Жанр: Стихи
Сборник
... кривые челюсти забрал,
клинки, развешенные рядом,
свои любимые суда,
их паруса, канаты, реи,
и возвращается сюда,
в конец притихшей галереи.
Он видит женщину. Порой
она сердит его намеком
на появленье во второй
возможной жизни. Ненароком
он сам с собой вступает в спор
и машет узкою рукою,
гоня своих раздумий сор
из этих, отданных покою
владений сумрачных, грозя
себе, смакующему тайну
того, что удержать нельзя
простым усильем неслучайным.
Он просит растопить камин,
сидит в вечернем полумраке
в компании хороших вин,
хороших книг, большой собаки.
Слабеют блики амальгам,
угли мерцают, догорая,
как будто ластятся к ногам
среди придуманного рая.
1991
ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ
В нашей комнате ночь -
черные два крыла,
уносящие прочь, -
с кем бы ты ни была,
помни меня, мой друг...
В царстве бетонных плит
рвется ветер из рук,
полотнище бурлит.
Каждый его хлопок,
как торопливый кнут,
заверяет итог
скоротечных минут.
Выхваченный окном
беспокойный простор
мечется за сукном
перепутанных штор.
Ты ребенок почти, -
спи, почему не спишь? -
лучше это прочти
после, а не услышь
в полумраке, вовне
всяческих ссор, ругни,
мы с тобой наравне
ненадолго - на дни,
на часы... Полусвет
проявляет черты
тускло, реалий нет
в этом мире, и ты
растворяешься в нем,
ты почти не видна. -
Отгородившись днем,
оставаясь одна,
помни меня, не плачь -
все случится опять,
то, что несется вскачь,
не повернется вспять
так уж просто. Поток,
нас влекущий вперед,
в этом движеньи строг,
и знаменье не врет
понапрасну, и наш
взласканный на слуху,
взятый на карандаш
кем-то там, наверху,
выдуманный побег
состоится, как рок,
как недоступный век,
впущенный на порог.
Полусвет. Посмотри -
отражает трюмо
все предметы внутри
этой комнаты, но
их отрешенный вид -
друг от друга, от нас -
почему-то корит
и удивляет глаз.
Оборотням сродни,
страсть позабыв и страх,
повисают они
в разных своих мирах.
Схваченные вдвоем,
неподвижны, немы,
каждый в мире своем
отражаемся мы. -
Стертый коврик для ног.
Покрывало. Кровать. -
Кто из нас одинок
больше, надо ли знать? -
Незакрытых дверей
узкий косой проем. -
Кто был к кому добрей,
мы едва ли поймем. -
Смятая простыня.
Зеркало наших снов. -
Ты бежишь от меня
по границе миров
к свету. - Счастливый путь.
Сохрани тебя бог.
Лишь, оступаясь чуть
в раздвоеньи дорог,
помни меня мой друг...
Ливнем насквозь прошит,
непокорно упруг,
ветер все ворошит
рваные клочья фраз -
тех, что не понимал
я, готовя для нас
самый лучший финал,
ветер ярится, тщась
о стекло истолочь
нашу скупую связь,
безрассудную ночь,
но среди пустоты
в подступающем дне
отражаешься ты,
возвращаясь ко мне.
Знаю я, что умру
в одиночестве - там,
где отыщу нору,
скрывшись от по пятам
следующей за мной
разномастной тоски -
вычурной, нутряной,
холодящей виски.
В месте печальном том
сверзнусь я со щита
в опрометь, и потом
подползет нищета
с немощью впереди,
и опротивлю я
всем, мелькавшим среди
моего бытия,
и, достигшего дна,
сброшенного с коня,
ты, быть может, одна
не проклянешь меня.
Фишки швыряя в круг
черно-белых полей,
помни меня, мой друг,
не суди, не жалей.
Отражаясь на миг
в растворенном окне,
словно времени вскрик,
ты посылаешь мне
из неуютных стен
зазеркальной глуши
взмывшего надо всем
состоянья души
полузабытый знак -
и, увиденный вновь,
он неизменен, как
неизбежна любовь.
