Жанр: Стихи
Сборник
...трие, в клети
жизни, которой нет,
словом - конец пути,
где подберет молва
и, обезличив стих,
перечеркнет слова,
не понимая их.
1990
С ТОГО СВЕТА
Осенний будний вечер. У ворот
привычное для нас столпотворенье -
к небесной канцелярии неспешно
ползет живая очередь. В конце
по оживленью можно угадать
вновь прибывших, один из них - советник -
оглядывает пристально соседей
и нервно озирается вокруг.
Затем, задумав что-то, он идет,
уверенно проталкиваясь мимо
простой толпы, к швейцару-херувиму
и сообщает на ухо привет
от некоего Зальцмана. Швейцара
привет не вдохновляет, посрамленный,
советник возвращается назад
и смотрит косо. Очередь ликует.
Тем временем кончается прием,
готовятся служебные кареты,
и люди разбредаются понуро
в места пережиданья темноты.
Однако, разожженные костры
уводят страхи, хлопотные мысли
сменяются обычным интересом
ко всякой новизне - к тому же, вечер
довольно теплый. Голосит сова,
посматривают женщины лукаво,
черты их расплываются, мягчают,
и вот все успокоилось, и полночь
полна совокупления теней.
Наутро снова грузноватый бог
ведет прием с положенным вниманьем
к мирским делам перемещенных лиц.
Входящие с понятным любопытством
глядят на бога, он велиречив,
слегка придавлен собственным бессмертьем,
но, в общем, мил и не зануден, как
начальники в обычной нашей жизни.
Ему, однако, несколько неловко -
гораздо лучше чувствуя себя
в прозрачном мире собственных раздумий,
тут, в обстановке телефонов, кресел,
секретарей, а главное, толпы
того замысловатого народца,
в котором, право, трудно разобраться,
он до сих пор не может выбрать тон -
значительный и мягкий, и об этом,
конечно, знают все эти мальчишки,
курчавые, как на подбор, беззвучно
скребущие по гербовой бумаге
отточенными перьями. - "Пожалуй,
мы, все ж, почтительнее были к старшим..." -
Покончив с суетливою мадам
и проводив привычною улыбкой
ее до двери, он глядит в окно
на яркое покорное светило -
покинув кроны благородных кущ,
светило направляется к обеду,
и это сразу поднимает дух.
В густом лесу стареющий сатир
манит к себе молоденькую нимфу,
та лишь смеется, впрочем не трудясь
поправить вольность некую в одежде,
которая, приоткрывая часть,
дает намек на близость остального
и делает обыденное тайным,
хотя давно известным наперед.
Тогда сатир, увидев в этом знак
немого поощренья, расправляет
широкий пояс, открывая вещь,
которая, без всякого сомненья
должна внести конкретность в разговор.
Но юная проказница хохочет
и, повиляв на фоне диких лоз
перед сатиром аппетитным задом,
скрывается в деревьях, повергая
в глубокую задумчивость его.
Потом веселый нрав берет свое,
сатир уже смеется, предвкушая
припрятанную в спущенных штанах
заветную бутылочку нектара,
потом он дремлет в чутком полусне,
воюя с надоедливой пчелою
расслабленной рукой и представляет
болтливым толстым мальчиком себя.
А в общем, все обыденно весьма.
Во всех местах, какие знаем с детства,
царит вполне законченное блядство,
и исключенья трудно ожидать
на небесах, устроенных нехитро,
где пребывает множество народа,
и всякая болезнь побеждена.
И если в этом выискать резон,
то, верно, как в спасении от скуки,
которое, хотя и не всегда
себя способно оправдать, но смысла
не лишено и, главное, доступно
и здесь, у нас, и там, на облаках.
А потому не следует спешить
менять места земного пребыванья
на чуждую небесную обитель,
поскольку все примерно совпадет,
ну а дорога связана с расходом
на лошадей, питание и проч.
Однако, прозябание в одном
привычном мире длительное время
противно человеческой природе
и - где-то в пику правилам игры.
И перед взором строгого крупье,
не ведая, что выпадет в итоге,
вчерашние торопятся подруги,
пока стоит у ангела в штанах.
УСПЕНСКИЙ СОБОР
Город Ростов Великий. Грудою кирпича
у собора Успенья себя утверждает в боге
семидясьтилетняя власть. Чайки снуют, крича,
озирая с высот размытую хлябь дороги,
налетая на город с мутных илистых волн
очень старого озера, за которым в дымке
неуместно маячит смутно знакомый холм,
как чужое лицо на выцветшем фотоснимке.
