
Всем происшедшим мало удивлен:
Склонясь над Ларой, он заговорил,
И тот язык родным, как видно, был
Ему, - и Лара внемлет нежный тон,
Что отгоняет полный страха сон,
Коль этот сон мог овладеть душой,
Что не нуждалась в муке сверхземной.
Дурной ли сон, иль призрак он видал, -
Он никому о том не рассказал,
Все в сердце скрыв. В измученную грудь
Обычный день вновь силы смог вдохнуть.
Ни врач не нужен был, ни духовник:
Вернулось все - и поступь и язык;
Возобновив занятья прежних дней,
Он не был ни угрюмей, ни грустней;
А если стал ему полночный час
Нерадостен, он это скрыл от глаз
Той страшной ночью потрясенных слуг,
Что не могли свой позабыть испуг:
Они, вдвоем лишь (одному нельзя),
Крадутся, мимо залы той скользя;
Все: звук шагов, стук двери, флага плеск,
Завес шуршанье, старых балок треск,
Деревьев тени, вспорх нетопырей,
Ночная песня ветра у дверей, -
Все их страшит, едва лишь мрак ночной
Сгущается над серою стеной.
Напрасный страх! Зловещей тайны час
Не повторился, и для зорких глаз
Казался Лара все забывшим вдруг, -
Но тем сильнее поражал он слуг.
Как? Он, очнувшись, все забыл? Ни взгляд,
Ни слово, ни движенье не хранят
Тех ощущений? Ничего в нем нет,
Что должен был безумный вызвать бред?
Не сон ли все? Его ли дикий крик
Их разбудил в ужасный этот миг?
Его ли сердце замерло от мук?
Его ли взор в их души влил испуг?
Как мог забыть страдалец обо всем,
Коль те дрожат, кто был тогда при нем?
Иль он безмолвен, ибо сросся с ним
Тот страх, - неизъясним, неизгладим, -
И будет жить в тлетворной тайне той,
Что сгложет душу, скрытая душой?
Нет, с ним не так! Ни следствий, ни причин
В нем зритель не постигнет ни один:
У смертного для дум, для тайн таких
Слова - все слабы; мысли душат их.
В нем было странно разное слито:
Манило это, отвращало то;
Его судьба была темней всего;
Кто порицал, кто восхвалял его,
Но, споря, все в него вперяли взгляд,
И жизнь его узнать был всякий рад.
Кто он? Зачем ворвался он в их круг,
Нося лишь имя, всем известный звук?
Он - враг людей? Но всякий знал о том,
Что он веселым был с весельчаком;
А глянуть ближе, говорят одни,
Улыбка та - насмешке злой сродни:
Смех губы лишь кривил - и застывал,
И никогда во взоре не сиял.
Все ж этот взор и мягким был порой, -
Не с черствой, значит, он рожден душой;
Но тут же он хладел, как бы стыдясь
Той слабости, что в гордость пролилась, -
Не снисходя сомненья разогнать
В тех, кто его боялся уважать.
Он сам терзал то сердце, что в былом
От нежности изнемогало в нем;
На страже скорби, он в душе растил
Лишь ненависть - за то, что так любил.
Все презирал он, что видал вокруг, -
Как если б вынес худшие из мук.
Он странником был в этом мире, он,
Как скорбный дух, сюда был занесен.
Средь черных грез он в бури сам себя
Кидал, случайно лишь не погубя,
И не сгубил - напрасно: сам о том
Жалел он, вспоминая о былом.
Любить способный больше, чем любой,
Кто облик носит на земле - земной,
В мечтах о благе он занесся ввысь,
И в холод зрелый те мечты влились.
Гонясь за тенью, тратил он года
И силы, неценимые тогда;
И вихрь страстей врывался в жизнь его,
В безумье не щадящий ничего;
И гибли чувства лучшие в борьбе
Средь диких дум о яростной судьбе.
Но в гордости он не себя винил,
А лишь Природу, буйство низких сил;
Свои грехи он возлагал на плоть,
Что червь сожрет, душе ж - не побороть.
Добро со злом смешав (какой итог!),
Он в актах воли рад был видеть рок;
Чужд себялюбья мелкого, порой
Он для другого жертвовал собой;
Не долг, не жалость были в этом, нет -
Лишь извращенность мысли, гордый бред,
Что лишь ему все можно, все равно,
Что так другому делать не дано;
Опасный путь: такая страсть могла
Его вовлечь в преступные дела;
Ему равны падение и взлет,
Лишь бы из тех, среди кого живет
И разделять чью долю осужден, -
Добром иль злом мог выделиться он.
Полн отвращенья, дух его больной
Ввыси, над миром, трон поставил свой, -
И холодно он дольний мир следил,
И кровь ровней бежала в недрах жил;
Не знать бы ей, что значит грешный зной,
И вечно течь струею ледяной!
Все ж он с людьми путем обычным шел
И то же делал, те ж беседы вел
И логику не рушил напролом:
Безумен сердцем был он - не умом.
Чужд парадоксам, он своих идей
Не обнажал, чтоб не задеть людей.
Таинственный и замкнутый для глаз,
При нежеланье выйти напоказ,
Он знал искусство (иль рожден был с ним)
Свой образ в душу заронить другим.
Не то, чтобы любовь или вражду,
Все, что назвать нетрудно на ходу,
Внушал он, но, кто раз его видал,
Тот встречи никогда не забывал;
С кем говорил он, - после долго тот
Небрежных слов продумывал полет;
Как? - не понять, - но был неотразим
Для всех он, кто водил беседу с ним;
Он в сложном чувстве воплощал с тех пор
В них образ свой. Пусть краток разговор, -
Но отвращеньем иль влеченьем вмиг
Он в душу (каждый чувствовал) проник.
Для вас он тайна, но уже пути
К вам он сумел (вдруг видите) найти
И овладеть. С самим собой вразрез
К нему вы сохраняли интерес;
С тем обаяньем вам не совладать:
Казалось, - запрещал он забывать!
Шло празднество. Тьма рыцарей и дам -
Вся знать, все богачи - собрались там.
Был зван и Лара; знатен он; почет
Его всегда у Ото в замке ждет.
Весельем потрясен блестящий зал;
Все удалось - и пир, и пышный бал.
Веселый танец мчит красавиц рой,
Слив грацию с гармонией живой;
Жар нежных рук и молодых сердец
В счастливых узах слиты наконец;
При виде их в угрюмых взорах - свет:
Старик припомнит радость юных лет,
И грезит Юность, что с земли она
На крыльях счастья ввысь унесена!
С приязнью их и Лара созерцал;
Коль был он смутен, - значит, взором лгал|
Беззвучно проносившихся пред ним
Красавиц наблюдал он, недвижим,
Став у колонны, руки сжав крестом.
Но странно: он не замечал притом,
Что мрачный взгляд в него вперен в упор:
Он дерзостью бы счел подобный взор.
Но вот - заметил. Незнакомец тот
Его лишь, видно, взором стережет,
Зловещ, настойчив. Обликом - пришлец,
Еще таился он, - но наконец
Скрестились взоры: был допрос в одном
И удивленье гневное в другом.
В глазах у Лары вспыхнул огонек
Неясных подозрений и тревог,
А тот явил в лице тяжелом вдруг
Смятенье чувств, не понятых вокруг.
"Он!" - вскрикнул незнакомец. Этот крик,
Вмиг повторен, во все углы проник.
"Он? Кто же он?" - бежит из уст в уста,
Пока молва не долетает та
До слуха Лары. Вспугнуты сердца
И вскриком, и глазами пришлеца,
Но Лара и не дрогнул; в глуби глаз
Блеск удивленья первого погас;
Он все стоял, оглядывая зал,
Хоть незнакомец глаз не опускал
И вдруг сказал, от смеха дрогнув весь:
"Он! Как он здесь? Что делает он здесь?"
Чрезмерно было, чтобы Лара снес
Столь дерзко угрожающий вопрос.
Чуть сдвинув брови, но невозмутим,
Без вызова, но тоном ледяным
Сказал он дерзкому: "Меня зовут -
Лара. Коль ты с другими равен тут, -
Вниманию, столь вежливому, я
Отвечу, ничего не потая.
Я - Лара. Спрашивай еще, прошу:
Готов ответить, маски не ношу".
"Да? А подумай. Иль вопроса нет,
Что слух пронзит, хоть в сердце есть ответ?
Не узнаешь? Вглядись: ведь, может быть,
Хоть память ты еще не смог сгубить.
Тебе вовек не расплатиться с ней:
Забыть не смеешь до скончанья дней!"
Взор Лары медлил, но узнать не мог
(Иль не хотел); с презреньем Лара вбок
Отвел глаза и головой качнул,
И спину к незнакомцу повернул,
Надменно не ответив ничего, -
Но жестом тот остановил его:
"Лишь слово! Я приказываю: стой!
Ответь, как рыцарь, равному с тобой!
Коль ты таков, как был... Не хмурь бровей:
Раз это ложь, - нетрудно сладить с ней...
Коль ты таков, как был, - презренен ты,
Твой гнусный смех и злобные черты!
Не ты ли тот, кто..."
"Кто бы ни был я,
Но диким обвиненьем речь твоя
Мой слух не тронет. Пусть внимают те,
Кто придает значенье клевете
И побоится сказку ту прервать,
Что ты сумел изящно так начать...
Со столь учтивым гостем я стократ
Хозяина поздравить буду рад".
Тут удивленный Ото произнес:
"Какой бы ни был между вас вопрос, -
Не место здесь решать его и мой
Испортить бал словесною войной.
Коль Эззелин желанием зажжен
Поведать нечто князю Ларе, он
Хоть завтра может (здесь, на стороне -
Где захотят) все разъяснить вполне.
Ручаюсь я: мне Эззелин знаком,
Хоть долго он в краю бродил чужом,
И все успели позабыть о нем.
За Лару я ручаюсь в свой черед:
Порукой доблести - высокий род;
Кровь славных предков не унизит он, -
Исполнит с честью рыцарский закон".
"Пусть завтра, - согласился Эззелин, -
Узнают здесь, что прав из нас - один.
И жизнь, и меч - вот слов моих залог,
Иль пусть в блаженстве мне откажет бог!"
А Лара? - В созерцанье погружен,
Казалось, видел только душу он.
О нем шла речь; все только на него
Глядели средь волненья своего,
А он молчал, и взор - вдали, вдали -
Блуждал, как бы оторван от земли.
Увы! В самозабвении таком
Лишь с мукой вспоминают о былом!
"Да, завтра, завтра", - повторил он вдруг,
И это все, что слышали вокруг.
Бесстрастен оставался он лицом;
Взор яростным не заблистал огнем;
Но досказал той фразы ровный тон,
Что твердое решенье принял он.
Взяв плащ, он окружающим кивнул
И мимо Эззелина прочь шагнул,
С улыбкой встретя взор суровых глаз,
Стремившихся его склонить сейчас;
Не яд в ней был, не гордость та, где гнев
Презрением прикрыт, оцепенев, -
В ней был покой того, кто сознает
Все, что свершит и что перенесет.
Но в том покое чистота ль была,
Иль старый грех, ожесточенность зла?
Увы! Так сходно изъявленье их
Во взорах, жестах и словах людских;
В одних поступках правда нам дана,
Что для души наивной столь темна.
Дав знак пажу, он вышел. Паж привык:
Он жест и слово понимает вмиг.
Лишь он за Ларой прибыл из страны,
Где души солнцем воспламенены;
Для Лары брег покинул он родной,
Послушен долгу, хоть и юн душой;
Как Лара, молчалив, - не по годам,
Сверх должности он предан был и прям.
Хоть местный он и понимал язык,
Но приказанья слышать не привык
На нем; зато как оживлялся вдруг,
Когда ловил родимой речи звук
От господина! Дальних гор родней,
Звучал тут голос близких и друзей,
Кого он кинул, позабыл совсем
Для одного, кто другом был, был всем!
Других подобных нет ни там, ни здесь;
Что ж странного, что к Ларе льнул он весь?
Был строен он, и легкой смуглотой
Лицо подернул солнца луч родной,
Но, их с рожденья нежа, не обжег
Румянцу быстрому подвластных щек.
Но рдел на них не пыл здоровый тот,
Когда кровь сердца радостью цветет, -
То чахлый был огонь таимых мук,
Что, лихорадя, проступают вдруг;
Как с неба взят был пламень глаз больших:
Мысль электричеством сверкала в них,
Хотя ресницы черной бахромой
Смягчали блеск, окутав грустной тьмой;
Все ж гордость в них печали той сильней;
Боль есть, - но не с кем поделиться ей.
Не по годам его чуждался нрав
Мальчишьих шуток, пажеских забав;
На Ларе взор держал часами он,
Все позабыв и весь насторожен;
Отослан, в рощах он один блуждал;
Не спрашивал и кратко отвечал
Прохожим; отдыхал он над ручьем
За книгою на языке чужом;
Он (как и тот, кому служил) был чужд
Приманок взора и сердечных нужд;
Он равнодушен был к дарам земным:
Лишь горький дар - рожденье - принят им.
Коль он любил - то Лару; но скромна
Была любовь: в одних делах видна,
В готовности безмолвной - угадать
Все то, что Лара мог бы приказать;
Но он, служа, был сдержан, горд и сух:
Упреков бы не снес глубокий дух;
Трудясь ретивей всех наемных рук,
Он господином выглядел меж слуг;
Казалось, он до службы снисходил
И не для денег преданно служил.
Была его работа нетрудна:
Меч принести, поправить стремена,
Настроить лютню или, в добрый миг,
Вслух почитать из древних чуждых книг;
К той челяди, что наполняла дом,
Нет ни презренья, ни вниманья в нем,
Но лишь простая сдержанность, в какой -
Отсутствие симпатии с толпой.
Хоть он и паж и темен род его,
Лишь Лару признавал он одного;
Глядел он знатным, - грубого труда
На нем не сохранилось ни следа;
Лицо - румянцем, руки - белизной,
Казалось, выдавали пол иной,
Когда б не платье и не странный взгляд,
Что не по-женски страстен, и крылат,
И необуздан: южный зной и пыл
Не хрупкий стан, а взор тот напоил;
В словах той необузданности нет,
И лишь в глазах - ее горячий след.
Он звался Калед. Слух был, что он знал
Иное имя средь родимых скал;
Все замечали, что нередко он
Не шел на зов, но, если повторен
Был этот, видно, непривычный звук,
Он вскакивал, как бы все вспомня вдруг.
Но если Лара звал, тогда, спеша,
Все пробуждалось: слух, глаза, душа...
Он пышный зал оглядывал, - и взор
Подметил вдруг толпу потрясший спор.
Когда, стеснясь, дивились храбрецу,
Что столь спокоен был, лицом к лицу
С противником, и дерзкий снес намек,
Забыв о чести, - Калед изнемог,
Волнуясь весь и чувствуя вдвойне;
Все губы в пепле, все лицо в огне,
На лбу, сердечной порожден тоской,
Пот проступил росою ледяной, -
Знак, что в груди кипенье чувств и мук,
В какие вникнуть ум боится вдруг.
Да, в миг иной мы как во сне живем
И действуем, осмыслив лишь потом.
Пажу тех мук довольно было, чтоб
Сковать уста, сжечь агонией лоб.
Он уловил, на дерзкого глядя,
Как Лара улыбнулся отходя;
Лицо пажа переменилось вмиг,
Как будто он улыбки смысл постиг;
Припомнил все, прочел он больше в ней,
Чем в Ларе смог подметить круг гостей;
За господином он скользнул своим,
И зал без них как будто стал пустым:
Все так вперяли в Лару острый взор,
Так чутко все переживали спор,
Что, - лишь качнулся черной тенью он
Под факелами по стволам колонн, -
У всех быстрей забился пульс, и грудь,
Как бы стряхнув кошмар, смогла вздохнуть;
Нам даже бред осилить тяжело:
Реальному всего роднее - зло.
Они ушли, но Эззелин стоит,
Задумчивый храня и властный вид;
Но через час рукою он послал
Привет свой Ото и покинул зал.
Толпа ушла, пирующие спят;
Рад скромный гость, хозяин щедрый рад
Лечь на свою всегдашнюю кровать,
Где радость спит, а горе жаждет спать;
Где человек, измученный борьбой,
Бежит от жизни в сладостный покой,
Где нет коварства, злобы и любви,
Где честолюбье не бурлит в крови.
Крылом забвенья жадный взор прикрыт,
И полужизнь как бы в гробу лежит.
Как ложе сна удачней назовут?
Гробница ночи, мировой приют,
Где мощь и слабость, чистота и грех
Простерлись навзничь, в наготе, у всех.
Как сладко хоть бы миг дышать без дум!
Но вновь страх смерти утром гложет ум;
Пусть жизнь полна скорбей, - нам страшен он,
Тот, лучший, снов почти лишенный сон!
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Ночь тает; мгла, по склонам гор паря,
В лучах исчезла; будит мир Заря.
Еще один прибавлен день к былым,
И человек стал к смерти ближе с ним;
Но мощная Природа вся цветет:
Прах жизнью полн и солнцем - небосвод,
В цветах долины, пышен блеск лучей,
Целебен ветер, дивно свеж ручей.
Бессмертный человек! На бытие
Гляди, ликуя, и кричи: "Мое!"
Гляди, пока глядится: день придет,
И мир твоим никто не назовет,
И кто б ни плакал - прах бездушный твой
Земля и небо не почтят слезой,
Листка не свеют, тучки не совьют,
Ни вздохом ветерка не помянут
Тебя ль, другого ль. Червь лишь будет сыт
И жалким прахом землю удобрит...
Вот утро, вот и полдень. К Ото в зал
Вся знать собралась, все, кого он звал;
Настал тот час, когда, как приговор,
Падут на Лару слава иль позор;
Здесь Эззелин, желая обвинять,
Все без утайки должен рассказать:
Он клялся в том! И с Лары взят обет
С ним рядом стать, - пусть судят бог и свет.
Что ж нет его? Коль обвиняет он, -
Не слишком долго ль длит он сладкий сон?
Срок наступил, и Лара, терпелив,
Спокойно ждет, холодный взор склонив.
Где ж Эззелин? Давно уж время! Вновь
Раздался ропот; Ото хмурит бровь.
"К чему сомненья? Если жив мой друг,
Порукой - честь, что он придет в наш круг.
Кров, где он спал, - в долине меж твоих
Земель, высокий Лара, и моих.
Таким бы гостем мой гордился дом,
И сам он отдых не презрел бы в нем,
Но, чтобы доказательства собрать,
Уехал он, не мог заночевать.
Я вновь ручаюсь за него, и сам
За честь его ответ, коль нужно, дам".
Он смолк. Но Лара возразил:
"Я здесь,
Тобою зван, чтоб чутким ухом весь
Тот злостный вздор прослушать до конца,
Что и вчера б не снес от пришлеца,
Когда б не счел его безумцем я
Или врагом, презренным, как змея.
Мне он неведом, а меня он знать
Мог в тех краях... но не к чему болтать...
Зови ж сюда лгуна иль за него
Меч подыми противу моего!"
Надменный Ото, покраснев, швырнул
Перчатку на пол; меч его сверкнул;
"Последнее мне нравится. Без слов
За друга я держать ответ готов!"
С лицом все так же бледным, так же тих,
Хоть смерть грозила одному из них,
С недрогнувшей небрежною рукой, -
Знак, что ему давно привычен бой, -
Со взором беспощадным - свой клинок
Мгновенно Лара из ножон извлек.
Напрасно гости устремились к ним:
Во гневе Ото был неукротим;
Он сыплет оскорбленьями; лишь меч
Столь яростную оправдает речь!
Был краток бой. Грудь - слепо, сгоряча -
Подставил Ото под удар меча.
В крови, приемом ловким поражен,
Хоть и не насмерть ранен, рухнул он:
"Моли о жизни!" - Он молчит. Едва ль
С кровавых плит ему позволит сталь
Подняться, ибо взор заволокла
У Лары демоническая мгла.
Свой меч занес он яростней, чем в миг
Когда над ним враждебный меч возник,
Он был тогда искусен, зорок, строг, -
Теперь же бешенства сдержать не смог;
Он так кипел, безжалостен и яр,
Что, - лишь метнулись отвратить удар, -
Свой меч на тех он устремить хотел,
Кто защищать сраженного поспел.
Но, вдруг подумав, он сдержал порыв
И, острый взор на Ото устремив,
Как будто проклинал бесплодный бой,
Где враг повержен, но лежит - живой;
Как будто час хотел провидеть тот,
Как он во гроб от раны той сойдет.