ОЗЕРО
Проживая в согласии с голодранцем-ежом,
я упиваюсь ленью, тягучим слогом,
не желая мешать друг другу, мы стережем
очарованный дом, который молчит о многом,
откупаясь ворохом звуков - невнятных отчеств
торопливо представленных нам малинника, сосен,
или легкой свободной поступи одиночеств,
проходящих, гадая, скоро ль настанет осень.
Это лето, конечно, кончится - увядание,
ощутимое остро в начале, уже стучится
в затуманенный берег Озера Ожидания,
обещая привычно все, что должно случиться
в наступающем времени, зная наверняка,
что все это, по большей части, придет едва ли,
и, стыдясь, укрывается в зарослях ивняка,
понимая, что в это место его не звали.
Очень много воды. Сегодня дождливо. Дом
поминает обиды, сбившись давно со счета,
под крыльцом копошится еж по имени Джон,
раздраженно урча, как будто учуяв что-то,
ожидание нам не в тягость, в такую пору
незатейливой прозы, колыбельного стука
через тонкие стены не просочиться спору,
и дремота явно сильней, чем скука.
За окном серебрится озеро - еле видное
в подступающих сумерках, вычурное, холодное,
с перепрелой листвы, вполне безобидное,
пучеглазо таращится земноводное,
подпевая скрипучему дереву в унисон -
мелодично порой, но, в общем, довольно вяло,
а потом - пропадает мир и приходит сон,
словно рыбий плавник, раздваивая одеяло.
ВСАДНИКИ
Низиной светлой луговой,
почти не замечая зноя,
я шел, укрытый с головой
травою свежей медвяною.
Звенела юркая пчела,
из под камней журчала влага,
дорога торная вела
по краю древнего оврага.
Она кончалась у реки
брусничником, еще неспело
белели ягоды с руки,
сосна дремучая скрипела.
Свое величие храня,
изгибом ветви одинокой
она направила меня
к покойной заводи глубокой.
И в этой темной глубине
рождались образы ретиво,
и плыли истины ко мне
из сонного речитатива.
А после набежала муть,
и чей-то голос потаенный
мне посоветовал взглянуть
на дымный берег удаленный.
Там проступали вдалеке
остроконечные чертоги,
спускались всадники к реке,
смелы, невозмутимы, строги.
Их кони сдерживали прыть,
их голоса пленили силой,
и я решился переплыть
поток темнеющий и стылый.
Они направились ко мне
суровым скученным отрядом
и задержались в стороне,
издалека пытая взглядом.
Внезапно выросшей стеной
невозмутимая дружина
в прогалине берестяной
стояла молча, недвижимо.
И я им был необходим,
они во мне признали брата,
мой конь, упрям и нелюдим,
прядал ушами виновато
и с благодарностью косил
чуть диковатым глазом шалым,
и нес меня, что было сил,
по гиблым мхам и топям ржавым,
и звери скалились из нор,
закат с надеждою венчался,
мы вылетали на простор,
и равный мне поодаль мчался.
ПРИЗРАК
Смутный отзвук легконогий проникает через двери
безлюбовного привета, голосов забытых, давних.
Бродят тени по карнизу, словно сумрачные звери
и выкусывают иней, намерзающий на ставнях.
Паутина снегопада ловит призраков, и кто-то,
промышляющий тенями, вырывается из плена.
Входит женщина и плачет, и навязывает фото,
у потрепанного кресла опускаясь на колено.
Бродит ночь по коридору - темный облик, теплый признак
отделения печали от суетной канители,
и, давящийся слезами, сам себя пугает призрак,
отражаясь в заоконной нескончаемой метели.
Нет причин для наблюденья. В водосток обледенелый
гулко катятся минуты - медяками, бубенцами,
в паутине снегопада ходит кто-то неумелый
и приманивает души мишурой и леденцами.
Безлюбовная интрига. Нет причины мучать слово.