Город Ростов Великий. Я пребываю в нем
с женщиной, до удивленья походящей чем-то
на любимую прежде. Полудождливым днем
намекает погода на зыбкий подвох момента
приближения нас друг к другу, на этот раз
осторожностью мы не блещем, в недоуменьи вящем
уцелевший святой глядит с потолка на нас
и поспешно отводит взгляд, притворяясь спящим.
Мы барахтаемся в пучине маленьких городков,
различимых чудачеств, вовсе не злых наветов,
где на рубленых стенах висят кругляши подков,
где ютится Россия падчерицей у Советов,
где она подтверждает себя, невзирая на
наговоры, обманы, где, обещая чудо
к золоченым крестам карабкаются времена
и, сменяя друг друга, машут рукой оттуда.
У собора Успенья смерть далека от нас.
Опустивши к ногам негодных сомнений бремя,
я пребываю в прошлом - в том выраженьи глаз
спутницы, которое передвигает время,
в линиях невесомой громады стен,
в каменных наслоениях рукотворных сажен, -
прошлое не мертво и благоволит ко всем,
как спокойный отшельник с очень солидным стажем.
На расстоянии вытянутой руки
полустертые фрески в сумрак швыряют лики,
сбивчиво излагая Евангелие от Луки,
осуществляет сервис миссис Ростов Великий,
нет нужды торопиться, движение точных дат
до смешного условно, и это немного ново,
и мгновенье застыло, оборотясь назад,
вспоминая о нас и к нам примеряя слово.
Мой капитан, у нас на берегу -
дела вполне сомнительного свойства,
дурной финал - не время для геройства
и потому едва ли я смогу,
свою судьбу в полголоса браня,
приободрить изысканной строкою
тебя, давно не знавшего покоя,
и на покой обрекшего меня.
Мими и Соня шлют тебе привет,
у Мексиканца - новая супруга,
буфетчик Арчи снова ищет друга,
он похудел от всяческих сует
и стал невесел: трудно голубым,
опять же - нет сочувствия в народе,
как козырей в затасканной колоде,
неразличимой сквозь сигарный дым.
Мой капитан, тут не за кем смотреть,
все только пьют и давятся со скуки,
уже давно дрожит при каждом стуке
Веселый Джим, свихнувшийся на треть -
его забыли, скопище шпаны
в местечке, что туманней Альбиона,
не интересно даже для шпиона
какой-нибудь занюханной страны.
Короче, все рассыпалось с тех пор,
когда ты отбыл, крохотный отрезок
нашел конец. Ты, верно, будешь резок -
не обессудь, на перемены скор,
ты далеко - от подданных, от дел,
от этих скал, которые не славлю,
ты звал меня, но я их не оставлю,
на полпути коверкая удел.
Я подожду, когда замкнется круг,
шатнется мир, и мысли встрепенутся,
когда тебе захочется вернуться,
закрыть каюту, скрывшись от подруг,
сорвать цветок с увядшего стебля,
швырнуть в окно - и потянуться к фляге,
и созерцать приспущенные флаги
задумавшего сдаться корабля.
Ну а пока - привет тебе от шлюх,
от сутенеров, гомиков и прочих -
припомни их, до малого охочих,
их имена, коробящие слух,
их голоса, бродящие в глуши -
припомни всех плебеев и корсаров -
растерянных, униженных вассалов
твоей ополовиненной души...
Мой капитан, теперь - все время снег,
он глушит шаг и падает за ворот,
с тех пор, как ты покинул этот город,
зима не прекращается. Вовек
не передать дрожанья немоты,
рожденья слез, как перемены горя
у всех у нас, не выходящих в море
с тех пор, как нам командуешь не ты.
Не выразить, как начинался год
пустых столов, дряхлеющего платья,
и мы тебе готовили проклятья
и грызлись, ожидая непогод,
а горизонт спрессовывал ветра
в громады туч, не принимая влагу,
и мы, пугаясь, запивали брагу
тягучим одиночеством с утра.
А нынче третий день бушует вест,
рожденье слез обкрадывает лица,
и катят волны, суетясь как птицы
в задумчивом покое этих мест.
И мы стоим, карманы теребя,
на берегу сгрудившись виновато -
поникшие, в безумии когда-то
зачем-то невзлюбившие тебя.