Был поднят Ото, весь в крови. Кругом
Шум, беготня запрещены врачом.
В соседнем зале все сошлись, а он,
Внезапный победитель, вышел вон,
Надменно, средь молчанья своего
Как бы не замечая никого.
Сев на коня, домой он держит путь,
Не снизойдя хоть взор назад метнуть.
Но где же он, тот метеор ночной,
Что угрожал и вдруг исчез с зарей?
Где ж Эззелин? Он был, и скрылся он,
И след его малейший утаен.
Оставив Ото ночью, все ж пути
Привычного не мог он не найти
И заблудиться; дом был близок, - но
Там нет его. Уж рассвело давно,
В тревоге все, все ищут хоть бы след;
Одно открыто: Эззелина нет.
Конь - тот в конюшне, только пуст покой.
Хозяин и друзья полны тоской;
Их розыски ведутся вдоль пути,
Всем страшно там знак грабежа найти.
Но знаков нет: ни крови на листах,
Ни лоскутов плаща в густых кустах;
Трава не смята телом иль борьбой
(А страшный след всегда храним травой);
Кровавых пальцев там молчит рассказ, -
Когда рука, почуя смертный час,
В конвульсиях, бороться перестав,
Дерет ногтями стебли нежных трав.
Будь там убийство, - выдала б трава;
Нет ничего; надежда не мертва.
Но темный слух уже вкруг Лары есть;
Его - в сомненьях странных - меркнет честь.
При встрече с ним все умолкают вмиг
И ждут, чтоб скрылся этот жуткий лик:
Тогда опять все шепчутся, дивясь,
Догадками ужасными делясь.
Проходят дни. Встал Ото. Он здоров, -
Лишь гордость мучит; к мести он готов;
Он Ларе враг и друг всем тем, кому
Беду накликать хочется тому.
Он требует, чтоб местный суд решил, -
Не Лара ль Эззелина устранил?
Кто Эззелина здесь бояться мог?
Кому бы честь он гибелью сберег,
Как не тому, кого он обвинял
И погубил бы, если б все сказал?
Всеобщий ропот все растет: слепа.
До тайн охоча жадная толпа.
Кто Ларе друг? Кому внушает он
Доверье? Кто к нему расположен?
Он бешен и неукротим притом;
Он, как никто, орудует мечом.
Где ж обучился он, как не в боях?
Где стал он лют, чтоб все питали страх?
Ведь в нем не тот взрывающийся пыл,
Что словом вызвал, словом погасил;
В нем эта лютость, сердца зрелый плод,
Где состраданье места не найдет;
Лишь полновластье, пресыщенье им
Безжалостность дают сердцам таким...
Все это (люди склонны видеть зло,
Добра не замечая) подняло
Вкруг Лары бурю, нужную врагам;
Ее опасность ощутил он сам;
Его к ответу вновь зовет пришлец,
Вновь травит он, - живой или мертвец!
В том крае недоволен был народ;
Все тирании проклинали гнет,
Там деспотов - без счета, и в закон
Их произвол свирепый возведен.
Ряд внешних войн, междоусобиц ряд
В стране кровавый создали уклад:
Лишь повод будь, - и разом вспыхнуть рад
Пожар всеобщий; в буре смут - вокруг
Нейтральных нет, есть только враг иль друг.
Всяк у себя был в замке суверен;
Народ - с проклятьем - не вставал с колеи.
И Ларе много завещал отец
Небрежных рук, тоскующих сердец,
Но, странствуя, злодействам здешним чужд,
Не отягчал он податей и нужд,
Теперь же, облегчив их, всякий страх
У подданных он истребил в сердцах.
Боялась только дворня, но скорей
Не за себя, а за него. У ней
Он слыл несчастным (хоть сперва она
Была недобро предубеждена):
Коль он не спит, коль он безмолвно строг, -
То болен он, как все, кто одинок.
Хоть мрачностью покои он гнетет, -
Для всех открыт в старинный замок вход:
Там утешенье находил любой,
Беда встречалась с чуткою душой.
Горд Лара был и презирал вельмож,
Но бедный брат к нему всегда был вхож;
Без лишних слов он всем давал приют,
И никогда обид не видел люд.
Крестьяне день за днем, со всей земли,
Все новые, к нему в вассалы шли.
В нем проявлялся щедрый господин
Вдвойне с тех пор, как сгинул Эззелин.
Быть может, он боялся в эти дни
От графа Ото хитрой западни.
Но, так иль нет, он смог пленить народ
В ущерб всей знати. Если в том - расчет,
То мудрый: Лара всем внушил сердцам
Таким свой образ, как задумал сам.
Всем тем, кого сеньор с полей сгонял,
Без долгих просьб он кров предоставлял;
Из-за него не плакал селянин;
Роптал на долю вряд ли раб один;
С ним старый скряга был спокоен; с ним
Бедняк за бедность не бывал язвим;
Наградами к себе он юных влек,
Суля еще, пока уж за порог
Им поздно было; злобе он сулил -
В дни возмущенья - мести сладкий пыл;
Любви, что гибла средь сословных уз,
Он с бою взятый обещал союз.
Созрело все, - и рабство он готов
Изгнать из жизни, если не из слов.
И миг настал. В тот день, лелея месть,
Сбирался Ото с Ларой счеты свесть.
Призыв на суд преступника застал
Средь тысяч рук, с которых он сорвал
Оковы рабства: прежний крепостной,
Доварясь небу, землю звал на бой.
Да, Лара крепостных освободил!
Рыть землю им, но только для могил
Мучителям! Вот боевой их клич:
Отметить за зло и прав своих достичь.
Свобода! Вера! Месть! - любым из слов
В резню нетрудно повести бойцов;
Довольно ловкой фразы, - и кругом
Пирует смерть и сыты волк с червем!
В стране той власть присвоил феодал;
Монарх был юн, почти не управлял;
Их ненавидел подневольный люд;
Удобный час для разжиганья смут!
Был нужен вождь. Вождя народ сыскал
В том, кто себя с его борьбой связал,
Кто был, себя спасая, принужден
Стать во главе одной из двух сторон.
От всех, кто быть ему бы другом мог,
Отрезал Лару некий тайный рок.
Всех бед он ждал с тех пор, как Эззелин
Исчез, - но быть он не хотел один:
Желая скрыть (какая б ни была
Тому причина) все свои дела
За годы странствий, - он, примкнув к другим,
Был все же долее неуязвим.
В его груди давно застыл покой,
Давно в ней стих былых страстей прибой.
Но, все смутив, вновь случай или рок
Его путем трагическим повлек,
Опять страстей в нем разразился взрыв,
Его таким, как прежде, воскресив.
Что жизнь ему? Что имя? Тем сильней
Он был в игре отчаянной своей.
Для всех он ненавистным мнил себя
И рад был гибнуть, но - врагов губя.
Что для него освобожденный раб?
Чтоб сильных смять, повел он тех, кто слаб.
В берлоге темной он обрел покой,
Но вновь облавой окружен людской;
Привычный к травле, он попал в загон:
Его убьют, - не будет пойман он,
Горд, хладен, нечестолюбив, - пока
Жизнь только созерцал он свысока,
Но, на арену вызван, стал бойцом,
Стал мятежу невиданным вождем.
Вся стать его явила буйство сил:
Во взоре - гладиатор проступил.
Об ужасах к чему твердить нам вновь?
О том, что коршун сыт, что льется кровь?
О переменном счастье боевом?
О силе, все крушащей напролом?
О гари сел, о прахе стен? Она
Была, как все другие, - та война.
Лишь яростью она пылала вся,
Безудержьем раскаянье гася;
Оглохла Жалость, ни к чему мольбы, -
И гибнет пленник на полях борьбы;
Одним ожесточеньем полон тот,
Кто, хоть на время, верх в боях возьмет;
В обоих станах жаждут жертв, но их
Все мало им: так много есть живых.
Тушить уж поздно гибельный пожар;
Страну терзает Голод; дик и яр,
Пылает факел Смерти, и Резня
Кидает смех, на жертвы взор клоня.
Внезапным взрывом, опьянившим всех,
Дружинам Лары первый дан успех;
Но он же стал зерном дальнейших бед:
Лишь в храбрости найдя залог побед,
Бойцы уже не слушают вождя,
Слепой толпою на врагов идя.
Разрозненные шайки их, как рок,
Пыл грабежа и мщения повлек.
Бесплодно Лара силится один
Унять неистовства своих дружин,
Бесплодно ищет буйство их смирить, -
Кто пламя вздул, тому не погасить;
Лишь ловкий враг пресек бы их подъем,
Учтя разброд и безрассудство в нем.
Отход обманный и налет ночной,
Дневные стычки, нерешенный бой,
Неявка подкрепленья в должный час,
Бивак под ливнем, - не смыкая глаз, -
Насмешка стен над пылом храбрецов,
Над выдержкой обманутых бойцов, -
Все это - непредвиденно! Они -
Как ветераны в боевые дни;
Но каждый час лишения терпеть?
Нет! лучше в схватке, сразу, умереть!
А голод мучит, лихорадка жнет
Ряды бойцов; уже восторг не тот;
Отчаянье растет за мигом миг;
Один лишь Лара духом не поник.
Но тает круг ему послушных: он
Взамену тысяч - кучкой окружен -
Отборнейших, но плакать им пора
О дисциплине, презренной вчера.
Надежда есть: граница невдали, -
Туда уйти от смут родной земли
И унести с собой в чужую даль,
Изгоев гнев, отверженцев печаль!
Расстаться трудно с родиной своей,
Но умереть иль стать рабом - трудней.
Так, решено! Идут. Готова ночь
Своим светилом бегству их помочь
Бесфакельному, - нежный свет вия
По глади пограничного ручья,
Они глядят: не берег ли? Назад!
Вдоль рубежа - враги, за рядом ряд.
Бежать, вернуться? - но в тылу у них
Знамена Ото, отсвет копий злых!
То не пастушьи ль на горах огни?
Нет: слишком ярки! Не скользнуть в тени.
Надежды нет: окружены. Но вновь
Враг дорого заплатит им за кровь!
Остановились - дух перевести.
Здесь встретить бой иль напролом идти?
Неважно. Но ударом по врагу,
Что преградил им путь на берегу,
Иные бы прорвали вражий стан,
Ушли бы, - как ни дерзок этот план.
"Мы - нападем! Атаки трусы ждут
И, как награду, только смерть найдут!"
Поводья сжаты, сталь сверкнула враз:
Отвага их опередит приказ,
Хотя со словом Лары боевым
Лишь голос смерти прозвучит иным!
Он вынул меч. Его спокоен вид;
В нем, явно, не отчаянье сквозит:
В нем холод, что и храбрым не под стать,
Кто человеку могут сострадать...
Взор пал на Каледа: все рядом он,
В нем всякий страх любовью побежден;
Должно быть, сумрак лунной ночи лег
Невиданною бледностью вдоль щек,
Иль мертвенный являл, оттенок тот,
Что в сердце верность, а не страх, живет.
И Лара понял. Руку тронул, - в ней
И в этот час пульс бился не сильней;
Недвижны губы и спокойна грудь;
Лишь взор внушал: "У нас - единый путь!
Отряд погибнет, убегут друзья, -
Но с жизнью лишь тебя оставлю я!"
Команда прозвучала. Тесный строй
В ряды врага ворвался. Грянул бой.
Покорны кони шпорам. Звон мечей
И - в быстрой стали - отблески лучей.
Их мужеством восполнено число;
Отчаянье на стойкость налегло;
Смешалась с кровью быстрая волна.
И до зари была красна она.
Ведя, бодря, везде являясь вдруг,
Где враг теснит или слабеет друг,
Рубился Лара, хоть уже терял
Надежды те, что сам другим внушал.
Все знали: бегство бесполезно. Тот,
Кто дрогнул, снова кинулся вперед,
С надеждою воскресшею глядя,
Как враг бежит под натиском вождя:
То окружен своими, то один,
Врезался Лара в строй чужих дружин
Или скликал своих... Проложен путь? -
Да, кажется! Он руку вздел - махнуть,
Дать знак! - Но что пернатый шлем поник?
Стрела взвилась и грудь пронзила вмиг!
Жест роковой удару бок открыл,
И гордый знак оборван Смертью был.
Победный возглас замер на губах;
Безжизненно упал победный взмах;
Еще рука сжимает рукоять,
Хоть левая, не в силах управлять,
Роняет повод. Паж перехватил
И Лару, без сознания и сил
Припавшего к луке, стремит вперед:
Быть может, конь из боя унесет.
А бой кипит, и все склубились так,
Что о сраженном и не помнит враг.
День видит смерть и агонию. Вкруг -
Без шлемов головы, клоки кольчуг;
Простерся конь среди кровавых трав,
Подпругу смертным вздохом разорвав;
А рядом тот не вовсе охладел,
Кто шпорою и поводом владел.
Иной упал вблизи ручья, а тот
Журчит, дразня сожженный жаждой рот.
Любой - палящей жаждою объят,
Кто обречен погибнуть как солдат,
И тщетно губы молят об одной
Предсмертной капле - охладить их зной!
В порыве конвульсивном ног и рук
Иной прополз чрез обагренный луг,
Остаток сил истратив, - и достиг,
И над волной, чтобы испить, поник;
Он ловит свежесть, блеск ее и свет...
Чего ж он медлит?.. Жажды больше нет!
Она исчезла - неутолена;
Та агония - кончилась она!
Под липою, вдали от битвы той,
В которой был вождем он и душой,
Сраженный воин, чуть дыша, лежал:
То Лара кровью - жизнью истекал.
С ним Калед был, один лишь Калед. Он,
Став на колени, к ране преклонен,
Платком сдержать пытался алый сок,
Что с каждым вздрогом все темнее тек.
Дыханье стало реже; кровь густой
Сочилась каплей, - столь же роковой.
Слов нет, - и Лара жестом знать дает,
Что боль сильнее от его забот.
Ему сжав руку из последних сил,
Улыбкой грустной он благодарил
Пажа, кто все забыл, - и страх и плен,
И влажный лоб лишь видит у колен,
Да бледный лик, да взор, одетый мглой,
Где для него вмещен весь свет земной.
По полю рыщет вражеский обход:
Что им триумф, коль Лара ускользнет?
Он здесь! Схватить? Бесцельно: вождь сражен.
И все ж глядит на них с презреньем он, -
Тем примирясь с печальною судьбой,
Коль смерть от злобы защитит земной.
Подъехал Ото, спрыгнул и глядит,
Как враг, его повергший, сам лежит;
Спросил: что с ним. Тот промолчал и взор
Отвел, как бы забыв его, в простор,
И Каледа позвал. Беседа их
Слышна, но непонятна для других.
Он говорит на языке чужом,
Что странно ожил перед смертью в нем.
Шла речь о прошлом, - о каком? - В тот миг
Один лишь Калед тайный смысл постиг;
Он отвечал беззвучно, а кругом -
Стояли в изумлении немом:
Казалось, даже в этот час они
Забыли все, былые вспомня дни,
И обсуждают свой особый рок,
Чью тайну разгадать никто не мог.
Чуть слышный, длился разговор; лишь тон
Давал понять, насколько важен он;
Прерывно голос Каледа звучал;
Казалось, он, не Лара, умирал:
Столь слаб, невнятен, столь исполнен мук
С недвижных бледных губ срывался звук;
Но голос Лары все признать могли б,
Пока в него не влился смертный хрип.
Но что прочесть в его лице? Оно
Бесстрастно было, твердо и темно;
Лишь агонию ощутив, дрожа,
Он нежным взором подарил пажа.
Когда же тот и отвечать не мог,
То Лара показал вдруг на Восток;
То ль он ввыси дневной завидел луч
(В тот миг пробилось солнце из-за туч);
То ль случай был; то ль внутренним очам
Предстало нечто, виденное там.
Казалось, паж не понял, - глянул вбок,
Как если б ненавидел он Восток
И блеск дневной, и отвернулся прочь -
Глядеть, как Лару облекала ночь.
Тот был в сознанье, - лучше б, коль не так:
Крест кто-то поднял, всепрощенья знак,
И четки Ларе протянул, спеша, -
Которых жаждет в смертный час душа, -
Но тот не мог (прости ему господь!)
Презрительной усмешки побороть.
И Калед молча, не спуская глаз
С черт Лары, где последний просвет гас,
Вдруг исказись, отбросил, не отвел,
От умиравшего святой символ, -
Как если б тот ему смутил покой:
Пути не знал он к жизни сверхземной,
Не знал, что уготовается та
Лишь твердо верующим во Христа.
Со свистом дышит грудь, напряжена;
Взор темная покрыла пелена;
Свело все тело, и - уже мертва -
С колен пажа скатилась голова.
Тот руку, Ларой сжатую, кладет
На грудь: не бьется сердце. Но он ждет,
В рукопожатье хладном, вновь и вновь,
Он трепет ловит, но: застыла кровь!
"Нет, бьется!" - Нет, безумец: видит взгляд
Лишь то, что было Ларой миг назад.
Все смотрит Калед, - будто не потух
В том прахе пламень, не умчался дух.
Кто возле был, прервали тот столбняк, -
Но с тела взор он не сведет никак;
Его ведут с того лужка, куда
Он снес его, кто был живым тогда;
Ом видит, как (прах к праху!) милый лик
К земле, а не к его груди, приник.
Но он на труп не кинулся, не рвал
Своих кудрей блестящих, - он стоял,
Он силился стоять, глядеть, - но вдруг
Упал, как тот, столь им любимый друг.
Да, - он любил! И, может быть, вовек
Не мог любить столь страстно человек!..
В час испытаний разоблачена
Была и тайна, хоть ясна она:
Пажа приводят в чувство, расстегнуть
Спешат колет, и - женская там грудь!
Очнувшись, паж, не покраснев, глядит:
Что для нее теперь и Честь, и Стыд?
Не в склепе предков гордый Лара спит:
Там, где погиб, глубоко он зарыт.
Тих сон его под гробовым холмом
И без молитв, без мрамора на нем.
Оплакан он лишь той, чья скорбь сильней,
Чем скорбь народов о судьбе вождей.
Напрасен был устроенный допрос:
Она молчала, не боясь угроз,
Вплоть до конца, скрыв - где и почему
Все отдала столь мрачному, - тому...
За что он ею был любим? - Глупец!
Любовь сама растет в глуби сердец,
Вне воли! - С ней мог быть он добр. Порой
Суровый дух - глубок, и пред толпой
Умеет скрыть любовь; не различит
Ее насмешник, если тот - молчит!..
Нужна была особенная связь,
Чтоб с Ларой так ее душа сплелась.
Но скрыта повесть, и погибла та,
Чьи все могли бы рассказать уста.
Земле был предан Лара; мощный стан,
Помимо той, смертельной, - многих ран,
Давно заживших, след хранил; они
Нанесены в иные были дни.
Где б ни провел он лето жизни, - там
Ее он, видно, посвящал боям, -
И шрамов ряд, ни в честь ему, ни в стыд,
О пролитой лишь крови говорит.
А Эззелин, кто все открыть бы мог,
Исчез в ту ночь, найдя свой, видно, рок.
В ту ночь (как слышал некий селянин)
Шел по долине крепостной один.
Уже боролся с Цинтией Восток,
Туман скрывал ее ущербный рог;
Тот крепостной шел в лес - сухих ветвей
Набрать, продать и накормить детей;
Брел вдоль реки он, чья сечет дуга
Владенья Лары и его врага.
Раздался стук копыт; из темных чащ
Вдруг всадник вылетел (укрыто в плащ,
Свисало что-то со спины коня),
Лицо он прятал, голову клоня.
Так мчался - ночью - и в лесу глухом!
И, заподозря злодеянье в том,
За всадником следить стал крепостной.
Тот осадил коня перед рекой,
Сошел, снял кладь, не сдернув пелены,
Влез на утес и сбросил с крутизны.
Помедля, он вгляделся и назад,
Как будто озираясь, кинул взгляд;
Потом пошел вниз по реке, чья гладь
Порой злодейства может обличать.
Вдруг, вздрогнув, стал он; нагромождены
Там были зимним ливнем валуны;
Крупнейшие он начал выбирать
И, видно, целясь, их в поток швырять.
А крепостной подкрался и за ним
Все наблюдал, сам затаясь, незрим.