Звери, звери, что ж вы взвыли, нас не слышат на дороге -
только ветер в водостоке подпевает бестолково,
да непрошенные звуки суетятся на пороге.
Снежный склон. На светлом фоне нет укрытия для глаза,
только избы - пятна, кляксы, их уют непрошибаем.
Загорается бумага, нерасслышанная фраза
кормит крохотную печку, у которой доживаем.
Бродят звери... Лучшим ходом, верно, было бы проклятье:
нет закона, только случай - слишком скупо для надсада.
Вспоминается и тут же забывается объятье.
Бьется призрак безутешный в паутине снегопада.
КИСКА
Помнишь ли акварели,
споры до утомленья,
печку, в которой тлели,
прогорали поленья,
и себя - боязливой,
невысокого роста,
в поволоке игривой
и без имени - просто
Киской, - морозной павой,
или, в полночи летней,
помнишь себя лукавой,
восемнадцатилетней -
в скрипе узорных ставен,
в доме, со мною вместе,
в затемнениях спален,
в неразгаданном месте?
Ласковая подруга,
помнишь ли передряги,
дни, сплетенные туго
на шершавой бумаге,
время, когда порыву
не выдавался случай,
небо скалилось криво,
бестолково, и тучи
так нависали низко,
что перечили вдоху? -
Ты нужна была, Киска,
мне, моему молоху,
зверю, без передышки
жаждущему раздора,
часовому на вышке,
крику из коридора.
Ласковая причуда,
ты появилась, Киска,
непонятно откуда -
поначалу не близко
от меня, но в каком-то,
только мне и доступном
вывихе горизонта,
озорном, неподкупном
удаленьи, которым
ты щеголяла - впрочем,
вопреки наговорам
замысел был неточен
и, устав повторяться,
оказался не вечен
там, где нечем бояться
и удивиться нечем.
Помнишь ли наши горки,
сваленные вповалку
в ожиданьи уборки
санки, лыжные палки,
сосны в белесой дымке,
оттенявшие краски,
ласковые ужимки,
озорные гримаски? -
Ты дурачилась, пела...
Мир не верил, однако,
не доходя до дела,
не подавая знака,
перекликался с нами
и менял перспективы,
что приходили снами,
плавны, неторопливы.
Мир не свыкся с тобою,
Киска, - терзаясь всуе,
не решился собою,
понемногу пасуя,
изменить тебя, сбросить
лишний покров, добраться
через снежную проседь
в те края, где бояться
нечем, и ты, живая,
так и осталась в сказке,
ничего не желая,
кроме ленивой ласки -
переменчивой, шалой
Киской с нежною кожей, -
мир не понял, пожалуй,
я недопонял тоже.
Киска, где теперь, с кем ты,
на каком перепутьи
утром вплетаешь ленты
в косы? Кто твои судьи?
Помнишь меня? - Едва ли.
Помнишь себя - игривой,
той, которую звали
Киской, морозной дивой?..
Созданная покорной,
мягкою, немогучей,
ты дарила мне вздорный,
но уверенный случай
неприятия злобы
в мире угрюмых истин,
что влекут, узколобы,
тех, кому ненавистен
выбор наш, - и во славу
он за нами оставил
полновесное право
на сраженье без правил
под колпаком дразнящей
ругани или лести,
в лени ласковой, вящей,
в неразгаданном месте.
ПРИЮТ ОШЕЛОМЛЕННОГО КОВЧЕГА
Меняет очертанья эмбрион.
Над горизонтом мечется комета.
Неуловимый, через все пространство
несется звон - вселенная звенит
от напряженья, яростно пытаясь
найти в движении своих частей
подобие гармонии, и этим
усилием предельной глубины
меняет формы, наполняя их
все тем же содержаньем, но, однако,
исследование теряет смысл,
когда его предметы бесконечны.