ДЕНЬ ЧЕРНОЙ ЛУНЫ
То не ворон махнет крылом, до беды охоч,
то цыганская дочь помянет лихую ночь
и, плечом поведя, как лед опрокинув с круч,
от тяжелых ворот для нас приготовит ключ.
Мы дождемся попутных дрог на любом ветру
и себя умыкнем к себе, чтоб вернуть к утру, -
по репьям, по сухим корням, заметая след,
удерем под совиный всхлип и возничий бред.
Мы волкам проорем привет и спугнем лису,
мы в нетопленный гулкий сруб забредем в лесу,
и, прищурясь слегка от пыли, попавшей в нос,
расчихаемся до горячих смешливых слез.
Мы на яркий заморский плод поглядим, дрожа,
и с ладоней оближем сок, не сыскав ножа,
и, занозистый стол твоим застелив платком,
из бутылки себя огромным взбодрим глотком.
Мы зажарим большого зайца, запачкав пол,
и, на пальцы подув, свечу водрузим на стол,
и неярким лучом звезда, обойдя сукно,
как печальный воловий глаз, заглянет в окно.
Отраженья свои в стекле мы прогоним прочь,
а потом остановит взгляд и растянет ночь
не дающий сгореть свече раскаленный прут,
или впадина на плече, из которой пьют...
На рассвете мы будем, верно, чуть-чуть пьяны
и пойдем под началом каждый своей луны,
для которой едва ли вольно заказан цвет,
и узнавшие нас тайком перехватят след.
Нам в низине дурных теней перекроют путь,
из больших пистолетов мне продырявят грудь,
проходящий монах меня поцелует в лоб,
и руками всплеснет судья - негодяй и сноб.
Ты вернешься в привычный мир придорожных луж,
где - ребенок, большая стирка, какой-то муж,
и тогда, затмевая дни, подбредет тоска,
хрипловатая, как дыханье вокруг соска.
ГУДВИНУ И КЕТ
Привет, приятель. Вот уже и ты
оставил мне не больше, чем подарок,
спеша к началу новых переделок -
мы так и не увиделись. Зато
я повидал огромное число
ненужных обязательных знакомых -
такая скука: вечные слова
о загранице, переездах, детях...
И все толстеют - просто перебор
самодовольной оживленной плоти,
имеющей желания. Хотя
желаний, прямо скажем, маловато.
Так вот, в одних очередных гостях
я слышал о каком-то новосельи,
а может, пикнике... Короче, я
уже немного знаю про тебя
и про небезызвестную особу. -
Чертовски рад. Я вспоминаю, как,
еще когда все было очень скверно,
ты говорил о ней, но как-то вскользь.
Потом я оказался с ней знаком...
Потом, в эпоху пачканья бумаги,
ты много напридумывал историй
про вас двоих - про выспренных слегка
каких-то Г. и К. Я не смеюсь.
Я помню, как сутуловатый Г.
поссорился с издателем. Без денег
они с девчонкой К., однако, жили
весьма недурно - века два назад,
в Неаполе - не помню - или в Риме.
Их так любили лавочники, что
давали в долг, и Г. порой сердился -
так, ни на что - чтоб подразнить девчонку,
а та была не дура и ему
за все прощала, даром что имела -
как там? - "сияние серо-зеленых глаз"?
Короче, было так сентиментально,
что где-то, даже, мило... Не сердись.
Давая перегруженным мозгам
какой-то отдых, занимая время,
я просто размышляю наудачу
и представляю вас наедине,
и это выглядит совсем не плохо.
-----
Ты помнишь незадачливый июль,
когда убили Джона? В этот вечер
мы веселились в загородном доме
у Карбоне. Туда зашел капрал
забрать ее для опознанья трупа.
Я вызвался ее сопровождать.
В машине шорох полицейских раций
бесстрастно сообщал о всякой мрази,
я ожидал переживаний, слез -
однако, зря. Забыв о сигарете,
она была слегка напряжена,
но так, как будто ехала на встречу
с высоким и влиятельным лицом,
способным что-то изменить в карьере.
Затем, внутри, она была бледна -
да и не мудрено: перчатки, запах,
какие-то ужасные столы...
Капрал подчеркнуто спокойным жестом
откинул простыню: бедняга Джон
бывало, раньше выглядел получше.