Вдруг - точно грудь всплыла из-под воды,
Блеснув с колета очерком звезды, -
Но тело он едва приметить мог,
Как тяжкий камень вниз его увлек.
И вновь оно всплыло и, вдруг волну
Окрася в пурпур, вмиг пошло ко дну.
А всадник все стоял и ждал, пока
Последний круг изгладила река,
Потом вернулся, прыгнул на коня
И прочь помчался, шпорами звеня.
Под маской был он, а у мертвеца
Крестьянин, в страхе, не видал лица;
И если впрямь была на нем звезда,
То этот знак, любимый в те года,
И Эззелина украшал, горя,
В ночь, за которой та пришла заря.
Коль то был он, - прими его, господь!
В морскую глубь его умчало плоть,
Но веру Милосердие хранит
В то, что он был не Ларою убит.
Исчезли - Калед, Лара, Эззелин;
Надгробья не дождался ни один!
Кто Каледа прогнать оттуда б мог,
Где пролил кровь ее погибший бог?
Сломило горе в ней надменный дух.
Скупа на слезы, не рыдая вслух, -
Она взвивалась, если гнали с той
Земли, где спал он, - мнилось ей, - живой:
Тогда пылал ее зловещий взгляд
Как бы у львицы, утерявшей львят.
Когда же быть там не мешали ей, -
Она вела беседы средь теней:
Их скорбный мозг рождает в забытьи,
Чтоб поверять им жалобы свои.
Она под липою садилась той,
Где ей в колени пал он головой, -
И, в той же позе, вспоминала вновь
Его глаза, слова, пожатье, кровь.
Она остригла волны черных кос,
Но сберегла, и часто прядь волос
На землю клала, нежно поводя, -
Как бы на рану призрака кладя.
Звала, - и отвечала за него;
То, вдруг вскочив, владыку своего
Бежать молила: злобный призрак ей
Являлся; вновь садилась у корней,
Лицом худым склонясь к худой реке;
То знаки вдруг чертила на песке...
Так жить нельзя...
С любимым спит она.
Все тайна в ней, - но верность всем видна.
КОММЕНТАРИИ
Поэма была закончена 14 мая 1814 г. Издана 6 августа 1814г.
Песнь первая
В доменах Лары празднует народ; // Почти забыт рабами ленный гнет...-
Домены - в эпоху феодализма земельные владения крупного сеньора. Ленный гнет
- обязательства перед владельцем домена (денежные, натуральные и воинские
повинности), которые несли его подчиненные.
Песнь вторая
Уже боролся с Цинтией Восток...- Цинтия - божество луны.
Обращений с начала месяца: 345, Last-modified: Fri, 29 Mar 2002 21:35:00 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Корсар
Повесть
Перевод Г. Шенгели
Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
I suoi pensieri in lui dormir non ponno.
Тasso. "Gerusalemme Liberata",
canto X. {*}
{* Его тревоги в нем уснуть не могут. Тассоо. "Освобожденный
Иерусалим", песнь X.}
ТОМАСУ МУРУ, ЭСКВАЙРУ
Дорогой Мур, посвящаю вам это произведение, последнее, которым я
обременю терпение публики и вашу снисходительность, замолкая на несколько
лет. Поверьте, что я с восторгом пользуюсь случаем украсить мои страницы
именем, столь прославленным как твердостью политических принципов его
носителя, так и общепризнанными многообразными талантами его. Поскольку
Ирландия числит вас в рядах испытаннейших своих патриотов и чтит вас,
бесспорно, первым из своих бардов, а Британия повторяет и подтверждает эту
оценку, - позвольте тому, кто считает потерянными годы, предшествовавшие
знакомству с вами, присоединить скромное, но искреннее свидетельство дружбы
к голосу нескольких народов. Это по крайней мере докажет вам, что я не забыл
радости общения с вами и не отказался от надежды возобновить его, когда ваш
досуг и ваше желание побудят вас вознаградить друзей за слишком долгую
разлуку с вами. Ваши друзья говорят, - и я уверен в этом, - что вы заняты
созданием поэмы, действие которой происходит на Востоке; никто не мог бы
сделать это лучше вас. Там вы должны найти несчастия вашей родины, пламенное
и пышное воображение ее сынов, красоту и чувствительность ее дочерей; когда
Коллинз дал своим ирландским эклогам название "восточных", он сам не знал,
насколько верно было, хотя бы отчасти, его сопоставление. Ваша фантазия
создает более горячее солнце, менее мглистое небо; но вы обладаете
непосредственностью, нежностью и своеобразием, оправдывающими ваши
притязания на восточное происхождение, которое вы один доказываете
убедительнее, чем все археологи вашей страны.
Нельзя ли прибавить мне несколько слов о предмете, о котором, как
принято всеми думать, говорят обычно пространно и скучно, - о себе? Я много
писал вполне достаточно печатал, чтобы оправдать и более долгое молчание,
чем то, которое предстоит мне; во всяком случае я намерен в течение
нескольких ближайших лет не испытывать терпения "богов, людей, столбцов
журнальных". Для настоящего произведения я избрал не самый трудный, но, быть
может, самый свойственный нашему языку стихотворный размер - наше прекрасное
старое, ныне находящееся в пренебрежении, героическое двустишие. Спенсерова
строфа, возможно слишком медлительна и торжественна для повествования, хотя,
должен признаться, она наиболее приятна моему слуху. Скотт - единственный в
нашем поколении, кто смог полностью восторжествовать над роковой легкостью
восьмисложного стиха, и это далеко не маловажная победа его плодовитого и
мощного дарования. В области белого стиха Мильтон, Томсон и наши драматурги
сверкают, как маяки над пучиной, но и убеждают нас в существовании
бесплодных и опасных скал; на которых они воздвигнуты. Героическое двустишие
конечно, не очень популярная строфа, но так как я никогда не избирал тех или
других размеров, чтобы угодить вкусам читателя, то и теперь вправе
отказаться от любого из них без всяких излишних объяснений и еще раз сделать
опыт со стихом, которым я до сих пор не написал ничего, кроме произведений,
о напечатании которых я не перестаю и не перестану сожалеть.
Что касается самой этой повести и моих повестей вообще, - я был бы рад,
если б мог изобразить моих героев более совершенными и привлекательными,
потому что критика высказывалась преимущественно об их характерах и делала
меня ответственным за их деяния и свойства, как будто последние были моими
личными. Что ж - пусть: если я впал в мрачное тщеславие и стал "изображать
себя", то изображение, по-видимому, верно, поскольку непривлекательно; если
же нет - пускай знающие меня судят о сродстве; а не знающих я не считаю
нужным разубеждать. У меня нет особенного желания, чтобы кто-либо, за
исключением моих знакомых, считал автора лучше созданий его фантазии. Но все
же, должен признаться, меня слегка удивило и даже позабавило весьма странное
отношение ко мне критики, поскольку я вижу, что многие поэты (бесспорно,
более достойные, чем я) пользуются прекрасной репутацией и никем не
заподозрены в близости к ошибкам их героев, которые часто ничуть не более
нравственны, чем мой Гяур, или же... но нет: я должен признать, что
Чайльд-Гарольд - в высшей степени отталкивающая личность; что же касается
его прототипа, пусть, кто хочет, забавляется подыскиванием для него любого
лица. Если бы тем не менее был смысл произвести хорошее впечатление, то
огромную услугу оказал бы мне тот человек, который приводит в восхищение как
своих читателей, так и своих друзей, тот поэт, кто признан всеми кружками и
является кумиром своего, - если бы он позволил мне здесь и всюду подписаться
его вернейшим,
признательным
и покорным слугою, -
Байроном.
2 января 1814
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
...nessun maggior dolore,
Che ricordarsi dei tempo felice
Nella miseria...
Dante. Inferno, v. 121. {*}
{* ......нет большей скорби,
Чем вспоминать о времени счастливом
Среди несчастий...
Данте. Ад.}
"Наш вольный дух вьет вольный свой полет
Над радостною ширью синих вод:
Везде, где ветры пенный вал ведут, -
Владенья наши, дом наш и приют.
Вот наше царство, нет ему границ;
Наш флаг - наш скипетр - всех склоняет ниц.
Досуг и труд, сменяясь в буйстве дней,
Нас одаряют радостью своей.
О, кто поймет? Не раб ли жалких нег,
Кто весь дрожит, волны завидя бег?
Не паразит ли, чей развратный дух
Покоем сыт и к зову счастья глух?
Кто, кроме смелых, чья душа поет
И сердце пляшет над простором вод,
Поймет восторг и пьяный пульс бродяг,
Что без дорог несут в морях свой флаг?
То чувство ищет схватки и борьбы:
Нам - упоенье, где дрожат рабы;
Нам любо там, где трус, полуживой,
Теряет ум, и чудной полнотой
Тогда живут в нас тело и душа,
Надеждою и мужеством дыша.
Что смерть? покой, хоть глубже сон и мрак,
Она ль страшна, коль рядом гибнет враг?
Готовы к ней, _жизнь жизни_ мы берем,
А смерть одна - в болезни ль, под мечом;
Пусть ползают привыкшие страдать,
Из года в год цепляясь за кровать;
Полумертва, пусть никнет голова;
Наш смертный одр - зеленая трава;
За вздохом вздох пусть гаснет жизнь у них;
У нас - удар, и нету мук земных;
Пусть гордость мертвых - роскошь урн и плит,
Пусть клеветник надгробья золотит,
А нас почтит слезою дружный стан,
Наш саван - волны, гроб наш - океан;
А на попойке память воздана
Нам будет кружкой красного вина;
Друзья, победой кончив абордаж,
Деля добычу, вспомнят облик наш
И скажут, с тенью хмурою у глаз:
"Как бы убитый ликовал сейчас!"
Так на Пиратском острове, средь скал,
Когда костер бивачный полыхал,
Гремела речь о доле удальца,
Ложась как песня в грубые сердца!
Рассыпавшись по золоту песка,
Кто пел, кто пил, кто кровь счищал с клинка.
Достав из общей груды свой кинжал,
И, видя кровь, никто не задрожал.
Те руль строгали, те чинили бот;
Иной бродил задумчиво у вод;
Иные птицам ставили силок
Иль мокрый невод стлали на припек;
Кто с алчным взором на море глядел,
Где, показалось, парус забелел;
Те - о былых вели победах речь
Или гадали в жажде новых встреч;
Но что гадать? Все - дело вожака,
Все им укажет властная рука.
Но кто вожак? прославленный пират, -
О нем везде со страхом говорят.
Он чужд им, он повелевать привык;
Речь коротка, но грозен взор и лик;
И на пирах его не слышен смех,
Но все ему прощают за успех;
Вином он кубок не наполнит свой
И не разделит чаши круговой;
Его еда - кто всех грубей, и тот
Ее с негодованьем оттолкнет:
Лишь черный хлеб, да горстка овощей,
Да изредка - дар солнечных лучей -
Плоды, вот весь его убогий стол,
Что и монах бы за беду почел.
Но, от услад животных далека,
Суровостью душа его крепка:
"Правь к берегу". - Готово. - "Сделай так". -
Есть. - "Все за мной". - И разом сломлен враг.
Вот быстрота и слов его и дел;
Покорны все, а кто спросить посмел -
Два слова и презренья полный взгляд
Отважного надолго усмирят.
"Корабль! Корабль!" Надежды светлый знак.
В трубу глядят - откуда он? Чей флаг?
Нет, не добыча! Все ж ему привет:
То наш корабль; гляди: на мачту вздет
Кровавый флаг. Дуй крепче, аквилон,
И до заката бросит якорь он.
Обогнут мыс; он входит в наш залив,
Надменный штевень в пену волн вонзив.
Как гордо взмыли крылья парусов,
Вовек не знавших бегства от врагов;
Он по волнам несется как живой
И все стихии звать готов на бой.
Кто б не презрел свист пуль и штормов бег,
Чтоб капитаном встать на людный дек?
Бежит по борту якорный канат,
И паруса уже вдоль рей лежат;
Легко качается корабль. Народ
Глядит, как опустили быстрый бот,
Сошли в него; всяк на весло налег,
Гребут, и киль врезается в песок;
Приветный крик, и вот на берегу
Рукопожатья в дружеском кругу,
Расспросы, смех и шутки без конца-
И скорый пир уже манит сердца!
Толпа растет: весть облетела всех:
Но в оживленный говор, грубый смех
Тревогой нежной женский голос вдруг
Врывается: "Где муж? любимый? друг?
Кто жив, кто мертв? Успех у нас всегда,
Но с милыми мы встретимся когда?
Мы знаем - в бурях, средь опасных дел
Все были храбры, - кто же уцелел?
Пусть поспешат, чтоб успокоить нас
И поцелуем скорбь изгнать из глаз!"
"Где атаман? Мы с рапортом к нему, -
И встрече нашей, видно по всему,
Недолгой быть, как вы ни рады нам.
Веди, Жуан, к начальнику, а там,
Покончив, мы попойку заведем
И вам расскажем все и обо всем".
Ползут пираты по уступам скал,
На мыс, где стан дозорной башни встал;
Там заросли, там дикие цветы,
Там свежий ключ, спадая с высоты
Серебряной струею на гранит,
Встречает жизнь и путников поит.
Они ползут... Кто близ пещеры той
Стоит, один, глядя в простор пустой,
Склонясь на меч, задумчив и далек?
Как посох пастуха, всегда клинок
В его руке... "То Конрад! Как всегда -
Один. Жуан, скажи, что мы сюда
Пришли. Он видел бриг. Скажи, что есть
У нас безотлагательная весть.
Самим нам страшно, - знаешь, как он лют,
Когда внезапно мысль его спугнут".
Жуан вошел и доложил. Вожак
Все выслушал и властный сделал знак
Приблизиться. Идут. На их привет
Ни слова и сухой кивок в ответ.
"Вам, атаман, письмо: наводчик тот,
Грек, о добыче весть нам подает
Иль об угрозе. Все же мы должны
Еще..." - "Молчать", - прервал он. Смущены,
Попятившись, они стоят; потом
Догадками меняются тайком
И робко ловят атаманский взгляд,
Где прочитать решение хотят.
Но атаман лицо отводит вбок-
Укрыть игру волнений и тревог.
Прочел письмо. "Бумаги дай, Жуан.
Гонзальво где?" -
"На бриге, атаман". -
"Пускай не сходит; вот - снесешь приказ.
Все по местам! Готовьтесь в путь сейчас.
Сам в эту ночь веду я в битву вас". -
"Сегодня?" -
"Да. Пусть солнце лишь зайдет:
С закатом ветер крепче дуть начнет.
Плащ и кольчугу! Через час - вперед.
Рог не забудь. Пусть вычистят мою
Пистоль, чтобы не выдала в бою:
Там ржавчина скопилась на курке;
Пусть кортик абордажный по руке
Приладят мне: эфес там слишком мал,
Сильней, чем враг, меня он утомлял;
Пусть пушечным сигналом в должный срок
Оповестят, что сборов час истек".
Безропотно они спешат, опять
Морскую ширь готовы рассекать.
Покорны все: сам Конрад их ведет.
И кто судить его приказ дерзнет?
Загадочен и вечно одинок,
Казалось, улыбаться он не мог;
При имени его у храбреца
Бледнели краски смуглого лица;
Он знал _искусство власти_, что толпой
Всегда владеет, робкой и слепой.
Постиг он приказаний волшебство,
И, с завистью, все слушают его.
Что верностью спаяло их, - реши!
Величье Мысли, магия Души!
Затем успех, которым он умел
Всех ослепить, и обаянье дел
Отчаянных, что слабым он сердцам
Тайком внушал, стяжая славу сам.
Всегда так было, будет так всегда:
Лишь одному плод общего труда!
Закон природы! Но пускай илот
Простит тому, кому достался плод:
О, знай он гнет блистательных цепей,
Он с долей примирился бы своей!
Несхож с героем древности, кто мог
Быть зол, как демон, но красив, как бог, -
Нас Конрад бы собой не поразил,
Хоть огненный в ресницах взор таил.
Не Геркулес, но на диво сложен,
Не выделялся крупным ростом он;
Но глаз того, кто лица изучил,
Его в толпе мгновенно б отличил:
Глядящего он удивлял, - но что
Таилось в нем, сказать не мог никто.
Он загорел, но тем бледней чело,
Что в черноту густых кудрей ушло;
Порой, непроизвольно дрогнув, рот
Изобличал таимых дум полет,
Но ровный голос и бесстрастный вид
Скрывают все, что он в себе хранит.
Кто б мог без страха на него смотреть?
Его лицо морщин покрыла сеть,
Как будто он таил в душе своей
Горение неведомых страстей.
Да, это так! Единой вспышкой глаз
Он любопытство пресекал тотчас:
Едва ли кто, коль глянет он в упор,
Мог вынести его пытливый взор.
Заметив, что за ним следят, стремясь
Понять лица и тайн душевных связь,
Он так на любопытного глядел,
Что тот бледнел и глаз поднять не смел.
И что бы выведать в нем удалось?
Он взором сам умел пронзать насквозь
С усмешкой дьявольскою на устах,
Чья ярость скрытая рождает страх;
Когда ж в нем гнев вздымался невзначай,
Вздыхало Милосердие: "_Прощай!_"
Злых дум извне не ловит взор и слух:
Внутри, внутри змеится злобый дух!
Любовь - ясна, а Злобу, Зависть, Месть
Порой в усмешке можно лишь прочесть,
Дрожанье губ да бледности налет
На строгом лбу - вот все, что выдает
Глубины страсти. Но подметит их
Лишь тот, кто сам невидим для других.
Тогда - хруст пальцев, торопливый шаг,
Полуопущенные веки; знак
Безмолвного терзанья - робкий вздох,
Оглядка: не подкрался ль кто врасплох.
Тогда - душа в любой черте видна,
Кипенье чувств, поднявшихся со дна,
Чтоб не исчезнуть, - мука, жар, озноб,
Лицо в огне, в поту холодном лоб;
И каждый может увидать, какой
Ужасный дан его душе покой!
Гляди, как жжет, вливая в сердце бред,
Воспоминанье ненавистных лет!
Нет, никому не увидать вовек,
Чтоб сам раскрыл все тайны человек!
Но не природа Конраду дала
Вести злодеев, быть орудьем зла;
Он изменился раньше, чем порок
С людьми и небом в бой его вовлек.
Он средь людей тягчайшую из школ -
Путь разочарования - прошел;
Для сделок горд и для уступок тверд,
Тем самым он пред ложью был простерт
И беззащитен. Проклял честность он,
А не бесчестных, кем был обольщен.
Не верил он, что лучше люди есть
И что отрадно им добро принесть.
Оттолкнут, оклеветан с юных дней,
Безумно ненавидел он людей.
Священный гнев звучал в нем как призыв
Отмстить немногим, миру отомстив.
Себя он мнил преступником, других -
Такими же, каким он был для них,
А лучших - лицемерами, чей грех
Трусливо ими спрятан ото всех.
Он знал их ненависть, но знал и то,
Что не дрожать пред ним не мог никто.
Его - хоть был он дик и одинок -
Ни сожалеть, ни презирать не мог
Никто. Страшило имя, странность дел;
Всяк трепетал, но пренебречь не смел:
Червя отбросит всякий, но навряд
Змеи коснется, затаившей яд.
Червь отползет: он повредить не мог;
Она ж издохнет, сплетясь вкруг ног.
Но жало все ж она вонзит свое,
Несчастному не скрыться от нее!
Нет злых вполне. И он в душе таил
Живого чувства уцелевший пыл;
Не раз язвил он страстные сердца
Влюбленного безумца иль юнца,
Теперь же сам свою смирял он кровь,
Где (даже в нем!) жила не страсть - любовь.
Да, то была любовь, и отдана
Была одной, всегда одной она.
Прекрасных пленниц он видал порой,
Но проходил холодный и чужой;
Красавиц много плакало в плену, -
Он не увлек в покой свой ни одну.
Да, то была любовь, всегда нежна,
Тверда в соблазнах, в горестях верна,
Все та ж в разлуке и под вихрем бед
И - о, венец! - нетленна в смене лет.
Что крах надежд ему, что боль обид,
Когда она с улыбкою глядит?
Стихал мгновенно ярый гнев при ней,
И стон смолкал, - пусть раны жгли сильней.
Ждал жадно встреч он, твердо ждал разлук,
Стараясь лишь не уделить ей мук.
Та страсть была все та ж, всегда и вновь,
И если есть любовь - то вот любовь.