Неслышный звон доносится до всех,
особенно - когда пласты событий
сдвигаются, переменив канву,
и ты внезапно попадаешь в срез
других миров - в почти ничейный город,
в беззвучие, на уходящий в море
покрытый виноградниками склон,
где бесится недобрая стихия,
и камнепад напоминает дождь,
безумный ливень - спотыкаясь, глыбы,
терзая виноград, летят с вершины,
и ураган легко швыряет пену
в убежище, надежное на вид.
И ты, скользя по глинистой гряде,
срывая лозы, переводишь дух
и, глянув вниз, запоминаешь скалы,
водовороты, пенистые струи
и волны, пляшущие тот же ритм,
в котором ты заглатываешь воздух.
Тогда ковчег готовится отплыть,
и ты, ступая по дощатым сходням,
вдруг чувствуешь, как палуба дрожит
той мелкой-мелкой неприметной дрожью,
которую ты ощущал не раз,
порой отмахиваясь в раздраженьи,
и эта дрожь передается телу,
стремится выше и рождает голос,
вобравший слабости и отчужденье,
бессилие, неверие в себя
и радостный, хотя скупой, мотив
пленительной гармонии от всех,
кого ты чтил, но, в то же время, взмывший,
отпрянувший, поднявшийся над ними,
уже способный вслушиваться в них,
не торопя и не объединяя.
И ты, еще надеясь на другой
какой-нибудь спасительный исходец,
пытаясь пробудиться, второпях
изобретая способы для бегства,
внезапно понимаешь, что теперь,
захваченный безжалостною силой,
ты остаешься с ним наедине,
и это одиночество - безмерно.
Тогда, теряя мужество в себе,
ты отдаешься смутному желанью
остановиться, повернуть назад -
бросаешься в суетную толпу
немногих провожающих, к которым
ты был так холоден еще недавно,
и, вспоминая пережитый страх,
лелеешь стыд под видом облегченья.
И камни утомляются. И ветер,
по прежнему раскачивая грозди,
становится беззлобен. Сохнет глина,
запоминая твой неровный след.
Ты с некоторой оторопью видишь,
как матовый осоловелый плод,
одолевая внутреннюю тяжесть,
теряет семя. Космос не звучит.
- Мой друг, наверное, уж не придет.
Не хочешь ли вина? Я и забыла,
что у меня еще стоит "Кварели"
с той памятной пирушки - мы с тобой
сейчас пойдем, две старые карги,
на кухню и допьем назло событьям
все, что там есть. Не бойся, я шучу.
Однако, выпить вовсе не мешало б.
Ты знаешь, странно чувствовать, что мне
так опротивели мои соседи,
подруги - я не о тебе, конечно, -
и ничего не хочется. Порой
мне кажется, что он - ты понимаешь
о ком я - он все выкрал у меня:
веселый легкий нрав и беззаботность,
и молодость... Сначала я пыталась
быть с ним, когда он уходил в себя,
точнее - в ту далекую страну,
в которой только он и может жить,
не зная раздражения. Однако,
мне явно не хватило любопытства -
когда болтаешься среди химер,
абстрактных построений, ищещь суть,
или, точнее, наблюдаешь, как
до сути добираются другие,
то на любом плюгавеньком отрезке
всех этих заковыристых путей
тебе все время нужно выбирать -
а это так мучительно, поверь мне,
и ты ничей не ощущаешь локоть -
бредешь в сопровожденьи пустоты,
не ожидая ни сопротивленья,
ни чьей-нибудь поддержки... Ощущенье
такое, что не только я ему,
но он мне тоже и не нужен вовсе,
поскольку неимение границ
лишает смысла всякое желанье
нарушить их. А мир, в котором я
готовлю ужин, подметаю пол,
бреду в толпе, глазея на витрины,
далек, как пятна, смазанные рябью,
почти неразличимые со дна.
И знаешь, там довольно правоты,
но, даже отнесенная во благо,
любая отчужденность портит кровь,
и каждый образ, выношенный им,
при всей своей гармонии увечен,
поскольку мертв, и, чтоб в него вдохнуть
сознание, он, возвращаясь к нам,
берет мое тепло, мои капризы,
чудачества и прочее, за что
меня и ценит, - это было так
все время; я могу протестовать,
но он, конечно же, сильней меня,
да и хитрее. - В общем, я устала.