Представь - худое серое лицо,
блестящие залысины, над бровью
две небольшие дырки и вдобавок -
размазанное черное пятно
почти у самой шеи. Непонятно,
чего она тогда ждала так долго,
и я, украдкой глянув на нее,
отметил лишь намек на удивленье -
да, да, она была удивлена
неправильным течением событий,
которые с ней обошлись не так,
как, видимо, ей представлялось верным,
и, в то же время, я уверен, что
она его любила. Наконец,
она вернула простыню обратно
и вышла прочь, проговорив: "Довольно.
Да, это он," - капрал отвел глаза
и промолчал. Тебе с ней будет трудно.
Я не могу об этом не сказать,
хотя сейчас далекое брюзжанье
едва ли что-то значит для тебя
и выглядит предельно неуместно,
как фаллос, нарисованный в тетради
у ясноглазой гордости семьи -
отличницы с косичками и бантом.
-----
Я представляю первый ваш побег
в укрытие какой-нибудь квартиры:
ты более спокоен, хоть об этом
тебе не догадаться. Голоса,
конечно же, звучат немного громче,
чем это нужно, ну и в этом духе
все остальное - плоские остроты,
неловкие движения и проч.
Вы много пьете. Постепенно все
становится на место. В разговоре
внезапно вы сближаетесь настолько,
что, право, трудно этого достичь
еще чем-либо. Прежние препоны
вам не мешают, наступает время
нечастой безмятежности, хотя
вы оба понимаете, что, в общем,
сюда вы направлялись не за этим.
Но сам собой момент не настает,
и, привлекая видимость момента
себе на помощь, ты меняешь тон,
переступая видимость черты,
которая должна существовать,
а значит - безусловно существует,
но, почему-то, не вполне заметна...
О чем я буду спрашивать тебя? -
уж не о ней: что я о ней спрошу -
стесняется ли света и кричит ли,
когда кончает? - лучше расскажи
о том, как вы заметите, что час
довольно поздний. Суетные сборы,
слегка скомкав последние минуты,
оставят ощущение утраты
(чего - не ясно), впрочем - небольшой
и восполнимой. По дороге ты
почувствуешь, что помнишь не процесс,
а только факт, и что она беспечна,
как будто не случилось ничего
особого, или, вообще, как будто
вы только познакомились, и с этим
неловким ощущеньем вы проститесь
дежурной фразой, не обговорив,
что будет дальше. Крайне озадачен,
ты, совершенно беспричинно злясь,
поднимешь руку, выйдя на шоссе,
усядешься в потертую машину
и сигаретой угостишь таксиста,
безмерно равнодушного к тебе.
-----
Ты спрашиваешь, будет ли еще
у вас свиданье? - Зряшные сомненья.
Вы оба, по случайности, из тех,
кто, лишь собрав последний матерьял,
оставит недостроенное зданье,
а вид его - и чертежи, прожекты -
как правило, притягивает больше,
чем, собственно, строительство. Порой
картины промежуточных конструкций
вас, может быть, насторожат, и споры
по поводу пропорций, красок, линий
не будут кратки... Так же иногда
несовершенный до безумья мир
уводит ненадежную опору
чуть в сторону, и некуда ступить,
и кажется, что весь дальнейший путь
не стоит шага. Но - проходят дни,
и вот уже опять веретено
кружится, на коленях вьется пряжа,
спадает кольцами без передышки,
светило не зайдет за горизонт,
пока рука обтачивает камень,
и каменщику нечего сказать
тем, кто ему пеняет на усталость... -
Лишь бойся слов. Насупленный декабрь
располагает к лишним откровеньям
и, чувствуя свой собственный конец,
все время норовит поставить точку,
хотя строка и не завершена
и выражает намеренье длиться -
по поводу, без повода, всегда.
Наверное, вам лучше бы уехать -
куда-нибудь, хотя бы и ко мне
в затерянный декабрьский ковчег,
собравший, в основном, пенсионеров,
да пару шлюх, уставших от работы
за эту осень. Здесь довольно мило,
но мало снега - я хотел бы снег
и тишину, которая доступна
лишь в совершенно неурочный час.
Но вам теперь едва ли до меня,
мы, может быть, увидимся в столице
какой-нибудь страны. Ну а пока
я остаюсь свидетелем историй,
которые не выдуманы мной,
но что-то в них притягивает. Право,
я вас люблю обоих. Незаметно
нас стало что-то вдруг объединять -
не знаю, что. Быть может - непонятный,
никак не уходящий вопреки
убогим наблюдаемым событьям
и сам собою вскормленный позыв
к попытке воссозданья красоты -
из ничего, без суеты, без смысла.