Он был преступен - мы его клеймим! -
Но чистой был любовью он палим;
Ее одну, последний дар, не мог,
В душе холодной заглушить порок!..
Он подождал, пока за поворот
Последний из пиратов не уйдет.
"Вот странно... Мне опасность не страшна,
Что ж кажется последнею она?
Нет, прочь предчувствия! Не мне вдохнуть
В моих людей смущение и жуть!
Идти навстречу? Да... ведь смертный час
Иначе здесь, в ловушке, встретит нас.
План есть; лишь брось фортуна добрый взор -
Оплачут погребальный ваш костер!
Спи, враг! Прекрасных снов! Тебя заря
Будила ли, таким огнем горя,
Как ночь борьбы (лишь ветер мчись быстрей!)
Что вдохновляет мстителей морей?
Теперь к Медоре. Камень лег на грудь;
Когда б она могла легко вздохнуть!..
Ведь я был храбр. Но храбры все порой:
Пчела, и та за улей мстит родной;
И мы и зверь отвагою полны,
Когда отчаяньем принуждены, -
Заслуга ль в ней? Моя ж мечта была,
Чтоб горсть бойцов - всех пред собой гнала.
Не ради крови мною предводим
Отряд мой, - мы умрем иль победим!
Меня страшит не смерть моя, а то,
Что не вернется, может быть, никто:
Я к смерти равнодушен с давних пор,
Но очутиться в западне - позор!
Моя ль то хитрость, мой ли верный путь -
Последней ставкой власть и жизнь метнуть?
О рок!.. Вини порыв свой, а не рок:
Он, может быть, поможет в должный срок!"
Так думал он, покуда не достиг
Старинной башни, увенчавшей пик.
В тени портала он замедлил вдруг,
Заслышав нежный, вечно сладкий звук;
Сквозь жалюзи высокого окна
Прекрасной птицы песнь была слышна:
"В моей душе, куда ни глянет свет,
Я тайну нежную храню давно.
Лишь редко сердце, твоему в ответ,
Забьется - и опять молчит оно.
Там, в глубине, лампады гробовой
Горит огонь, незрим, бессмертен, жгуч;
Отчаянье над ним сгустилось тьмой,
Но все он светит - бесполезный луч.
О, вспомни обо мне, о, не забудь
Мой бедный гроб, мой прах не обходи!
Одну лишь боль моя не стерпит грудь-
Узнать, что нет меня в твоей груди.
Скорбеть о мертвых и бойцу не стыд;
И я надежду робкую таю,
Что вдруг ко мне слеза твоя слетит -
Единый дар за всю любовь мою!"
Он в комнату прошел вдоль галерей,
Когда уже умолкла песня в ней.
"Медора! Что за песню ты нашла?" -
"Без Конрада и я невесела.
Тебя все нет, мне не с кем говорить,
И надо в песне душу мне излить.
Пусть в звуках нежность прозвучит моя.
Ведь сердце то ж, хоть все безмолвна я.
О, сколько раз, в ночи, во тьме, одной,
Мне чудилось, что бури слышен вой;
В том бризе, что ласкает паруса,
Мне урагана мнились голоса;
Он погребальной жалобой звучал,
Когда твой бриг - я знала - пенил вал.
Бежала я маяк разжечь скорей,
Погасший у небрежных сторожей;
Спать не могла я, и вставал рассвет,
И гасли звезды - а тебя все нет.
О, как меня под ветром бил озноб,
И взору день был темен, точно гроб;
Глядишь-глядишь, а бриг, как ни зови,
Все не летит на стон моей любви.
Жду; полдень; наконец - вдали бушприт!
О счастье! Но, увы, он прочь скользит.
Вот новый! Боже! Дождалась я - твой!
Когда ж конец тревогам?.. Конрад мой,
Ужель совсем тебе не мил покой?
Ты так богат: ужель мы не найдем
В краю, прекрасней этого, свой дом?
Ты знаешь, мне не страшен целый свет,
Но я дрожу, когда тебя здесь нет,
За жизнь дрожу - не за мою - твою,
Что ласк бежит и жаждет быть в бою.
Как странно: сердце, нежное со мной,
Идет на мир и на себя - войной!"
"Да, странно. Но, растоптано давно,
Как жалкий червь, мстит, как змея, оно!
К нему не снидет благость неба вновь,
В нем нет надежд, одна твоя любовь.
А твой упрек... знай, я вдвойне палим:
Любовь к тебе есть ненависть к другим.
Связь эту разорви, и, полюбя
Других людей, - я разлюблю тебя.
Но не страшись. Былое - вот залог,
Что и в грядущем ты мой светлый рок.
Теперь же, о Медора, твердой будь:
Сейчас пора мне - ненадолго - в путь".
"В путь! Сердце точно чуяло во сне,
Что вновь солжет мечта о счастье мне!
Сейчас? Но как же? Ведь едва ли миг,
Как подошел и кинул якорь бриг;
Второго нет еще, и отдохнуть
Им надо, прежде чем пуститься в путь.
Нет, шутишь ты; иль хочешь укрепить
Мой дух заране, порешив отплыть?
Не мучь меня. Пойми: в игре такой
Отчаянье родится, не покой.
Молчи, любимый! Поспеши со мной
За скудный стол, что с радостью живой
Сбирала я, чтоб быть тебе слугой.
Гляди, что за плоды я собрала!
Ища, перебирая все, рвала
Я лучшие. За ледяным ключом
Я трижды гору обошла кругом.
Да, ночью свежим будет твой шербет:
Как блещет он в сосуде, в снег одет!
Сок пьяных лоз тебя не веселит,
К вину суровей ты, чем исламит;
Я - рада, хоть воздержанность твою
Все принимают за эпитимью.
Идем; фонарь серебряный зажжен,
Сирокко злого не боится он;
Идем; тебя моих служанок рой
Потешит пляской, песней иль игрой,
Иль я сама, гитару взяв мою,
Любимой песней душу напою,
Иль Ариосто мы рассказ вдвоем
О брошенной Олимпии прочтем.
А ты бы хуже был, уйдя теперь,
Чем тот, забывший клятву, злобный зверь,
Изменник... Твой блеснул улыбкой взор,
Когда я сквозь безоблачный простор
Брег Ариадны показала с гор,
Когда шутила, с болью пополам,
Что воплотиться горестным мечтам,
Что так же море Конрад предпочтет...
И Конрад обманул: он - здесь, он - вот!"
"Да, здесь я, здесь и буду здесь опять,
Пока надеждам суждено сиять
И жизни цвесть. Но мигов быстрый лет,
Неудержим, разлуку нам несет.
Что толковать, в какой плыву я край?
Всему конец в мучительном "прощай".
Я все б открыл, но некогда. Итак -
Не бойся: ждет нас неопасный враг,
А здесь на страже опытный отряд,
Что не боится никаких осад;
И без меня ты будешь не одна,
Толпою жен и дев окружена;
И помни, что опять нам быть с тобой,
Нас безопасный, сладкий ждет покой.
Чу! Рог! Жуан зовет. Пора идти.
Дай губы. И еще! Еще! Прости!"
Взвилась, метнулась вновь к нему на грудь,
Что тяжко силится передохнуть, -
И он не смеет ей взглянуть в глаза,
Где спряталась бесслезная гроза;
В его руках прекрасных кос волна
Плеснула, дикой прелести полна;
Любовью переполнено сверх сил,
Чуть билось сердце то, где он царил!
О! выстрел пушки грянул в небосклон:
Закат; и солнце проклинает он.
Безумно стан он обнял дорогой;
Вновь льнет она с безмолвною мольбой!
Ее на ложе снес он, жарких глаз
Не отводя, как бы в последний раз;
Он знал: в ней все, что в мире он обрел.
Устами жаркими коснулся лба. - Ушел?
"Ушел?" - как часто страшный тот вопрос
Тут прозвучит средь одиноких слез!
"Лишь миг назад здесь был он!.." На утес
Она спешит через портал и там
Дает свободу хлынувшим слезам.
Течет струя их, так светла, чиста,
Но не хотят сказать "прощай" уста:
Как мы ни верим, ни хотим, ни ждем -
Отчаянье в том слове роковом.
На все черты прозрачного лица
Легла печаль; не будет ей конца;
Заледенел лазурный кроткий взор
И неподвижно устремлен в простор -
Вдруг вдалеке встает как призрак он,
И меркнет взор, слезами затемнен.
Из-за ресниц они плывут росой -
И так им часто литься в час ночной.
"Ушел!" - и к сердцу руки поднесла,
Потом их к небу кротко подняла;
Взглянула: пену океан клубил
И парус мчал; глядеть не стало сил;
Через портал пошла назад она:
"Нет, то не сон; я брошена одна!"
Поспешно вдоль утесистых громад
Шел Конрад вниз, не поглядев назад:
Боялся, огибая поворот,
Увидеть он с тропы, что вниз ведет,
Тот одинокий, живописный дом,
Что слал привет ему в пути морском,
А в нем - она, печальная звезда,
Чей нежный свет ему сиял всегда;
Нельзя глядеть, да и мечтать нельзя:
Покой манит, но - гибелью грозя.
Все ж замер он на миг, желанья полн
Не жертвовать покоем ради волн.
Но нет - нельзя! Пусть льется слезный
дождь -
Сдержав волненье, не отступит вождь!
Он слышит бриз попутный, видит бриг;
Все силы духа он собрал в тот миг,
Ускорив шаг. Когда ж его ушей
Коснулся шум погрузки, скрип снастей,
Все звуки суеты береговой,
Слова команды, весел плеск живой;
Когда на мачту юнга влез пред ним,
И вздулся парус выгибом тугим,
И каждый с побережья замахал
Платками тем, кто будут пенить вал,
И взмыл кровавый флаг, - как хладно он
Был слабостью недавней удивлен!
С огнем в глазах и с сердцем ледяным,
Он чувствует, что стал собой самим;
Летит он, мчится - и замедлить смог
Лишь там, где скалы сходят на песок,
Безумный шаг; но не затем, чтоб грудь
Могла вольней прохладный бриз вдохнуть,
А чтоб вернуть медлительную стать
И пред толпой смятенным не предстать:
Он знал искусство покорять сердца
Надменной маской хладного лица;
Он сух и замкнут - и нескромный взгляд
Его черты отводят иль страшат:
Его движенья, непреклонный взор
Всегда учтивы, но таят отпор;
И всякий знал: не слушаться нельзя.
Когда ж хотел он чаровать, - скользя
В сердца людей той музыкою слов,
Что шла от сердца, - всякий был готов
Ему внимать, бессилен и смущен,
Дарами доброты обворожен.
Но к этому он редко снисходил:
Он не пленять - повелевать любил.
Дурным страстям предавшись, с юных дней
Ценил он страх, а не любил людей.
Его конвой уже стоит в рядах,
С Жуаном во главе. "Все на местах?" -
"Все; погрузились; лишь один баркас
Ждет атамана". -
"Плащ и меч". - "Тотчас".
И в перевязь он продевает меч,
Скрепив ее, и плащ струится с плеч.
"Позвать мне Педро". Тот пришел. Быстрей,
С учтивостью, хранимой для друзей,
Раскланялся с ним Конрад, "Вот листок,
Где несколько доверья полных строк;
Прочти. Удвой охрану. Как придет
Ансельмо в гавань, пусть и он прочтет.
Три дня (при ветре) - и закончим путь,
Здесь жди нас на заре; спокоен будь!"
Пожав пирату руку, он идет
И горделиво прыгает в вельбот;
Плеснули волны, вмиг окружены
Мерцаньем фосфорящейся волны;
Достигли судна; он взошел на ют;
Свисток залился: все к снастям бегут;
Он видит, как послушен бриг; он прыть
Своих людей снисходит похвалить.
На юного Гонзальво он глядит -
Но что он вздрогнул? Что печален вид?
Увы! Он видит замок над хребтом,
И снова ожил миг разлуки в нем:
А видно ли Медоре судно их?
Ее вдвойне любил он в этот миг!
Но до утра ему немало дел,
Сдержался он и больше не глядел,
Сошел в каюту и с Гонзальво там
Дал волю планам, замыслам, мечтам;
Приборы взял, опору моряка,
И карту развернул у ночника;
До полночи они беседу длят,
Но на часы не смотрит зоркий взгляд.
Меж тем свежеет ветер, и вперед
Корабль, как сокол, свой стремит полет.
Скользят хребты вдоль пенной полосы,
Земля близка, и дороги часы;
И вдруг в трубу замечен узкий вход
В залив, где скрыт Паши галерный флот;
Все сочтено; огней дозорных стан
Чуть светит у беспечных мусульман.
Бриг проскользнул, невидим вдалеке,
И стал в засаде, как бы в тайнике,
Среди крутых и прихотливых скал,
Чей резкий очерк небо пронизал.
Без сна все, за работу: близко цель;
Все рвутся в бой - на суше, на воде ль.
Склонясь над зыбью, атаман их вновь
Спокойно речь ведет, и речь - про кровь!
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Conosceste i dubiosi desiri?
Dante. Inferno, v. 120. {*}
{* Вам двойственные ведомы желанья? Данте. Ад.}
В порту Корони шхун проворных рой;
В домах огни за ставнею резной:
Сеид-паша устроил пир ночной.
Ведь он в цепях пиратов привезет -
И празднует победу наперед;
Султанскому фирману верный, в чем
Поклялся он Аллахом и мечом,
Весь флот, все войско он готовит в бой:
Бахвалятся бойцы наперебой,
Считают пленных, делят горы благ,
Хотя еще не побежден их враг.
Лишь в путь, а завтра (каждый убежден)
Пиратов - в цепи, в пламя - их притон!
Пока ж дозор пусть дремлет, коль готов
И наяву, как в грезах, бить врагов,
Кто мог, тот на прибрежье поспешил
Воинственный излить на греков пыл:
Пристало чалмоносным храбрецам
Грозить блестящей саблею рабам!
Врываются в дома - но без резни,
И потому столь благостны они,
Что все разрешено им в эти дни!
Лишь иногда обрушится удар -
Для практики: бой завтра будет яр.
Всю ночь гульба; кто жизнью дорожит,
Обязан тот хранить веселый вид
И потчевать непрошеных гостей,
Проклятия тая до лучших дней.
Повит чалмой, высоко сел Сеид;
Толпа вождей вокруг него сидит.
Плов съеден, и посуда убрана;
Сеид велел себе подать вина,
Хоть на вино у мусульман запрет;
Гостям подносят ягодный шербет;
Дым чубуков клубится меж гостей;
Под дикий бубен пляшет рой алмей;
Вожди лишь утром сядут на суда:
Во мраке ведь коварнее вода,
А после пира сладостней покой
Здесь, на шелках, чем там - над глубиной.
Пируем же, пока не пробил час,
А там коран помчит к победе нас!
Но все ж те орды, что собрал паша,
Опорой мнит хвастливая душа.
Робея, в зал тревожно раб идет,
Что сторожить обязан у ворот;
Склонясь, земли коснулся он на миг
И лишь тогда смел развязать язык.
"К нам от пиратов убежал дервиш;
Он хочет все тебе открыть. Велишь?"
Паша взглянул; согласье раб прочел
И молча беглеца святого ввел.
Темно-зеленый запахнув халат,
Тот еле шел, уставя скорбный взгляд;
Постом он - не годами - изнурен,
От голода - не страха - бледен он.
Под острой шапкой черная волна
Его кудрей - Алле посвящена;
Широкая одежда облекла
Грудь, что лишь горьких радостей ждала;
Смирен, но тверд, спокойно он взирал
На возбужденный любопытством зал,
Что замер весь, предугадать спеша
Все, что позволит рассказать паша.
"Откуда ты?" -
"Взял в плен меня пират,
Но я бежал". -
"Когда и где ты взят?" -
"От Скалановы плыл в Хиос саик;
Но отвратил от нас Алла свой лик:
Груз, что турецких ожидал купцов,
Разбойник отнял, дав нам - гнет оков.
Я смерти не боялся: я богат
Был только тем, что путь свой наугад
Мог направлять, куда хочу... челнок
Свободу эту мне вернуть помог.
Я выбрал ночь, бежал - и вот я здесь,
А близ тебя мне мир не страшен весь!"
"Ну, как злодеи? Сильно ль укреплен,
С награбленным богатством, их притон?
Известно ль им, что мы пришли сюда
С огнем для скорпионьего гнезда?"
"Паша! Ведь пленник рвется к одному:
К свободе. Как шпионом быть ему?
Я слышал лишь привольных волн прибой,
Что не хотел умчать меня с собой.
Я видел лишь лазурный небосклон,
Был слишком синь и слишком ясен он
Рабу. Я знал, что надо цепь разбить,
Чтоб ветром воли слезы осушить.
По бегству моему ты сам суди,
Ждут ли беды пираты впереди.
Я, сколь ни плачь, не мог бы убежать,
Когда б они умели охранять.
Страж, не видавший, как их раб бежит,
И приближенье войск твоих проспит...
Без сил я; хлеб и отдых мне нужны:
Был долгим пост, свирепым гнев волны;
Позволь уйти мне. Мир тебе и всем.
Даруй покой мне, отпусти совсем".
"Стой, я еще спросить хочу, дервиш.
Сказал я! Сядь. Ты слышишь? Что стоишь?
Я должен знать... Тебе поесть дадут:
Насытишься, коль мы пируем тут.
Когда поешь, мне ясный дашь ответ,
Но помни: тайн передо мною нет!"
Но что дервиш волненьем обуян?
Так зло на шумный он взглянул Диван:
Он не спешит поесть, он все стоит
И, мрачный, на соседей не глядит;
Тень омрачила исхудалый лик
Зловещая, исчезнув в тот же миг.
Но молча сел он, как ему велят,
И снова стал его спокоен взгляд.
Внесли еду - не прикоснулся он,
Как будто плов был ядом напоен,
И странно это было для того,
Кто столько суток был лишен всего.
"Ешь! Что с тобой? Иль трапеза моя -
Пир христиан? Иль рядом - не друзья?
Ты соль отверг - священный тот залог,
Что притупляет сабельный клинок,
Что племена умеет примирять,
Что укрощает вражескую рать!"
"Ведь соль - для вкуса: есть же клялся я
Одни коренья, пить - лишь из ручья:
У дервишей есть правило притом -
Хлеб не делить ни с другом, ни с врагом;
Пусть это странно - но обычай тот
Опасности меня лишь предает;
Ни ты, ни сам султан меня вовек
Не склонят есть, коль рядом человек:
Забыть устав - пророка обмануть,
И, гневный, в Мекку заградит он путь".
"Пусть будет так, коль ты аскет такой.
Один вопрос, и после - мир с тобой.
Их много?.. Что?! Уже заря встает?
Комета? Солнце над простором вод?
Там море пламени! Вперед! вперед!
Предательство! Где стража? Меч мой? Весь
Пылает флот, а я далеко! здесь!
Дервиш проклятый! Вот ты кто! Средь нас
Лазутчик гнусный! Смерть ему! Тотчас!"
Дервиш вскочил, весь в зареве, и сам,
Преобразясь, внушает страх сердцам.
Дервиш вскочил - где мир в его лице?
Он - воин на арабском жеребце:
Сорвав колпак, халат он сбросил с плеч,
Блеснули латы на груди и меч!
С плюмажем вороненый шлем блистал,
Но взор горел мрачнее, чем металл!
Он был страшней, чем адский дух Африт,
Чей меч смертельный наповал разит.
Смятенье, крик: там - пламя в высоте,
Здесь - факелы в безумной суете,
Все спуталось, бегут вперед, назад,
Звон стали, вопли, ужас, дым и смрад,
И на земле как бы разверзся ад.
Рабы бегут - напрасно; слепнет взор,
В крови весь берег, и в огне простор.
Напрасно им кричит паша: "Вперед!
Взять сатану! От нас он не уйдет!"
Смятенье видя, Конрад гонит прочь
Нахлынувшую было в сердце ночь;
Он смерти ждал; пираты корабли,
Сигнала не дождавшись, подожгли!
Смятенье видя, он схватил свой рог
И кратко звук пронзительный извлек.
Звучит ответ. "Отряд мой недалек;
О храбрецы! Как мог подумать я,
Что не пойдут на выручку друзья!"
Он руку вздел - клинок сверкает в ней,
Он бьет, льет кровь, тревоге мстя своей.
Он ужас множит, лют, неукротим,
И все бегут постыдно пред одним.