Давай-ка выпьем. Что ты говоришь?
Кого-нибудь другого? Ну, конечно,
без этого не обошлось. Однажды
я учинила очевидный финт,
устроила такой нехитрый фокус...
Ты помнишь это дачное местечко
на островке? Так вот, недавно я
туда отправилась ему назло
с Репневым, - ну, ты видела его -
такой высокий, с крупными руками
и очень тихо говорит, опять же -
дремучая вселенская тоска
в глазах, движениях, но - в общем милый
и иногда смешной. Он все со мной
пытался заговаривать, не смея
ни проводить, ни прочее, и вот -
такая неожиданность. Несчастный,
я думала, он рухнет, но, однако ж,
он согласился сразу. Ну а там -
толпа знакомых, все в недоуменьи:
никто ведь не решается спросить,
что происходит, ну а ты же знаешь,
как наши благородные коллеги
охочи до подобных новостей...
Короче, ужас. Представляешь, эти,
Бретецкие таращились в упор -
ну всякий раз, где б мы ни появились -
пока мы им не надоели. Впрочем,
дня через два мне, кажется, самой
все это надоело - как-то вдруг
осточертел Репнев и этот остров,
и перестал вязаться разговор...
Репнев, конечно, дергался, но это
меня не трогало ни вот на столько,
и знаешь, ночью мне казалось, что
я отдаюсь ему, как проститутка, -
короче, мы уехали. Мой краткий
демарш осуществился как-то вяло.
Что он? Не знаю. Будто б - ничего.
Мы встретились, все - как обычно, правда,
я не всегда умею распознать,
что в нем на самом деле происходит.
Я даже не всегда могу понять
его рассказы - он их переводит
специально для меня, как, знаешь, эти,
газетчики кропают интервью,
используя бессмысленные фразы,
которые на их убогий лад
"понятны людям"... - Да, для дураков,
но я себя-то не считаю дурой,
и все это обидно... В общем, мы
частенько отдаляемся настолько,
что всякий раз я не могу понять,
вернемся ли, и надо ль возвращаться.
Ты понимаешь, в чем-то это все
искусственно - ведь он себя не любит,
а значит и не любит никого,
а главное - он тянется все дальше...
Я стала очень, очень одинокой.
Не смейся только, я теперь себе
придумываю разных третьих лиц
и с ними разговариваю. Как-то
я даже выдумала бога - знаешь,
я с ним беседую по вечерам,
я говорю: "Пожалуйста, мой Бог,
скажи ему, чтоб он остановился,
чтоб осмотрелся... Ведь такая гонка
с самим собой не позволяет даже
освоиться на взятых рубежах,
почувствовать всю полноту того,
чем он уже владеет, и тем самым,
ведет к бессмысленным потерям сил
среди дурацких собственных сомнений," -
и он мне отвечает: "К сожаленью,
он, как и я, довольно глух к советам
со стороны..." - и мне бывает легче,
не знаю, отчего... Ой, ты скучаешь -
ну извини, я заболталась. Ну,
прости меня. Давай еще нальем.
Скажи-ка мне, как там твоя малютка,
ты ей еще завязываешь бант? -
Ведь вы же, кажется, хотели стричься? -
Ну да, она вообще очаровашка...
- Мне не о чем рассказывать: в моей
истории недостает сюжета -
события не связаны одной
понятною канвой, разобщены,
считая, видимо, что одиночки
всегда мудрее замерших в строю.
Осмотр же отдельных образцов
прошедшего позволит лишь сказать,
что имярек слегка страдал занудством,
был невоздержан, вычурен, нескромен,
за что впоследствии и поплатился - впрочем,
характеристику дополнит то,
что в настоящем он вполне готов
со многим согласиться, и при этом
его манера дразнит абсолютом
чрезмерной независимости (так
от расстановки не зависит сумма).