Летят чалмы разрубленные прочь,
И из врагов никто мечом помочь
Себе не может. Потрясен Сеид,
Он пятится, хоть все еще грозит:
Хоть и не трус он, но удара ждет,
Столь возвеличен общим страхом тог.
Вдруг, вспомня флот пылающий, Сеид
Рвет бороду и, свет кляня, бежит.
Ждать - смерть: гарем врагами окружен;
Пираты рвутся внутрь со всех сторон;
Там - бред: бросают сабли, стон и вой,
Все на коленях - тщетно! Кровь рекой!
Корсары мчатся в тот парадный зал,
Куда их рог сигнальный призывал,
Где слышат вопли и мольбы они -
Как знак удачно конченой резни.
Там их вожак: один, свиреп, глядел
Он сытым тигром средь кровавых тел.
Привет был краток, кратче был ответ:
"Неплохо, но паши средь мертвых нет;
Немало сделано, но больше - ждет;
Что ж город вы не подожгли, как флот?"
И факелы хватают все в ответ:
Дворец в огне, пылает минарет.
Восторгом злым взор Конрада зардел
И вдруг погас: до слуха долетел
Вопль женщины; как погребальный стон,
Пронзил вождю стальное сердце он.
"В гарем! Но помнить: я убью тотчас
Того, кто женщин тронет! И у нас
Есть жены. Рок отплатит местью им.
Мужчина - враг: жестоки будьте с ним;
Но женщин мы щадили и щадим.
Как мог забыть я? Небо не простит,
Коль мой приказ им жизнь не охранит!
За мною все! Грех этот - время есть -
От наших душ успеем мы отвесть!"
По лестнице летит он, рвет замок,
Не чувствуя огня у самых ног;
Хоть там от дыма не передохнуть,
По всем покоям проложил он путь.
Бегут, нашли, спасают, сквозь костер
Несут красавиц, отвращая взор,
Их страх гася, даря заботы все,
Что надлежат беспомощной красе:
Так атаман умеет нрав смирять
И руки, в брызгах крови, укрощать!
Но кто ж она, кого он сам несет,
Когда уж рухнул обгорелый свод?
Она - любовь того, кому он мстит,
Гарема свет, раба твоя, Сеид!
С Гюльнар он сдержан; кратко, второпях,
Ей говорит, чтоб позабыла страх.
Все ж прерванный тем благородством бой
Врагам дал время совладать с собой.
Погони нет; у всех яснеет взор;
Сплотиться можно, можно дать отпор.
Паша глядит: впервые ловит взгляд,
Как малочислен Конрадов отряд;
Стыдится он ошибки: столько зла
Им паника внезапно принесла!
"Алла! Алла!" - крик бешенством звучит.
Месть или смерть! Стал исступленьем стыд.
За пламя - пламя, кровь за кровь! Должна
Отхлынуть прочь приливная волна!
Бой снова разразился, дик и яр;
Кто нападал, должны принять удар.
Опасность понял Конрад, перед ним -
Друзья слабеют, враг неукротим.
"Прорвать кольцо! Дружней!" С бойцом боец
Сомкнулись - бьются - дрогнули! Конец!
Кругом теснимы, без надежд - и все ж
Пираты рубятся и гибнут сплошь.
Уже раскидан их упорный строй!
Враг смял его и топчет под пятой!
Они уж в одиночку бьются так,
Что, падая, не уклоняют шаг
И опускают на врага сплеча
Предсмертный взмах усталого меча!
Пока еще ряды свои сомкнуть
Враг не успел, чтоб драться с грудью грудь,
Гарем был во главе с Гюльнар укрыт,
По воле Конрада, от всех обид
В турецком доме; стонам и слезам
Уже умолкнуть можно было там.
Свой ужас вспоминая и пожар,
Дивилась темноокая Гюльнар,
Что с ней учтивы, что пирата взор
Был мягок и приветлив разговор.
Пират, на ком еще дымится кровь,
Нежней Сеида, в чьей душе - любовь?
Паша, любя, считал: раба должна
Такою честью быть упоена;
Корсар же с ней старался нежным быть,
Как с женщиной, кого он должен чтить.
"Желанье - грех, бесплодное - вдвойне,
Но хочется корсара видеть мне:
Благодарить мне ужас не дал мой
Его за жизнь, забытую пашой!"
Старался он поймать, рубя мечом,
Хоть смертный вздох простершихся кругом;
Отрезан, дрался он что было сил:
Враг за победу страшно заплатил;
Изрублен, смерть он звал, но не пришла,
И он - в плену до искупленья зла.
Он пощажен, чтоб в муках жить: готовь,
О мщение, терзанья вновь и вновь,
Остановись, но после выпей кровь -
По каплям! Чтоб Сеид ненасытим,
Знал, что он жив, но смерть все время с ним!
Гюльнар глядит: то он ли? Час назад
Законом был и жест его и взгляд!
Да, он! В плену, и все ж, неукрощен,
О смерти лишь теперь тоскует он.
Ничтожны раны, - как он их искал!
Он руки бы убийцам целовал!
Дух не снесет ли этих ран роса...
Он не договорил: "на небеса?"
Ужель дыханье будет в нем одном,
Кто, в жажде смерти, бился ярым львом?
Всю боль узнал он, что наш дух гнетет,
Когда удача взор свой отведет,
Когда - воздать желая по делам! -
Она грозит ужасной мукой нам.
Всю боль он терпит, но, как прежде, горд
И злобы полн, - он остается тверд.
Храня суровый и надменный вид,
Не пленником - владыкой он глядит:
Он слаб, в крови, - но раскаленный взор
Никто не может выдержать в упор.
Хотя звучат проклятия вокруг -
Угрозы тех, кто мстит за свой испуг,
С ним лучшие почтительны: бойца
Всегда влечет величье храбреца;
Конвой, ведущий пленника в цепях,
В лицо ему глядел, смиряя страх.
Явился врач, но не лечить, - взглянуть,
Довольно ль жизни кроет эта грудь:
Нашел, что он снесет и груз оков
И вытерпит жар пыточных щипцов,
А завтра - завтра поглядит закат,
Как будет на колу сидеть пират,
А там заря, с улыбкой цвета роз,
Увидит, как он муку перенес.
Всех казней в мире эта казнь страшней;
Мученья - жажда обостряет в ней,
Дни тянутся, а смерть - все нет ее,
И над тобой кружится коршунье.
"Пить! пить!" - Но Ненависть глядит смеясь:
Пить не дают; коль жертва напилась -
Ей смерть. Ушли и врач и страж. И вот,
В оковах, казни гордый Конрад ждет.
Как описать вихрь чувств, борьбу ума?
Едва ли жертва знала их сама!
Был хаос духа, смута и разлад,
Когда все чувства, мысли все глушат
Друг друга, и, как будто демон злой,
Глумится Угрызенье над душой
(Но не Раскаянье) и, запоздав,
Твердит: "Я говорило; ты неправ".
Напрасный звук! Коль дух неукротим,
В ней все - мятеж: скорбь - слабым лишь одним?
И в час, когда с собой наедине
Душа, горя, раскроется вполне,
Нет страсти, что отпор дала бы им -
Смятенным чувствам, чуждым и пустым.
К душе на смотр по тысячам дорог
Спешит туманных образов поток;
Сны гордости ушли, в слезах - любовь,
Померкла слава, скоро брызнет кровь;
Несбывшаяся радость; темный гнев
На тех, кто торжествует, одолев;
Скорбь о былом; судьбы столь спешный шаг,
Что не узнать: с ней - небо? адский мрак?
Поступки, речи, мысли сотни раз
Забытые, но яркие сейчас,
Воскреснувшие в памяти дела,
Что дышат терпким ароматом зла;
Мысль, что душа разъедена до дна
Грехом, хоть эта язва не видна;
Здесь все, что взору обнажит тайком
Разверстый гроб; здесь сердца страшный ком;
Сведенный мукой; гордость, чей порыв
Душой владеет, зеркало разбив
Пред ней. Отвага с гордостью вдвоем
Прикроют сердце, павшее щитом!
Все знают страх, но кто свой трепет скрыл.
Тот честь, хоть и притворством, заслужил.
Трус, похвалясь, бежит, а храбрецу
Пристало смерть встречать лицом к лицу;
О Неизбежном думой закален,
На полдороги ближе к смерти он!
Велел паша, чтоб заперт был пират
В высокой башне в тесный каземат.
Дворец сгорел, и крепостной затвор
Укрыл пашу, и узника, и двор.
Казнь Конрада не устрашает; он
Казнил бы сам, будь им Сеид пленен.
Один, пытливо, в сердце он читал
И в нем, преступном, бодрость обретал.
Одну лишь мысль не мог он перенесть:
"Как встретит весть Медора, злую весть?"
О, лишь тогда цепями он гремел,
Ломая руки, свой кляня удел!
Но вдруг утих - самообман? мечта? -
И усмехнулись гордые уста:
"Что ж, пусть казнят, когда угодно им:
Мне нужен отдых перед днем таким!"
Сказав, с трудом подполз к цыновке он
И вмиг заснул - каков бы ни был сон.
Была лишь полночь, как начался бой:
Раз план созрел - он должен быть судьбой;
Резня не любит медлить: в краткий срок
Злодей свершит все, что свершить он мог.
Лишь час прошел - и в этот час пират
Покинул бриг, носил чужой наряд,
Был узнан, дрался, взвил пожара гул,
Губил, спасал, взят, осужден, уснул!
Он мирно спит, не дрогнет очерк век;
О, если б это был покой навек!
Он спит... Но кто глядит на этот сон?
Враги ушли, друзей утратил он.
То не спустился ль ангел с высоты?
Нет: женщины небесные черты!
В руке лампада, но заслонена
Она рукой, чтоб не согнала сна
С его на муку обреченных глаз,
Что, раз открывшись, вновь уснут сейчас.
Глубокий взор и губы цвета роз,
Блеск жемчуга в изгибах черных кос,
Легчайший стан и стройность белых ног,
Что лишь со снегом ты сравнить бы мог...
Как женщине пройти средь янычар?
Но нет преград, коль в сердце юный жар
И жалость кличут, - как тебя, Гюльнар!
Ей не спалось: пока паша дремал
И о пирате пленном бормотал,
Она с него кольцо-тамгу сняла,
Что, забавляясь, много раз брала,
И с ним прошла чрез полусонный ряд
Тамге повиновавшихся солдат.
Устали те от боя и тревог:
Пирату всяк завидовать бы мог
Уснувшему; иззябши, у ворот
Они лежат; никто не стережет:
На миг привстали посмотреть кольцо
И, без вопросов, клонят вновь лицо.
Она дивилась: "Как он мирно спит!
А кто-то плачет от его обид
Или о нем. И мне тревожно здесь;
Иль колдовством он стал мне дорог весь?
Да, он мне спас и жизнь и больше: честь,
От нас от всех успев позор отвесть.
Но поздно думать... Тише... Дрогнул сон...
Как тяжко дышит! О, проснулся он!"
Поднялся Конрад, ослепленный вдруг,
С недоуменьем он глядит вокруг;
Он шевельнул рукой - железный звон
Его уверил, что пред ним не сон.
"Коль здесь не призрак, то тюремщик мой
Неотразимой блещет красотой!"
"Меня, пират, не знаешь ты. Твоя
Добром не так богата жизнь, и я
Одна из тех, кого ты в страшный час
И от огня и от насилья спас.
Не знаю я, что мне в тебе, пират.
Но я не враг: не пытки ищет взгляд".
"Ты добрая. Когда меня казнят,
Твой только взор восторгом не блеснет.
Что ж: побежден, я гибну в свой черед.
Их и твою любезность я ценю,
Коль исповедь к такой красе склоню!"
Как странно! Миг отчаянья согрет
Шутливостью! В ней облегченья нет,
Не отменить ей роковой исход;
В улыбке - боль, и все ж она цветет!
Не мало мудрых было до сих пор,
Кто с шуткою ложились под топор!
Но горек и насильствен это смех.
Хоть и обманет, кроме жертвы, всех.
Что б Конрад ни испытывал, - легло
Веселое безумье на чело,
Его разгладив; голос так звучал,
Как если б напоследок счастье звал.
То было не по нем: так редко он
Был не задумчив иль не разъярен.
"Ты осужден, корсар, но я пашой
Могу владеть, когда он слаб душой.
Ты должен жить, - хочу тебя спасти,
Но поздно, трудно: слаб ты, чтоб уйти.
Пока одно берусь устроить я:
Чтоб казнь была отложена твоя;
Просить о жизни можно не сейчас,
А всякий риск двоих погубит нас".
"Я б не рискнул; душа закалена
Иль пала так, что бездна не страшна.
Что звать опасность, что меня манить
Бежать от тех, кого мне не сломить?
Ужель как трус (коль победить не мог)
Бегу один, а весь отряд полег?
Но есть любовь... душа горит; слеза -
В ответ слезе туманит мне глаза.
Привязанностей мало дал мне рок;
То были: судно, меч, она и бог.
Забыл я бога, бросил он меня:
Паша свершает суд его, казня.
Мольбой не оскверню его престол,
Как трус, что голос в ужасе обрел;
Я жив, дышу, мне жребий не тяжел!
Меч отдала врагу моя рука,
Не стоившая верного клинка.
Мой бриг потоплен. Но моя любовь!..
Лишь за нее могу молиться вновь!
Лишь для нее хотел я жить - и вот
Ей сердце гибель друга разобьет
И красоту сотрет... Когда б не ты -
Я не встречал ей равной красоты!"
"Ты любишь?.. Это безразлично мне...
Теперь, потом ли... Я ведь в стороне...
Но все же... любишь! Счастливы сердца,
Что преданы друг другу до конца,
Что не томятся тайной пустотой
Бесплодных грез, как я в тиши ночной!"
"Ужель его не любишь ты, Гюльнар,
Кому тебя вернул я сквозь пожар?"
"Любить пашу свирепого? О нет!
Душа мертва, хоть силилась ответ
В себе найти на страсть его... давно...
Увы! Любить свободным лишь дано!
Ведь я раба, - пусть первая из всех, -
Счастливой я кажусь среди утех!
Вопрос: "Ты любишь?" - колет, как стилет;
Я вся горю, не смея крикнуть "нет!"
О! тяжко эту нежность выносить
И в сердце отвращение гасить,
Но горше думать, что не он - другой
По праву б мог владеть моей душой.
Возьмет он руку - я не отниму,
Но кровь не хлынет к сердцу моему;
Отпустит - вяло упадет рука:
Коль нет любви - и злоба далека.
Целуя, губ он не согреет мне,
А вспомнив, корчусь я наедине!
Когда б любовь я знала, может быть,
Я ненависть могла бы ощутить,
А так - все пусто: он уйдет - не жаль.
С ним рядом я - а мысль несется вдаль.
Боюсь раздумья: ведь во мне оно
Лишь отвращенье закрепить должно.
Я не женой паши, хоть я горда, -
Рабыней быть хотела б навсегда.
О, если бы его любовь прошла,
И, брошена, я б вольною была!
Еще вчера я так желать могла.
Теперь же с ним хочу быть нежной я,
Но лишь затем, чтоб спала цепь твоя,
Чтоб жизнь тебе за жизнь мою вернуть,
Чтобы открыть тебе к любимой путь, -
К любви, какой моя не знает грудь.
Прощай: рассвет. Хоть дорого плачу -
Не будешь нынче отдан палачу!"
Его ладони к сердцу поднеся,
Звеня цепями, побледнела вся
И, как чудесный сон, исчезла с глаз.
Вновь он один? Была ль она сейчас?
Кто светлый перл к его цепям принес?
Да, то была святейшая из слез -
Из чистых копей Жалости святой,
Шлифованная божеской рукой!
О, как опасна, как страшна для нас
Порой слеза из кротких женских глаз!
Оружье слабых, все ж она грозит:
Для женщины и меч она и щит;
Прочь! Доблесть никнет, меркнет мысль, когда
В слезах к нам сходит женская беда!
Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? -
Лишь Клеопатры кроткою слезой.
Но триумвиру слабость мы простим:
Пришлось не землю - рай терять иным,
Вступая с сатаною в договор,
Чтоб лишь прелестный прояснился взор!
Встает заря, бросая нежный свет
На гордый лоб, - но в ней надежды нет.
Кем к вечеру он станет? Мертвецом;
И будет ворон траурным крылом
Над ним махать, незрим для мертвых глаз;
И солнце сядет, и в вечерний час
Падет роса отрадна для всего
Живого, но - увы! - не для него!
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Come vedi - ancor non m'abbandona.
Dante. Inferno, v. 105
{* Как видишь - он еще меня не предал. Данте. Ад.}
Пышней, чем утром, вдоль Морейских гряд
Лениво сходит солнце на закат;
Не тускло, как на Севере, оно:
Полнеба чистым блеском зажжено;
Янтарный луч слетает на залив,
Отливы волн зеленых озлатив,
И озаряет древний мыс Эгин
Прощальною улыбкой властелин;
Своей стране любовно льет он свет,
Хоть алтарей ему давно там нет.
С гор тени сходят, вьются вдоль долин,
Твой рейд целуя, славный Саламин!
Их синий свод, скрывая небосклон,
От взоров бога пурпуром зажжен,
А вдоль вершин веселый бег коней
Роняет отблеск, радуги нежней,
Пока, минув Дельфийскую скалу,
Бог не отыдет на покой, во мглу.
Так и Сократ в бледнеющий простор
Бросал - Афины! - свой предсмертный взор,
А лучшие твои сыны с тоской
Встречали мрак, венчавший путь земной
Страдальца. - Нет, о нет: еще горят
Хребты и медлит благостный закат!
Но смертной мукой затемненный взор
Не видит блеска и волшебных гор:
Как будто Феб скрыл тьмою небосклон,
Край, где вовек бровей не хмурил он.
Лишь он ушел, за Кифероном, в ночь, -
Был выпит яд, и дух умчался прочь,
Тот, что презрел и бегство и боязнь,
И, как никто, и жил и встретил казнь!
С вершин Гимета озаряя дол,
Царица ночи всходит на престол;
Не с темной дымкой, вестницею бурь, -
Лик беспорочно осиял лазурь.
Блестят колонны, тень бросая вниз,
Мерцает лунным отблеском карниз,
И, знак богини, тонкий серп ушел
Над минаретом в зыбкий ореол.
Вдали темнеют заросли олив,
Нить кроткого Кефиса осенив;
К мечети льнет унылый кипарис,
Блестит киоска многоцветный фриз,
И в скорбной думе пальма гнется там,
Где поднялся Тезея древний храм.
Игра тонов, блеск, сумрак - все влечет,
И равнодушно лишь глупец пройдет.
Борьбу стихий забыв, Архипелаг
Едва доносит сонный лепет влаг;
А в переливах медленной волны -
Сапфирно-золотые пелены
И острова, чей строг и мрачен вид,
Хоть океан улыбки им дарит.
Не о тебе рассказ, но что влечет
К тебе мой дух? Величье ль древних вод?
Иль просто имя магией своей
Сердца чарует и манит людей?
Прекрасный град Афины! Кто закат
Твой дивный видел, тот придет назад
Иль всюду, вечно будет изнывать,
Как я, кому Циклад не увидать.
Тебе не чужд моей поэмы лад,
Твоим был остров, где царит Пират.
Верни ж его и вольность с ним - назад!
В последний раз лучом задев маяк,
Закат померк, и вот - полночный мрак
В душе Медоры: третий день печаль;
Хотя попутным ветром веет даль,
Нет Конрада, и нет вестей о нем;
Ансельмо бриг еще вчера пристал,
Но Конрада нигде он не встречал...
Была б развязка страшная иной,
Когда б корсар взял этот бриг с собой!
Свежеет бриз. Весь день ждала она,
Что будет мачта ей вдали видна;
Теперь, тоскуя, тропкою с высот
Она на берег в тьме ночной идет
И бродит там, хоть брызгами прибой
Одежды мочит ей, гоня домой.
Бесчувственно она стоит, глядит -
И холод лишь ей душу леденит.
Все глубже ужас, беспросветней тьма:
Явись он вдруг - она сошла б с ума!
Вдруг перед ней полуразбитый бот,
Как бы ее нашедший, пристает.
Без сил гребцы; кто - ранен, но никто
В рассказах кратких не сказал про то:
Всяк, затаясь, предоставлял потом
Угадывать, что стало с вожаком,
Кой-что и знали, но боялись весть
До слуха их владычицы довесть.
Но ясно все. Не дрогнула она,
Отчаянья глубокого полна:
В ней, хрупкой, был великий дух - такой,
Что действует, лишь овладев собой.
С надеждой жили трепет, слезы, страх;
Теперь конец - все обратилось в прах.
Но сила из дремоты говорит:
"Любимый умер, - что ж еще грозит?"
Но силы той в простой природе нет:
С ней сходен лишь горячки жаркий бред.
"Безмолвны вы... Я не спрошу... Зачем?
Все поняла... Пусть каждый будет нем...
Но все же... все ж... не разомкнуть мне губ!.
Я знать хочу... скорее... Где же труп?"
"Как знать? Едва спаслись мы: но твердит
Один из нас, что не был он убит;
Что в плен был взят; что был в крови, но - жив".
Она не слышит: чувства, как прилив,
Плотину воли смыли; ужас в ней
Не смел прорваться, был он слов сильней.
Вдруг, пошатнувшись, рухнула она,
И ей была б могилою волна,
Когда бы руки грубые гребцов
Ее не подхватили средь валов.
В слезах, ее водою моряки
Кропят, обвеивают, трут виски.
Она очнулась. Женщин к ней зовут
И, горестно с ней распростясь, идут
К Ансельмо в грот, чтоб рассказать тому,
Что краткий блеск победы канул в тьму.
Кипит совет. Все требуют отбить
Начальника! Дать выкуп! Отомстить!
Все рвутся в бой, как будто сам вожак
Указывает им, где скрылся враг.
Что б ни случилось - с ним все души в лад:
Жив он - спасут, погиб он - отомстят.
Беда врагу, коль затаили месть
Те, в ком жива и сила их и честь!
В гареме, в тайной комнате, сидит,
Решая участь узника, Сеид.
Любовь и злоба - вперемежку в нем:
То он с Гюльнар, то с Конрадом вдвоем.
Гюльнар - у ног, готовая согнать
С его чела угрюмую печать,
И черные глаза ее горят,
Стремясь привлечь его смягченный взгляд;
Но он лишь четки движет вновь и вновь,
Как бы по каплям жертвы точит кровь.
"Паша! Твой шлем победою повит;
Сам Конрад взят, а весь отряд убит.
Ему уделом смерть - и поделом!
Но все ж - тебе ль его считать врагом?
Ты так велик! Не лучше ли сперва
Ему дать откупиться? Есть молва,
Что он несметно, сказочно богат!
Ты мог бы взять, паша, бесценный клад!
Потом же - нищ, гоним и угнетен -
Твоей добычей снова станет он.
А так - остатки шайки заберут
Сокровища и в дальний край уйдут".
"Гюльнар! Когда б он мне сулил тотчас
За каплю крови каждую - алмаз,
Когда б за каждый волос предложил
Любую из золотоносных жил,
Когда б дары арабских сказок он
Здесь разложил - все ж был бы он казнен!
И даже казни б не отсрочил я,
Раз он в цепях, раз власть над ним - моя!
Ему я пытку все изобретал,
Чтоб, мучась, он подольше смерти ждал!"
"Нет, нет, Сеид! Он слишком прав, твой гнев,
Чтобы простить, вину врага презрев.
Хотела я, чтоб ты в свою казну
Богатства взял: без них он как в плену;
Без власти, без людей, без сил, пират,
Лишь ты захочешь, снова будет взят".
"Он _будет_ взят!.. Я даже дня ему
Не дам, злодею, ныне - моему.
И для тебя - раскрыть пред ним тюрьму,
Прелестная заступница? Ведь ты
Ему воздать за проблеск доброты
Великодушно хочешь? Ведь он спас
Вас всех - конечно, не вглядевшись в вас!
Ведь должен чтить я столь высокий дух!..
К словам моим склони твой нежный слух;
Тебе не верю; речь твоя и взгляд
Во мне лишь подозренье укрепят.
Когда с тобой покинул он гарем,
Ты не мечтала ль с ним уйти совсем?
Ответь! Молчи! уловкам всем конец:
Ты вспыхнула - предательский багрец!
Поберегись, красавица! Поверь:
Не только он в опасности теперь!
Ведь с ним... Но нет!.. Да будет проклят миг,
Когда тебя он в пламени настиг
И вынес, обнимая!.. Лучше б... Нет!
Меня томил бы горькой муки бред!
Теперь же лживой говорю рабе:
Как бы я крыльев не подстриг тебе!
Смотри же, берегись; я не шучу,
Я за измену страшно отплачу!"
Он встал и вышел, отвратив глаза;
В них гнев блеснул, в прощании - гроза!
Ах, плохо знал он женщину: ее ль
Смирит угроза и удержит боль?
Он мало сердце знал твое, Гюльнар,
Где нынче - нежность, а чрез миг - пожар!
Обидны подозренья; ей самой
Неведомо, что в жалости такой -
Зерно иное; мнилось ей: она,
Раба, рабу сочувствовать должна
Иль пленнику; неосторожно вновь
Она в паше разгорячила кровь;
Он, в бешенстве, был с нею груб, и вот
В ней буря дум - ключ женских бед - растет.
Дней и ночей меж тем тянулась нить -
Жуть, мрак, тоска... Сумел он победить
Уверенностью темную боязнь:
Ведь каждый час нес худшее, чем казнь;
Ведь каждый шаг мог шагом стражи быть,
Что явится его на казнь влачить;
Ведь каждый оклик, что порхнет над ним,
Мог быть последним голосом людским!
Смирил он ужас, но надменный дух
Все жить хотел, был к зову гроба глух.
Он был истерзан, слаб - и все же снес
Борение, что битв страшней и гроз.
В кипенье боя, в яростных волнах
Едва ли с мыслью будет сплавлен страх;
Но быть в цепях, сознав ужасный рок,
Коснеть в когтях изменчивых тревог,
Глядеть в себя, ошибок числить рой
Непоправимых, гнуться пред судьбой,
О невозвратном сожалеть, дрожать
Пред неизбежным и часы считать,
И знать, что друга нет, кто б людям мог
Сказать, что твердо встретил он свой рок
И рядом враг, бесстыдный клеветник,
Рад грязью бросить в твой последний миг;
А пытка - ждет; пусть духу не страшна,
Но тело может одолеть она;
А лишь простонешь, вскрикнешь лишь едва -
На мужество утрачены права.
Здесь - гроб, а рай - не для твоей души:
Владеют им святые торгаши;
Земной же рай, не лживый рай небес,
Навек - в разлуке с милою! - исчез.
Вот чем терзался в эти дни пират,
И мысли те страшней, чем самый ад.
Боролся он - и так или не так, -
Но выдержал, а это не пустяк!
День первый минул, а Гюльнар все нет;
Еще два дня - все то же. Вновь рассвет.
Но, видно, чар немало у Гюльнар,
А то бы дня не встретил вновь корсар.
Четвертый день ушел за небосклон,
И ночь примчала за собой циклон.
Как бы впервые шторм ревел над ним,
Так он внимал просторам ветровым!
И дикий дух, желаний диких полн,
Весь откликался на призывы волн.
Среди стихий, бывало, мчался он,
Их буйством и безумием пленен,
И тот же гул звучит средь этих стен,
Звучит, зовет, и... там - простор, здесь - плен!
Свирепым ветром завывала тьма,
Еще свирепей рушились гром_а_,
И за решеткой молнии зигзаг
Прорезывал порой беззвездный мрак.
Подполз к бойнице он и кандалы
Подставил молниям - пусть бьет из мглы!
Так, руки вздев, просил себе корсар
У неба искупительный удар.
Но и молитву дерзкую и сталь
Гроза презрела и умчалась вдаль;
Гром тише, смолк... И вновь пират померк,
Как будто друг его мольбы отверг!
Уже за полночь легкий шаг на миг
Скользнул у двери, стих... и вновь возник;
Ключ ржавый скрипнул, завизжал засов -
Она! Кого он столько ждал часов!
Он грешен - и все ж дивный ангел с ним,
Что мнится лишь отшельникам святым!
Но, в первый раз входя сюда, она
Была не так пуглива и бледна;
Тревожный темный взор ее, без слов,
Сказал: "Ты к смерти должен быть готов.
Казнь близко, и не будут медлить с ней;
Есть выход - страшный, - но ведь кол
страшней!"
"Я не хочу спасенья: от меня
Ты это слышала назад три дня;
Я не меняюсь. Что тебе во мне?
Свой приговор я заслужил вполне.
Немало всюду дел за мною злых,
Так пусть паша мне здесь отметит за них!"
"Что мне в тебе? Но ведь... Ты от судьбы
Меня спас худшей, чем удел рабы!
Что мне в тебе? Иль ты, как в страшном сне,
Слеп и не видишь нежности во мне?
Мне ль говорить? Хоть вся душа полна,
Но женщина молчать о том должна...
Но... пусть злодей - ты смог меня смутить:
Боясь, жалея, стала я... любить!
Мне о другой не говори, молю:
Я знаю - любишь, тщетно я люблю.
Она прекрасней, пусть, но, и любя,
Она рискнула б жизнью для тебя?
Будь ты ей дорог, как ты дорог мне,
Ты б не был тут, с тоской наедине!
Жена корсара - с ним разит врага!
Лишь неженки сидят у очага!
Не время спорить, надо жизнь сберечь:
На ниточке висит над нами меч;
Будь снова смел, свобода впереди;
Вот - на кинжал, встань и за мной иди!"
"В цепях? Конечно, самый верный путь, -
Вдоль стражи незаметно проскользнуть!
Для бегства ли воздушный твой наряд?
Кинжалом ли врага в бою разят?"
"Оставь сомненья! Стража за меня:
Я всех купила, золотом маня;
Скажу лишь слово - нет твоих цепей;
Пройти сюда могла б я без друзей?
Я провела недаром эти дни:
Мои же козни - для тебя они!
Месть деспоту злодейством не зови;
Твой враг презренный должен пасть в крови!
Ты вздрогнул? Да, я стать иной хочу:
Оттолкнута, оскорблена - я мщу!
Я незаслуженно обвинена:
Хоть и рабыня, я была верна!
Да, смейся. Но не смел смеяться - он!
Мой дух тобой не так был потрясен!
Но он - сказал, хоть я была чиста!
Так пусть над ним свершится кара та,
Что злобные нам предрекли уста!
Меня купив, пожалуй, заплатил
Он дорого, коль сердца не купил;
Он смел сказать, - хоть я чиста душой, -
Что, победи ты, я б ушла с тобой!
Он лгал, ты знаешь. Но пускай пророк
Обиду стерпит, коль ее предрек.
Не я тебе спасла три этих дня:
Изобретал он, мрачный взор клоня,
И казнь тебе и муку для меня! -
Да, мне грозит он, но пока горит
В нем страсть - меня, как прихоть, он щадит.
Когда ж остынет, стану не нужна -
Тогда в мешке меня возьмет волна!
Что ж я - игрушка? и могу дитя
Лишь позолотой забавлять, блестя?
Тебя, любя, спасала я; тебе
Явить хотела душу я в рабе;
Пашу б я пожалела. Но теперь
И жизнь и честь пожрать он хочет, зверь
(Сказав, он не отступит ни пред чем);
И я решилась! Я твоя! Совсем!
Ты можешь все подозревать, корсар, -
Верь: гнев и нежность в первый раз
в Гюльнар!
Ты б не боялся, если б знал меня.
В душе восточной много есть огня!
Он - твой маяк: укажет он средь волн,
Где в гавани стоит майнотский челн.
Но в том покое, где пройдем мы, - спит
И должен не проснуться - он, Сеид!"
"Гюльнар, Гюльнар! Увядшей славы лик
Теперь лишь, страшный, предо мной возник!
Сеид мой враг; он шел на остров мой
С открытой, хоть безжалостной, душой;
Вот почему мой бриг сюда "приплыл.
Мой грозный меч моей грозе грозил,
Меч - но не тайный нож! Ужели тот,
Кто женщин спас, уснувшего убьет?
Я жизнь твою не для того сберег;
Не дай мне думать, что смеялся рок.
Теперь прощай; да будет мир с тобой!
Ночь коротка - последний отдых мой!"
"Что ж, отдыхай! Лишь солнце сгонит мглу,
Весь корчиться ты будешь на колу.
Готов он, я видала... Поутру,
Знай, ты умрешь, но раньше я умру.
Все - жизнь, любовь и ненависть Гюльнар -
Тут ставкою. И - лишь один удар!
Без этого нам не уйти; вослед
Погоня будет... Муки долгих лет,
Твои тревоги, мой девичий стыд -
Все тот удар сотрет и отвратит!
Меч - но не нож? Как знаешь, а пока
Пусть будет верной женская рука!
Лишь миг один - конец, корсар, беде;
Мы встретимся на воле иль нигде!
А дрогну - завтра озарит восход
Мой саван, твой кровавый эшафот".
Она исчезла; опоздал ответ,
Но пламенно корсар глядел ей вслед,
Потом оковы подтянул, как мог,
Чтоб не звенели, волочась у ног,
И (нет засова, путь ему открыт)
Вслед за Гюльнар, закованный, спешит.
Куда ведет извилистый проход?
Повсюду мрак; никто не стережет.
Вот слабый свет стал вдалеке мерцать,
Идти ль к нему? иль от него бежать?
Он наугад идет. Вдруг холодок
Предутренний коснулся ветром щек;
Вот на открытой галерее он;
В последних звездах блекнет небосклон;
Но он не смотрит: на него другой
Струится свет из двери запертой:
Сквозь щель лампады брезжит огонек,
Но различить он ничего не мог.
Скользнула вдруг фигура из дверей,
Метнулась, стала - то Гюльнар! Он к ней,
Глядит: о счастье! с нею нет клинка!
Смягчилась, значит, гневная рука!
Но с ужасом вдруг взор ее, горя,
Взлетел туда, где льет багрец заря!
Она волос откинула волну -
Ей грудь скрывающую пелену:
Казалось, что недавно лишь она
Была над чем-то страшным склонена,
К чему-то прикоснулась, и у ней
Остался след кровавый меж бровей;
И Конрад вздрогнул, мукой полон вновь:
То был знак злодеянья верный - кровь!
Он был в боях; он думал, глядя в тьму,
О пытке страшной, что грозит ему;
Он знал соблазны и возмездья; он
Мог быть навек в цепях похоронен;
Но, зная битвы, ужас, муки, плен,
Вихрь всех страстей, - ни разу в глуби вен
Он льда того не чуял, как сейчас -
Пред алой точкой меж горящих глаз!
След крови, чуть заметная черта -
Но вся в Гюльнар померкла красота!
Пред кровью не дрожал он, но такой,
Что в битвах пролита мужской рукой!
"Конец! Проснуться не успев, он пал!
Корсар, он мертв!.. Ты дорого мне стал.
Но ни к чему слова теперь. Вперед!
День наступает. В бухте лодка ждет.
Те, кто мне предан, - тоже с нами в путь:
К твоим бойцам они хотят примкнуть.
Я мой поступок оправдать смогу
Не здесь, на ненавистном берегу!"
В ладони хлопнув, ждет; вдоль галерей
Все слуги - греки, мавры - мчатся к ней,
С корсара цепи молча снять спешат;
Вновь волен он, как ветер горных гряд,
Но на душе столь тяжкий гнет и груз,
Как будто в ней железо этих уз.
Молчат. Гюльнар безмолвно знак дает;
Открыт ведущий к морю тайный ход.
Покинут город; вот у ног - прибой,
Играя, брызжет в берег золотой.
Гюльнар покорный, Конрад брел вослед:
Не все ль равно - в плену он или нет?
Он холоден, как в дни, когда паша
Мечтал о пытках, ревностью дыша.
В бот сели. Бриз помчал их в кипень воли.
Корсар сидел, воспоминаний полн,
Пока вблизи громадой не возник
Мыс, где недавно укрывался бриг.
Ах! с ночи той в такой ничтожный срок
Вместилась вечность крови, и тревог,
И ужаса! Когда же скрылся мыс,
Он замер весь, лицо склоняя вниз.
Он вспоминал Гонзальво, свой отряд,
Триумф минутный, счастья лживый взгляд.
И вдруг, о милой думая, корсар
Взглянул: пред ним - преступница Гюльнар!
Та не смогла снести прямой, в упор
Уставленный и леденящий взор;
В ее глазах жестокий блеск погас,
И разом слезы хлынули из глаз.
Моля, она склоняется у ног:
"Пусть мстит Алла, но ты простить бы мог!
Чем стал бы ты, не будь повержен зверь?
Кляни меня, но только не теперь!
Я не такая; за три этих дня
Мой ум померк; не добивай меня!
Я, не любя, не занесла б кинжал,
И ты - мертвец - меня б не проклинал!"
Она ошиблась: он себя винил,
Что ей беду невольно причинил;
Но тяжко немы, сплошь в кровавой тьме,
Бродили чувства в сердце, как в тюрьме.
Вокруг кормы, играя синью волн,
Попутный бриз все дальше гонит челн;
Вдали вдруг точка, пятнышко, пятно:
То парус, бриг - и пушек там полно;
Челнок замечен с вахтенных мостков;
Прибавили немедля парусов;
Бриг величаво мчится, все скорей,
И грозно смотрят жерла батарей.
Вдруг - блеск! Ядро, давая перелет,
С шипеньем тонет в глуби темных вод.
Выходит Конрад из оцепененья. Взор
С восторгом устремляется в простор:
"То он - мой алый флаг! Я не один!
Я не покинут средь морских пучин!"
Он машет им. Там узнают сигнал:
Убавив ход, спускают мигом ял.
"Наш Конрад! Конрад!" - с палубы гремит,
И дисциплина крик не заглушит!
С восторгом все и с гордостью глядят,
Как всходит вновь на свой корабль пират;
В любой улыбке блещет торжество;
Всем хочется в объятьях сжать его.
А он, забыв несчастный свой поход,
Как вождь, привет им гордо отдает,
Ансельмо руку жмет он - и опять
Готов сражаться и повелевать!
Порыв утих; всех втайне мучит стыд,
Что не был силой атаман отбит:
Все ждали мести. А узнай они,
Что женщина свершила в эти дни -
Стать ей царицей: им была всегда
Разборчивость надменная чужда.
Перед Гюльнар они столпились в ряд,
С улыбкой вопрошающей глядят;
Она слабее женщин и сильней,
И знает кровь - и все же робость в ней|
На Конрада она с мольбой глядит
И, на лицо спустив чадру, молчит;
Скрестив ладони, кротко ждет она:
Раз он спасен, судьба ей не страшна.
Хоть все в ней буйно: ненависть и дрожь,
Добро и зло, любовь, коварство, нож -
В ней женщина не исчезала все ж!
И дрогнул Конрад: гнусно дело рук.
Но грешница жалка в минуты мук.
Нет слез таких, чтоб грех ее омыть,
И небу должно суд над ней творить.
Свершилось! Пусть вина тяжка - он знал:
Лишь для него ту пролил кровь кинжал,
И принесла его свободе в дар
Все на земле, все в небесах Гюльнар!
Потупиться ее принудив, взор
К рабыне черноокой он простер;
Совсем иной теперь была она:
Робка, слаба, смиренна и бледна,
И в этой смертной бледности - багрец,
Кровавый след запечатлел мертвец!
Он руку взял, дрожит (теперь!) рука,
Нежна в любви, а в гневе жестока:
Он сжал ее - дрожит! И в нем самом
Нет сил, нет звука в голосе глухом.
"Гюльнар!" Безмолвна. "Милая Гюльнар!"
Она взглянула взором, полным чар,
И ринулась в объятия к нему.
Чудовищем бы надо быть тому,
Кто б в этом ей приюте отказал!
Добро ль в том, зло ль, но Конрад крепко сжал
Ее в объятьях. И, не будь томим
Тревогой он; - сошла бы измена к ним!
Тут и Медору б гнев не охватил:
Их поцелуй столь братски-нежен был,
Что - первый и последний! - он не мог
Взять Ветреность у Верности, хоть жег
Дыхание Гюльнар, как ветер тот,
Что навевает крыльями Эрот!
В вечерний час их остров встал из вод.
Скала, казалось, им улыбки шлет;
Над гаванью стоит веселый гул;
Огонь сигнальный, где всегда, блеснул;
Скользят по волнам шлюпки, и дельфин,
Резвясь, их обгоняет средь пучин;
Крикливых чаек резкий стон - и тот,
Казалось, всем приветствие несет!
За ставнями, что озарились вдруг,
Фантазия друзей рисует круг;
Огонь священный, пламенный очаг,
Надежды взор, простертый в бурный мрак!