Короче, я уже не нахожусь
в том милом возрасте, когда блужданья
в искусственных придуманных мирах
несут в себе значительность, однако,
быть может, невостребованность, может -
дурной пример завзятых мудрецов,
кончавших очень плохо, а скорее -
призыв уже давно шагнувших дальше
и там оставшихся меня толкает
отсюда прочь, понятным языком,
однако же, не сообщая адрес.
И, понемногу думая о них,
я примиряюсь с мелочным кошмаром
тоски, бессилия и прочих козней
невзрачного божка, который мстит
всем тем, кто посягнет на однозначность
его распределения ролей.
А здешний мир, почуявший нутром
причуду, выходящую за рамки,
конечно же, не выглядит добрее,
и я не выгляжу добрей к нему,
хоть не желаю злобствовать... Об этом
тебе расскажет Лидия. Она,
не знаю почему, пока со мной -
не часто это тянется так долго,
а тут - как видишь. Но пора признать,
что мы уже все чаще злим друг друга,
и эта злость уже нужнее нам,
да и, пожалуй, проще остального.
Поэтому случился этот отпуск
ее на этом пошлом островке
в компании угрюмого дрочилы
с соседней кафедры, о чем, конечно,
мне доложили в тот же самый вечер
любезные подруги. Знаешь, мне
никак не прививается искусство
держать себя в подобных милых сценах,
но тут, к тому же, я внезапно понял,
что мне не помогают отстраненность,
ирония, и что на этот раз
я потерял так много, что, боюсь,
я вряд ли этому найду замену.
Ты знаешь, мне знакомо ощущенье,
когда асфальт уходит из-под ног,
и здания ползут на мостовую,
вздымая тучи пыли, вязнет воздух,
и чем-то забивается гортань, -
когда все рушится, но это - в прошлом,
в далеком прошлом, тут же вышло так,
что все вокруг осталось неизменным,
но с Лидией я потерял ту нить,
которая, быть может и непрочно,
но сохраняла связь с живой и теплой
дышащей сутью - с тем тугим мирком,
где копошатся миллионы тел
и толпы неприкаянных желаний,
и возникают дрязги, пересуды,
суетная возня - все то, короче,
чему я чужд и от чего бегу,
все время возвращаясь - не из страха
и не от одиночества, от них
едва ли лечат - возвращаясь, чтобы,
готовя свой очередной побег,
себя заставить в следующий раз
забраться дальше, где, наверняка,
у одиночества покрепче хватка.
Я возвращаюсь в то же окруженье
людей, которым безразличны все
мои усилия, и им назло
я довожу усталость до абсурда
и ясно вижу через пелену
в натруженном мозгу всю бестолковость
натужных построений, до которых
сумел добраться, и, когда тупик
становится надежно различим,
я сбрасываю лишние оковы,
безжалостно зачеркиваю все,
к чему уже не захочу вернуться,
и получаю редкую свободу
избавиться от самых строгих пут -
не часто достижимую, но все же
возможную, - ведь, связанный собой,
своею волей, молчаливый дух
на самом деле ждет освобожденья
со стороны, и, ставшая помехой,
абстракция тем выглядит прочней,
чем меньше повода ее разрушить.
А Лидия - о, Лидия и есть
как раз тот мост, которым я бреду
сдаваться милосердному отряду
живущих тем, что не звучит во мне, -
и Лидия уходит... Вместе с ней
отодвигается плавучий остров,
сомнительный и нелюбимый праздник,
и вот, я чувствую, что часть меня,
к несчастью, остается там, на нем,
и я раздваиваюсь, не умея
приблизить то, что оттолкнул однажды.
Конечно же, я мог бы разорвать
с какой-то из частей, давно признаться
себе, что я вливаюсь навсегда
в одну из этих непохожих армий,
и что навеки расстаюсь с другой...
Тогда, покинутый своей судьбой,
я, может быть, употре
...Закладка в соц.сетях