Огни в домах, на маяке горят;
Медоры башню разглядел пират;
Глядит он - странно! Видят все: одно
Ее во мрак погружено окно!
Как странно! В первый раз ему привет
Не шлет Медора. Иль завешен свет?
Он первым сходит в поданный челнок,
Гребцов торопит... О, когда б он мог,
Как легкий сокол, развернуть крыла,
Помчаться на вершину, как стрела!
Гребцы хотят передохнуть - и вот,
Не в силах ждать, он выпрыгнул - плывет,
На берегу - и быстрою стопой
Бежит наверх знакомою тропой.
Он у дверей; прислушался: весь дом
Внутри безмолвен. Все во тьме кругом.
Он стукнул громко, но знакомый шаг
Не прозвучал в ответ на этот знак.
Весь холодея, стукнул он опять,
Но слабо: руку еле смог поднять.
Открыли; женщина - увы! - не та,
Которую обнять влечет мечта.
Она молчит; и дважды он хотел
Задать вопрос, и все ж не смог, не смел!
Он выхватил у ней лампаду; вдруг
Та выскользнула из неверных рук,
Разбилась: а другого ждать огня,
Не то же ли, что наступленья дня?
Но, вглядываясь в темный коридор,
Мерцанье слабое приметил взор;
Увидел Конрад, в тот войдя покой,
Все, что уже угадано душой!
И стон, и дрожь, и ужас подавив,
Он замер возле, взор в нее вперив.
Глядел он, в пытке, как мы все, боясь
Признаться, что надежда унеслась.
Столь хороша она была живой,
Что смерть не совладала с красотой;
Держала стебель хладного цветка,
Сжимая нежно, хладная рука,
Как бы живая, как в притворном сне,
Чтоб зарыдавший смерть узнал вдвойне.
Под снегом век, под трауром ресниц
Укрылось то, что повергает ниц:
Всего яснее Смерть в глазах видна,
Сиянье духа гасит в них она!
Двух синих звезд прозрачный блеск угас,
Но рот еще прекрасен и сейчас:
Вот-вот сверкнет улыбкою живой,
И нужен лишь на миг ему покой.
Но белый саван, но недвижность кос,
Столь светлых, пышных, - а давно ль меж роз
Они струились и срывал венок
С них шаловливый летний ветерок...
Но бледность щек - все гроба кличет тьму.
Она - ничто. Так что ж быть здесь ему?
Вопросов нет. Ответ на все - одна
Лба хладно-мраморная белизна.
Не все ль равно, как умерла она?
Страсть юных лет, надежды лучших дней,
Ключ нежности и ласки - с нею, с ней,
С единственной, кого любить он мог, -
Исчезли вмиг. Он заслужил свой рок,
Но мука - жгла. Для чистых душ есть путь,
Куда не смеет грешник и взглянуть.
Гордец, чья радость только на земле,
В дни горьких мук в земной же рыщет мгле.
Пусть малое все гибнет здесь для них,
Но кто сносил утрату грез своих?
Как часто гордый маскирует взор
Все виды мук, таимых с давних пор;
И скрыта боль в улыбке той как раз,
Которой щеголяют напоказ.
Кто глубже скорбь в своей груди таит,
Тот всех скупей о скорби говорит;
Все думы в нем сливаются в одной,
И тщетно в них ему искать покой;
Нет слов раскрыть всю жизнь души до дна,
Правдивость речи горю не дана.
Пират застыл, оледенен тоской,
Найдя на миг в том холоде покой;
Так слаб он, что - как в детстве - вновь слеза
Ему смочила дикие глаза;
Вся немощь сердца в тех слезах была,
И все же мук душа не излила.
Никто не видел этих слез поток;
Будь не один - он их сдержать бы мог;
Он их сдержал, он твердо стер их с вежд,
Уйдя без дум, без счастья, без надежд.
Блеснет заря - пирату темен день,
Ночь спустится - и с ним навеки тень.
Нет мглы темней, чем сердца мрак густой,
И взор тоски - средь всех слепых слепой!
Та слепота бежит любой зари,
И ненавистны ей поводыри!
Родясь для блага, он злодеем стал;
Обманут рано, долго верил, ждал;
Ток чистых чувств, как влага та, что в грот,
Чтоб сталактитом затвердеть, течет,
Сквозь толщу лет пробившись, замутнел
И, наконец, застыл, закаменел.
Но молния скалу дробит порой -
И Конрад снес удар тот грозовой!
Цветок у камня сумрачного рос;
В тени укрыв, его хранил утес;
Обоих беспощадный гром разит -
И лилию и вековой гранит!
Чтоб рассказать о нежности цветка.
Не сохранила смерть ни лепестка;
И тут же, на земле бесплодной, он,
Суровый друг, чернеет, раздроблен!
Рассвет. Кто, дерзкий, Конрада смутит
Покой? Ансельмо все ж к нему спешит.
Его нет в башне, нет на берегу;
Обшарили весь остров на бегу, -
Бесплодно... Ночь; и снова день настал -
Лишь эхо отзывалось им средь скал.
Обыскан каждый потаенный грот;
Обрывок цепи, закреплявшей бот,
Внушал надежду: бриг за ним пойдет!
Бесплодно! Дней проходит череда,
Нет Конрада, он скрылся навсегда,
И ни один намек не возвестил,
Где он страдал, где муку схоронил!
Он шайкой лишь оплакан был своей;
Его подругу принял мавзолей;
Ему надгробья не дано - затем,
Что трупа нет; дела ж известны всем:
Он будет жить в преданиях семейств
С одной любовью, с тысячью злодейств.
ПРИМЕЧАНИЯ
Байрон писал поэму "Корсар" с 18 по 31 декабря 1813 г. Первое издание
ее вышло в свет 1 февраля 1814 г.
Тассо, Торквато (1544-1595) - итальянский поэт.
Посвящение
...посвящаю вам это произведение, последнее, которым я обременю
терпение публики...- Байрон тогда предполагал, что "Корсар" будет его
последним произведением.
...Вы заняты созданием поэмы, действие которой происходит на
Востоке...- Поэт Томас Мур в этот период писал поэму "Лалла Рук".
Там вы должны найти несчастия вашей родины...- Байрон, проводя
параллель между странами Востока и Ирландией, подчеркивает фактически ее
бесправное положение: с 1 января 1801 г. на основе "Акта об унии" Ирландия
была лишена самоуправления.
Коллинз, Уильям (1720-1756) - английский поэт, автор "Восточных эклог"
и "Од".
Мильтон, Джон (1608-1674) - английский поэт, публицист, политический
деятель, автор эпических поэм "Потерянный рай" и "Возвращенный рай".
Томсон, Джеймс (1700-1748) - английский поэт, автор поэм "Времена
года", "Замок праздности" и др.
Песнь первая
Дуй крепче, аквилон... - Аквилон - сильный северный или
северо-восточный ветер.
...илот простит...- Илоты - земледельцы древней Спарты, считались
собственностью государства, по своему положению почти не отличались от
рабов.
Ариосто, Лудовико (1474-1533) - итальянский поэт, автор поэмы
"Неистовый Роланд" в 46 песнях. Эпизод, о котором здесь идет речь, дан
поэтом в Песни десятой.
...брег Ариадны показала с гор... - По древнегреческому мифу Ариадна,
дочь критского царя Миноса, помогла Тесею выбраться из лабиринта.
Песнь вторая
В порту Корони...- Корони - порт на юге полуострова Пелопоннес.
Алмеи - танцовщицы.
От Скалановы плыл в Хыос сайге... - Скалановы - порт близ Смирны. Хиос
- остров в Эгейском море. Саик - быстроходный турецкий парусник.
К строфе IV Байрон дал примечание: "Отмечали, что появление на пиру
переодетого Конрада в качестве разведчика - неестественно. Возможно. Нечто
подобное я нашел в истории... Смотри Гиббона "История упадка и разрушения
Римской империи", том VI, стр. 180".
Кольцо-тамга - перстень, служивший пропуском при проходе через
сторожевые посты.
Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? - // Лишь Клеопатры кровавою
слезой. // Но триумвиру слабость мы простим... - Римский триумвир Марк
Антоний (82-30 гг. до н. э.) изменил Риму ради любви к Клеопатре (69-30 гг.
до н. э.).
Песнь третья
...вдоль Морейских гряд... - Морея - полуостров Пелопоннес. Остров
Гидра - один из островов в Эгейском море, близ восточного побережья Морей.
Мыс Эгин - скала на острове Эгина. Саламин - см. прим. к стр. 9.
Дельфийская скала - гора Парнас в Фокиде (Средняя Греция).
...Сократ в бледнеющий простор // Бросал - Афины! - свой предсмертный
взор...- Сократ (ок. 469-399 до н. э.), приговоренный к смерти, выпил яд, не
ожидая срока казни - захода солнца.
Киферон - горный кряж.
Гимет - горный массив близ Афин.
Кефис - река в Греции.
Киоск - летнее загородное строение.
...Тезея древний храм. - Тезей (Тесей) - герой древнегреческих мифов.
Циклады (Киклады) - группа островов в Эгейском море.
Обращений с начала месяца: 97, Last-modified: Fri, 01 Mar 2002 13:15:29 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Ноэл Байрон. Вампир
OCR: Kai
Оригинал здесь - http://literature.gothic.ru/
Вот уже некоторое время я вынашивал замысел посетить страны, что доселе
не часто привлекали внимание путешественников, и в 17 году я пустился в путь
в сопровождении друга, коего обозначу имнем Огастус Дарвелл. Он был на
несколько лет меня старше, располагал значительным состоянием и происходил
из древнего рода; благодаря незаурядному уму он в равной степени был далек
от того, чтобы недооценивать, либо чересчур полагаться на помянутые
преимущества. Некие необычные подробности его биографии пробудили во мне
любопытство, интерес и даже известную долю почтения к этому человеку,
каковые не смогли притушить ни странности поведения ни время от времени
повторяющиеся приступы тревожного состояния, порою весьма похожего на
умопомешательство. Я делал еще только первые шаги по жизни в которую вступил
довольно рано; и дружба эта завязалась не так давно; мы учились в одной
школе, затем в одном университете; но пребывание Дарвелла в тамошних стенах
завершилось ранее моего; он был глубоко посвящен в то, что называется высщим
светом, в то время как я еще не закончил периода ученичества. За подобным
времяпрепровождением я много слышал о его прошлом и настоящем, и хотя в
рассказах этих обнаруживалось немало противоречивых несоответствий, я,
несмотря ни на что, видел: он - человек незаурядный, из тех, что несмотря на
все усилия держаться в тени неизменно привлекают к себе внимание.
Итак я познакомился с Дарвеллом и попытался завоевать его дружбу, что
представлялась недосегаемой; какие бы привязанности не рождались в его душе
прежде, теперь они словно бы иссякли, а прочие сосредоточились на одном; у
меня было достаточно возможностей подметить, сколь обострены его чувства;
ибо хотя Дарвелл умел их сдерживать, совершенно скрыть их не мог; однако же
он обладал способностью выдавать одну страсть за другую, таким образом, что
трудно было определить суть обуревающего его чувства; а выражение его лица
менялось столь стремительно, хотя и незначительно, что не стоило и пытаться
установить причины.
Было очевидно, что его снедает некое неутолимое беспокойство; но
проистекает ли оно от честолюбия, любви, раскаяния, горя, от одного из этих
факторов или всех, вместе взятых, или просто от меланхолического
темперамента, граничащего с душевным расстройством, я не смог выяснить;
обстоятельства, на которые ссылалась молва подтвердили бы любую из
этихпричин; но как я уже поминал слухи носили характер столь противоречивый
и сомнительный, что ни один из фактов нельзя было счесть достоверным. В
ореоле тайны, какправило, усматривают некое злое начало, не знаю, с какой
стати; в его случае первое было налицо, хотя я затруднился бы опредилить
степень второго - и, в отношении Дарвелла, вообще не желал верить в наличие
зла.
Мои попытки завязать дружбу были встречены довольно холодно; но я был
молод, отступать не привык, и со временем завоевал, до известной степени,
привилегию общаться на повседневные темы и поверять друг другу повседневные,
будничные заботы, - подобная привилегия, порожденная и укрепленная сходством
образа жизни и частыми встречами называется близостью или дружбой, сообразно
представлениям того, кто использует помянутые слова.
Дарвелл немало постранствовал по свету; к нему обратился я за
свединиями касательно маршрута моего намеченного путешествия. Втайне я
надеялся, что мне удастся убедить его поехать со мной; надежда эта
казаласьтем более обоснованной, что я подметил в друге смутное беспокойство;
возбуждение, что охватывало его при разговоре на данную тему, и его
кажущиеся безразличие ко всему что его окружало, подкрепляли мои упования.
Свое желание я сперва выразил намеком, затем словами; ответ Дарвелла, хотя я
отчасти и ожидал его, доставил мне все удовольствие приятного сюрприза: он
согласился.
Закончив все необходимые приготовления, мы отправились в путь.
Посетив страны южной Европы, мы направили свои стопы на Восток,
согласно намеченному изначальному плану; именно в тех краях произошло
событие, о котором и пойдет мой рассказ.
Дарвелл, судя по внешности в юности отличался превосходным здоровьем; с
некоторых пор оно пошатнулось, однако отнюдь не в результате воздействия
какого-либо известного недуга; он не кашлял и не страдал чахоткой, однако
слабел с каждым днем; привычки его отличались умеренностью, он никогда не
жаловался на усталость, но и неотрицал ее воздействия; тем не менее, со всей
очевидностью силы его таяли; он становился все более молчаливым, его все
чаще мучали бессонницы, и, наконец, друг мой столь разительно изменился, что
моя тревога росла пропорционально тому, что я почитал опасностью ему
угрожавшей.
По прибытии в Смирну, мы собирались посетить руины Эфеса и Сардиса;
учитывая плачевное состояние друга, я попытался отговорить его от этого
намерения - но напрасно; Дарвелл казался подавленным, а в манерах его
ощущалась некая мрачная торжественность; все это плохо согласовывалось с его
нетерпением отправиться на предприятие, каковое я почитал не более чем
развлекательной прогулкой, мало подходящей для недужного; однако я больше
ему не противился; и спустя несколько дней мы вместе выехали в путь, в
сопровождении одного только янычара.
Мы преодолели половину пути к развалинам Эфеса, оставив за спиной более
плодородные окрестности Смирны, и вступили на ту дикую и пустынную тропу
через болота и ущелья, уводящую к жалким постройкам что до сих пор ютятся у
поверженных колонн храма Дианы - стены, лишенные крыш, обитель изгнанного
христианства, и не столь древние, но совершенно заброшенные и разоренные
мечети - когда внезапная, стремительно развивающаяся болезнь моего спутника
вынудила нас задержаться на турецком кладбище: только могильные плиты,
увенчанные изображением чалмы, указывали на то, что жизнь человеческая
некогда обретала прибежище в этой глуши.
Единственный встреченный нами караван-сарай остался позади в нескольких
часах езды; в пределах досягаемости не наблюдалось ни города ни хотя бы
хижины, и надеяться на лучшее не приходилось; только "город мертвых" готов
был приютить моего злосчастного спутника, которому, казалось вскоре
предстояло стать последним из его обитателей.
Я огляделся по сторонам, высматривая место, где бы я смог поудобнее
устроить моего спутника; в отличие от традиционного пейзажа магометанских
кладбищ, кипарисов здесь росло немного, и те были разбросаны по всей
местности; надгробия по большей части обвалились и пострадали от времени; на
одном из наиболее крупных, под самым раскидистым деревом,
Дарвеллрасположился полулежа, с трудом удерживаясь в этом положении. Он
попросил воды.
Я сомневался, что удастся найти источник, и уже собрался обреченно и
неохотно отправиться на поиски, но больной велел мне остаться; и,
обернувшись к Сулейману, нашему янычару, который стоял рядом и курил с
невозмутимым спокойствием, сказал: "Сулейман, верба на су" (т.е. "принеси
воды"), - и весьма точно и подробно описал место: небольшой верблюжий
колодец в нескольких сотнях ярдах направо.
Янычар повиновался.
- Откуда вы узнали? - спросил я у Дарвелла.
- По нашему местоположению, - ответствовал он. - Вы должно быть
заметили, что в этих местах некогда жили люди, следовательно должны быть и
родники. Кроме того я бывал здесь раньше.
- Вы бывали здесь раньше! Какже так случилось, что вы ни разу не
упомянули об этом при мне? И что вы могли делать в таком месте, где никто
лишней минуты не задержится?
На этот вопрос я не получил ответа.
Тем временем Сулейман принес воды оставив лощадей у источника.
Утолив жажду Дарвелл словно бы ожил ненадолго; и я понадеялся было, что
друг мой сможет продолжать путь или, по крайней мере, возвратился вспять, и
взялся его уговаривать.
Дарвелл промолчал - казалось он собирается с силами чтобы заговорить.
Он начал:
Здесь завершается мой путь и моя жизнь; и я приехал сюда умереть, но у
меня есть просьба, не требование, ибо таковы будут мои последние слова. Вы
все исполните?
- Всенепременно; но надейтесь!
- У меня не осталось ни надежд ни желаний, кроме одного только -
сохраните мою смерть в строжайщей тайне.
- Надеюсь, что случая тому не представится" вы поправитесь и...
- Молчите! - так суждено; обещайте!
- Обещаю.
- Поклянитесь всем, что... - И он произнес клятву великой силы.
- В том нет необходимости; я исполню вашу просьбу, и если вы
сомневаетесь во мне...
- Иного выхода нет - вы должны поклясться.
Я принес клятву; это успокоило недужного. Он снял с пальца перстень с
печаткой, на которой были начертаны некие ара бские иероглифы и вручил его
мне.
И заговорил снова:
- В девятый день месяца, ровно в полдень (месяц значения не имеет,
главное соблюсти день) бросьте этот перстень в соленые потоки, впадающие в
Элевзинский залив; на следующий день в то же самое время, отправляйтесь к
развалинам храма Цереры и подождите там час.
- Зачем?
- Увидите.
- Вы сказали, в девятый день месяца?
- В девятый.
Я отметил, что именно сегодня - девятый день месяца; больной изменился
в лице и умолк.
Силы его таяли с каждой минутой; тем временем на соседнее надгробие
опустился аист со змеей в клюве; казалось птица пристально наблюдает за
нами, не спеша заглотить добычу.
Не знаю, что внушило мне мысль прогнать пернатого гостя, но попытка моя
ни к чему не привела; аист описал в воздухе несколько кругов и возвратился в
точности в то же самое место.
Дарвелл с улыбкой указал на птицу и заговорил, - не знаю, обращался ли
он ко мне или к самому себе, - но сказал только одно:
- Все идет хорошо!
-Что идет хорошо? О чем вы?
- Неважно; нынче вечером вы должны предать мое сердце земле - на том
самом месте, куда уселась птица. Остальное вам известно.
Затем он дал мне указания касательно того, как лучше скрыть его смерть.
Договорив, он воскликнул:
- Вы видите птицу?
- Разумеется. -И змею, которая извивается у нее в клюве? -Вне всякого
сомнения; в том нет ничего необычного; аисты питаются
змеями. Но странно, что птица не заглатывает добычу.
Дарвелл улыбнулся нездешней улыбкой и слабо изрек:
- Еще не время!
При этих словах аист улетел прочь.
Я проводил птицу глазами, отвернувшись на краткое мгновение - за это
время я едва успел бы досчитать до десяти. Тело Дарвелла вдруг словно
отяжелело и бессильно навалилось на мои плечи. Я обернулся и взглянул в его
лицо - мои спутник был мертв!
Я был потрясен происшедшим. Ошибки быть не могло - спустя несколько
минут лицо его почернело. Я бы объяснил перемену столь мгновенную действием
яда, если бы не знал, что у Дарвелла не было возможности вопользоваться ядом
незаметно от меня.
День клонился к закату, тело разлагалось на глазах, и мне ничего не
оставалось, как только исполнить волю покойного. При помощи янычарского
ятагана и моей собственной сабли мы с Сулейманом вырыли неглубокую могилу на
том самом месте, которое указал нам Дарвелл: земля уже поглотившая некоего
магометанина, поддавалась без особого труда.
Мы выкопали яму настолко большую, насколько позволило время, засыпали
сухой землей останки загадочного существа, так недавно скончавшегося, а
затем вырезали несколько полосок зеленого дерна там, где землю не настолько
иссушило солнце, и уложили их на могилу.
Во власти изумления и горя, плакать я не мог...
Обращений с начала месяца: 118, Last-modified: Fri, 01 Mar 2002 13:18:42 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Оцените этот текст: Прогноз
Джордж Гордон Байрон. Речь, произнесенная
в Палате лордов 27 февраля 1812 года во
время обсуждения билля против
разрушителей станков
Перевод О. Холмской
Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. М., Правда, 1981 г.
OCR Бычков М.Н.
Милорды! Вопрос, который сегодня впервые предлагается на ваше
рассмотрение, нов для палаты, но отнюдь не является новостью для страны. Он
волновал умы самых различных люден еще задолго до того, как был внесен на
обсуждение в законодательные органы, вмешательство коих одно только и может
принести в этом деле существенную пользу. Хотя сам я неизвестен ни палате в
целом, ни даже кому-либо из отдельных ее членов, на чье внимание я имею
смелость рассчитывать, все же я, как человек, в какой-то мере связанный с
графством, где имели место эти прискорбные события, вынужден просить вас,
милорды, оказать мне снисхождение и выслушать те несколько замечаний,
которые я хотел бы сделать по данному вопросу, должен признаться - глубоко
меня волнующему.
Входить в какие-либо подробности относительно происшедших беспорядков,
мне кажется, нет надобности: палате и без того уже известно, что были
совершены всевозможные насильственные действия, за исключением разве только
прямого кровопролития, и что владельцы ткацких станков, а также все лица,
которых рабочие считали с ними связанными, подвергались насилию и
оскорблениям. За то короткое время, что я недавно провел в Ноттингемшире, не
проходило и суток без какого-нибудь нового акта насилия; и в самый день
моего отъезда я узнал, что накануне вечером было разбито еще сорок станков,
причем и на этот раз, так же как в прошлые разы, действия эти не встретили
ни с чьей стороны отпора и виновные так и не были обнаружены.
Таково было тогда положение в Ноттингемском графстве; таким оно
остается, насколько мне известно, и в настоящее время. Но если, с одной
стороны, приходится согласиться, что беспорядки достигли внушающих тревогу
размеров, нельзя, с другой стороны, не признать, что причиной их была
неслыханная нужда среди рабочих. Самое упорство, с которым действуют эти
несчастные, служит тому доказательством; ибо что, кроме самой крайней нужды,
могло бы побудить такое большое количество людей, до тех пор честных и
трудолюбивых, к совершению поступков, столь опасных для них самих, для их
семей и для общества? В то время, о котором я говорю, и город (Ноттингем. -
Ред.) и все графство были наводнены крупными военными отрядами; полиция была
поставлена на ноги, судьи были в сборе; и, однако, все эти меры - и военные
и гражданские - не привели ровно ни к чему. Ни один разрушитель станков не
был застигнут на месте преступления, ни против кого не удалось собрать улик,
достаточных для обвинительного приговора. Но полиция, хотя и бесполезная,
отнюдь не бездействовала: было обнаружено большое число отъявленных
злоумышленников, подлежащих осуждению на основании неопровержимых данных;
людей, уличенных в тягчайшем из всех преступлений, а именно - в бедности;
виновных в том, что они преступно произвели в законном браке по нескольку
человек детей, которых они - опять-таки по причине тяжелого положения в
стране - не имеют возможности прокормить.
Конечно, владельцы усовершенствованных станков потерпели значительные
убытки. Эти машины должны были принести им большую выгоду, ибо каждая
заменяла собой нескольких рабочих, - а тем, стало быть, предоставлялось
умирать с голоду. Один тип станка был особенно выгоден: на нем один рабочий
мог выполнять работу многих - и всех лишних немедленно увольняли. Надо,
однако, заметить, что ткань, изготовленная на этих станках, получается более
низкого качества; у нас она не имеет сбыта и потому готовится кое-как и
наспех, исключительно для вывоза. У рабочих она получила название
"паутинки". Уволенные же рабочие, по невежеству своему, вместо того чтобы
радоваться столь полезным для человечества изобретениям, обижались на то,
что их приносят в жертву ради усовершенствования механизмов. В простоте
душевной они полагали, что удовлетворительный заработок для трудящихся
бедняков и их благополучие - дело более важное, чем обогащение кучки
фабрикантов путем усовершенствования промышленных орудий, в результате
которого рабочий остается без работы, ибо его труд уже не окупает расходов
на его оплату. И нельзя не признаться, что если раньше, при том размахе
торговли, которым мы некогда гордились, можно было бы ввести эти новые,
более мощные машины с пользой для хозяина и без ущерба для рабочего, то при
нынешнем положении, когда мануфактура гниет на складах и видов на вывоз
никаких нет, когда в равной мере сокращается спрос на товар и спрос на
рабочие руки, введение новых станков еще усугубляет нужду и недовольство
среди обманутых в своих надеждах рабочих. Однако истинная причина их нужды и
порожденного ею недовольства лежит глубже. Когда нам говорят, что эти люди
объединились для того, чтобы не только погубить свое относительное
благополучие, но даже уничтожить самые орудия, при помощи которых они
снискивали себе пропитание, - когда нам это говорят, можно ли не вспомнить,
что благосостояние этих рабочих, ваше благосостояние, благосостояние всей
страны было подорвано не чем иным, как нашей непримиримой политикой и
затянувшейся на целых восемнадцать лет разорительной войной? Той политикой,
которая была начата "великими мужами, коих боле нет", но пережила умерших и
стала проклятьем живых до третьего и четвертого колена! Эти рабочие не
ломали своих станков, пока станки не стали бесполезными для них - и даже
хуже чем бесполезными: пока еще не сделались для них прямым препятствием в
их усилиях добыть себе кусок хлеба. Можно ли, в таком случае, удивляться,
что в наше время, когда люди, немногим ниже стоящие на общественной
лестнице, чем вы, милорды, оказываются повинными в злостном банкротстве,
явном мошенничестве и прямых уголовных преступлениях, - можно ли, в таком
случае, удивляться, если люди из низшего класса, составлявшего, однако, еще
совсем недавно самую полезную часть населения, в час горькой нужды забывают
свой долг и совершают проступки, как-никак все же менее тяжкие, чем те, в
которых был уличен один из их представителей в парламенте? Но в то время как
высокопоставленный преступник легко может найти способ обойти закон, для
несчастных рабочих, которых на преступление толкает голод, мы изобретаем
новые неотвратимые кары и расставляем им новые убийственные капканы. Эти
люди готовы были копать землю, но лопата находилась в чужих руках; они не
постыдились бы просить милостыню, но никто им ее не подавал; свой заработок
они потеряли, другой работы найти не могут - и как ни прискорбны в ни
достойны осуждения произведенные ими беспорядки, удивляться этим событиям
никак не приходится.
Говорят, что лица, которые работали на этих станках, сами
потворствовали их разрушению. Если бы это подтвердилось следствием,
естественно было бы требовать, чтобы столь важные пособники преступления
понесли наиболее строгое наказание. Но я надеялся, что всякая мера,
предложенная правительством его величества на ваше, милорды, утверждение,
будет иметь своей основной целью примирение враждующих сторон. Или, если бы
подобное примирение оказалось невозможным, что нам будет по крайней мере
дана возможность рас- следовать и всесторонне обсудить этот вопрос. Я никак
не ожидал, что от нас потребуют, чтобы мы, вовсе не разобравшись в деле и не
имея веских оснований для какого-либо решения, огульно выносили обвинения и
вслепую подписывали смертные приговоры. Но допустим даже, что рабочие не
имели причин для недовольства, что их претензии, так же как и претензии их
хозяев, были равно неосновательны, что они заслужили самое худшее, - то как
же беспомощно, до какой степени глупо проводились те меры, ври помощи
которых рассчитывали их усмирить! Если уж вызывать воинские части, то зачем
делать из них посмешище? А вся эта экспедиция была проведена так, что
превратилась в сущую пародию летней кампании майора Стерджона, только что
время года было другое; да и во всех прочих выступлениях, и военных и
гражданских, их организаторы как будто взяли себе за образец мэра и
городской совет Гаррата. Сплошные марши и контрмарши! Из Ноттингема в
Булвел, из Булвела в Бенфорд, из Бен фор да в Менсфилд! А когда наконец
воинские части прибыли к месту своего назначения во всем своем воинственном
"величии и блеске, под трубный глас победы", они явились как раз вовремя,
для того чтобы обнаружить, что преступления уже беспрепятственно совершились
и виновные успели благополучно скрыться; после чего солдатам оставалось
только собрать богатую добычу в виде изломанных станков и вернуться на свои
квартиры под насмешки старух и улюлюканье мальчишек. Разумеется, в свободной
стране армия вовсе не должна внушать страх, по крайней мере собственным
своим согражданам; но я не вижу также необходимости ставить ее в смешное
положение. В споре меч - это наихудший из всех возможных аргументов, почему
он и должен быть последним. А тут его пустили в ход первым, к счастью не
вынимая из ножен. Но билль, который мы сегодня обсуждаем, заставит его
вынуть. А между тем, если бы в самом начале беспорядков были созваны
собрания и жалобы рабочих, а также и хозяев (ибо у тех тоже есть свои
жалобы) были взвешены по справедливости и обсуждены без всякого пристрастия,
- если бы все это было своевременно сделано, то можно было бы (я в этом не
сомневаюсь!) придумать такие меры, которые вернули бы рабочему его работу, а
графству - спокойствие.
В настоящую минуту Ноттиигемское графство страдает от двух бедствий:
скопления праздной военщины, и голода среди населения. Но как же мы, значит,
были ко всему этому равнодушны, если только сегодня палата в первый раз
получает официальные сведения о происшедших волнениях! Все это совершалось в
каких-нибудь ста тридцати милях от Лондона, а мы, "в покое пребывая, мнили,
что мощь Британии растет и зреет", и, слепые к страданиям внутри страны,
готовились ликовать по случаю побед за рубежом. Но сколько бы чужеземных
армий ни отступило перед вашими военачальниками, все это очень слабый повод
для самодовольства, когда собственную вашу страну раздирает междоусобие и
приходится своих драгун и палачей натравливать на своих же сограждан!
Вы называете этих людей чернью, преступной, опасной и невежественной, и
считаете, по-видимому, что единственный способ смирить bellua multorum
capitum {Многоголовое чудовище (лат.).} - это отрубить ему несколько лишних
голов. Но ведь даже чернь можно образумить сочетанием миролюбия и твердости
- разве это не лучше, чем еще добавочно ее раздражать, а затем обрушивать на
нее удвоенные кары? А понимаем ли мы, чем мы обязаны черни? Ведь это чернь
обрабатывает ваши поля и прислуживает в ваших домах, ведь это из черни
набирается ваш флот и вербуется ваша армия, ведь это она дала вам
возможность бросить вызов всему миру, - но она бросит вызов вам самим, если
нуждой и небрежением будет доведена до отчаяния! Вы можете называть этих
людей чернью, но не забывайте, что чернь очень часто выражает чувства всего
народа.
И как здесь не отметить, с какой готовностью вы спешите на помощь своим
союзникам, когда они в ней нуждаются, но нуждающимся в собственной вашей
стране предоставляете возлагать все свои надежды на милость провидения - или
милостыню церковного прихода...
Когда Португалия тяжко пострадала во время отступления французских
войск, все руки протянулись ей на помощь, развязались все кошельки; щедроты
богача и лепта вдовицы - все было послано разоренным португальцам, чтобы они
могли вновь отстроить свои деревни и наполнить свои житницы. Вы проявили
тогда милосердие к чужим, а сейчас, когда тысячи ваших соотечественников,
впавших, правда, в заблуждение, но тем не менее глубоко несчастных, терпят
жестокую нужду и голод, - сейчас как раз время проявить его к своим. Даже
если этих рабочих нельзя вернуть на фабрики (чего я не могу решить без
предварительного расследования), то и тогда гораздо меньшей суммы, чем та,
что вы послали в Португалию, всего одной десятой этого щедрого дара было бы
достаточно, чтобы избавить их от благодеяний штыка и виселицы. Но, очевидно,
у наших друзей слишком много забот за границей, так что им некогда оказывать
помощь дома, хотя никогда еще и нигде в ней не было столь неотложной
необходимости. Я проехал через Пиренейский полуостров в дни, когда там
свирепствовала война, я побывал в самых угнетенных провинциях Турции, но
даже там, под властью деспотического и нехристианского правительства, я не
видал такой ужасающей нищеты, какую по своем возвращении нашел здесь, в
самом сердце христианского государства.
Но какие же вы предлагаете средства от этого недуга? После целых
месяцев бездействия - или таких действий, которые еще хуже, чем бездействие,
- выдвигается на сцену главное и решительное средство, излюбленная мера всех
государственных целителей - со времен Дракона до наших дней. Пощупав пульс
больного, покачав головой, прописав сперва общепринятый в таких случаях
режим - теплую водицу и кровопускание, - теплую водицу вашей никчемной
полиции и ланцет армии, они наконец решают, что прекратить эти конвульсии
может только смерть - это неизбежное завершение всех усилий наших
политических Санградо. Но, не говоря уже о явной несправедливости и
очевидной бесполезности этого билля, неужели в ваших законах еще
недостаточно статей, карающих смертной казнью? Мало разве крови на вашем
уголовном кодексе, что надо проливать ее еще, чтобы она вопияла к небу и
свидетельствовала против вас? И каким образом намерены вы осуществить этот
билль? Можно ли засадить целое графство в его собственные тюрьмы? А может
быть, вы поставите по виселице на каждом поле и развешаете людей вместо
пугал? Или, может быть (это неизбежно, если вы хотите выполнить собственные
предписания), - может быть, вы решите казнить каждого десятого? Ввести
военное положение во всей стране? Обезлюдить и опустошить все вокруг?
Сделать приятный подарок королю, вернув Шервудский лес в его прежнее
состояние заповедника для королевской охоты и убежища для объявленных вне
закона? Этими ли средствами вы надеетесь умиротворить голодное и доведенное
до отчаяния население? Разве изголодавшийся бедняк, не оробевший перед
вашими штыками, испугается ваших виселиц? Когда человек в смерти видит
облегчение (и это, по-видимому, единственное облегчение, которое вы можете
ему предложить), можно ли угрозами привести его к покорности? Что не удалось
вашим гренадерам, удастся ли вашим палачам? И если вы будете действовать
судебным порядком, где вы найдете свидетелей, чтобы уличить виновного? Люди,
которые отказывались выдавать своих сообщников, когда тем угрожала только
ссылка, вряд ли поддадутся искушению свидетельствовать против них теперь,
когда им угрожает смертная казнь. При всем моем уважении к благородным
лордам, сидящим против меня, я полагаю, что несколько более внимательное
рассмотрение вопроса и некоторое предварительное его расследование даже их,
пожалуй, побудило бы изменить свое мнение.
Столь излюбленная у нас государственная мера, так часто применявшаяся в
последнее время и с таким блестящим результатом - выжидание, - как раз
сейчас была бы не совсем бесполезна. Но когда дело идет о том, чтобы
даровать свободу или оказать помощь, вы колеблетесь, рассуждаете годами,
медлите, стараетесь убедить других, а вот когда требуется санкционировать
закон, карающий смертной казнью, вы считаете, что это нужно сделать сейчас
же, без минуты промедления и не раздумывая о последствиях. А я твердо
убежден на основании всего, что сам видел и слышал, что провести этот билль
сейчас, при всех существующих условиях, без изучения вопроса и без
размышлений, значило бы несправедливостью и варварской жестокостью еще
больше раздразнить народ и выказать полное пренебрежение к его нуждам.
Составители такого билля могут по праву считать себя достойными преемниками
того афинского законодателя, о котором говорили, что его законы писаны не
чернилами, а кровью.
Но предположим, что билль прошел; предположим, что одного из этих
рабочих, такого, как те, которых я сам видел, изможденного голодом,
подавленного отчаянием, не дорожащего больше своей жизнью, которую вы,
милорды, кажется, тоже склонны оценить несколько ниже, чем, скажем,
стоимость чулочно-вязальной машины, - предположим, что этого человека,
оторванного от детей, для которых он больше не в силах добыть кусок хлеба,
разлученного с семьей, которую он еще недавно содержал мирным трудом, а
теперь - и не по своей вине - больше содержать не может, - предположим, что
этого человека - таких, как он, десять тысяч, и выбрать жертву нетрудно, -
предположим, что его приводят на суд, чтобы судить по новому закону за
поступки, которые до сих пор не были, а теперь стали тяжким преступлением;
все-таки для того, чтобы его обвинить и приговорить к смерти, нужны,
по-моему, еще две вещи: двенадцать убийц на скамье присяжных и Джеффрис в
судейском кресле!
ПРИМЕЧАНИЯ
Первая речь Байрона в палате лордов, произнесенная им 27 февраля 1812
г. в защиту луддитов - разрушителей станков, была опубликована, помимо ряда
газет, печатавших отчеты и сокращенные тексты" выступлений, лишь в
официальном издании "Парламентский журнал".
Свою речь в защиту разрушителей станков Байрон произнес на втором
заседании палаты лордов, посвященном обсуждению билля (законопроекта). Еще в
середине февраля билль против разрушителей станков был поставлен на
обсуждение палаты общин и, не встретив серьезных возражений, внесен на
рассмотрение палаты лордов Р. Б. Ливерпулом (1770-1828), вскоре назначенным
премьер-министром. Билль, предусматривавший введение смертной казни рабочим,
разрушавшим станки, и предписывавший владельцам станков сообщать в
магистратуру о всех случаях разрушения станков, получил силу закона при
третьем чтении - 5 марта 1812 г. С этого момента начались казни луддитов,
которых для "устрашения" населения, в графстве Ноттингем в частности, вешали
на вековых дубах Шервудского леса, близ которого находилось Ньюстедское
аббатство - родовое поместье Байронов.
"...отнюдь не является новостью для страны". - Первые разрушения
ткацких и прядильных станков рабочими, лишавшимися при их введении
заработка, в том числе и легендарным Нэдом Луддом, по имени которого
получило название это движение, отмечались еще в 60-70-х годах XVIII в., но
массовый характер разрушение станков приняло в 1811-1812 гг.
"...как человек, в какой-то мере связанный с графством..." - В декабре
1811 - январе 1812 года Байрон жил в своем поместье и был свидетелем ряда
событий. За два дня до выступления в защиту луддитов он писал главному судье
города Ноттингема: "Я видел, как живут эти несчастные и какой это позор для
цивилизованной страны".
"...затянувшейся на целых восемнадцать лет разорительной войной?" -
Франция объявила войну Англии 1 февраля 1793 г.
"...политикой, которая была начата "великими мужами, коих боле нет..."
- Байрон имеет в виду Питта, Уильяма Младшего (1759-1806) - английского
реакционного государственного деятеля, долгие годы стоявшего во главе
правительства"
"...если уж вызывать воинские части, то зачем делать из них посмешище?"
- Действия регулярных частей успеха не имели, так как виновных в разрушении
станков было трудно обнаружить: местное население укрывало луддитов.
"...экспедиция ...превратилась в сущую пародию летней кампании майора
Стерджона, ...их организаторы как будто взяли себе за образец мэра и
городской совет Гаррата..." - Байрон упоминает здесь героев комедии "Мэр
Гаррата" английского писателя Сэмюэла Фута (1720-1777).
"...слепые к страданиям внутри страны, готовились ликовать по случаю
побед за рубежом..." - Байрон имеет в виду участие английских войск в
военных действиях Португалии, а затем Испании против наполеоновских войск.
"...со времен Дракона..." - Дракон (VII в. до н. э.) - законодатель
древних Афин, составил крайне жестокие (драконовские) законы.
Санградо - персонаж из романа "Жиль Блаз" французского писателя Алена
Рене Лесажа (1668-1747). Невежественный лекарь Санградо прописывал всем без
исключения теплую воду и кровопускания.
"...достойными преемниками того афинского законодателя, о котором
говорили, что его законы писаны не чернилами, а кровью". - Здесь Байрон
вновь упоминает древнеафинского законодателя Дракона.
Джеффрис, Джордж (1640-1689) - крайне реакционный государственный
деятель Англии, лорд-канцлер, ярый сторонник феодальной монархии, инициатор
жестоких преследований и казней. Олицетворял судебный произвол.
Обращений с начала месяца: 57, Last-modified: Mon, 11 Jun 2001 11:28:54 GMT
Оцените этот текст: Прогноз
Закладка в соц.сетях