СТИХИ НА ТУАЛЕТНОЙ БУМАГЕ
Оказавшись в краю, где слова то и дело мельчат,
где скупые старухи шпыняют упрямых внучат,
не зазорно воспрять, обнаружив на стенке клозета
приготовленный тут лишь тупым провиденьем одним
не приют для строки, но, скорее, насмешку над ним
розоватого цвета.
И всего-то проблем, чтоб найти подходящую дверь
(например, от клозета) - тогда, как событья ни мерь,
не коробит упрек, наудачу подброшенный кем-то,
если даже язык истуканом застрянет во рту,
под унылой строкой да не даст припечатать черту
бесконечная лента.
Почему-то всегда, выбирая не пряник, а кнут,
ожидаешь финала, в который, наверное, ткнут,
как в неструганный стол, непомерно доверчивым носом,
но, терзая перо, над собой не сыскать топора,
и легко рассудить, что еще небеса не пора
озадачить вопросом.
В удаленной глуши, где у дам несвежи парики,
где с веселием злым ковыряют в зубах старики,
не являет труда ни тоски не бояться, ни черта,
тут всего-то потуг, что играть по копейке за вист,
да кривые значки наносить на разглаженный лист
подходящего сорта.
Это лучшее место - в виду замороженных стен
обретаться уютно, особенно зная, что тем,
чем ты дорог себе, ты едва ли кому-нибудь дорог,
от избытка надежд бережет заоконная тишь,
и, теряя кого-то, не в пропасть с обрыва летишь,
а катаешься с горок.
Но, губу раскатав, от себя далеко не уйдешь,
под тугой простыней непременно окажется еж,
или прочая тварь, на которую сядешь с размаха,
и случится порой в сновиденьи привычном своем
не бумагу марать и не местным скрипеть соловьем, -
заикаться от страха.
Не зуди ж ты, рука, да строку не кромсай пополам -
и от этих щедрот, знать, не много достанется нам,
эх, до царских до врат нелегко достучаться холопу,
нам не с меда хмелеть и не музу вести под венец -
на бумажный рулон да найдется фигурный конец,
как на хитрую жопу.
НАЧАЛО 91-го
Брошенный недоделанным коммунистический рай
пребывает в унынии, где-то готовят флаги
непонятного цвета, зубы стучат о край
спаянной на досуге полуналитой фляги -
холодно. Эта зима неподвижна, как
разговор, не сумевший выйти из тупика,
сумрачные хозяева везут усыплять собак
и становятся жестче к детям, издалека
безобидно-лубочно выглядит дым сражений,
не пугают картины взрывов, горящих палуб,
жизнь похожа на книгу жалоб и предложений -
предложения, впрочем, явно беднее жалоб.
Происходит немногое. Все ожидают марта,
как посла потепления, переживания
ограничены мыслями о недостатке фарта
в выборе места рождения и проживания.
Все хотят новизны и покоя, хотя боятся
и того, и другого - новых денег, безделья,
суета становится гуще, порой двоятся
незнакомые лица, как бы имея целью
окончательно вас запутать, дорожный знак
отсылает в ловушку, у светофоров - пробки,
ожиданье тягуче, как неудачный брак,
и рука то и дело тянется к сигнальной кнопке.
Как уже говорилось, пестрота, в основном - во флагах,
да, пожалуй, в военной форме, на этом фоне
большинство населения ищет спасенья в магах,
прорицателях, прочей шушере, в телефоне,
разносящем дурные вести, в нелепых тратах.
Рядовые пытливой мысли во благо слуха
напрягают извилины в поиске виноватых -
виноваты, конечно, евреи... В гортани сухо,
покрасневшие веки платят за слабость сна,
фокусировать взгляд не хочется, перспектива
при таком рассмотрении менее, чем грустна,
но, пожалуй, немного более, чем правдива.
Увидевший из другого времени эти строки,
не представив картины, лишь назовет причины
состояния дурноты, что срывает сроки,
облекая себя в бессильные величины,
из которых, наверное, вовсе нельзя сложить
нечто, что могло бы как-то помочь ославить
это место, в котором вряд ли возможно жить,
но которое было бы слишком легко оставить,
или, может, просто услышит тоскливый лай
молодой напуганной суки, до дрожи внятно
выдающей свое нежелание лезть в трамвай,
зная, что ее уже не привезут обратно.
ЭМИГРАЦИЯ
Мне снился лес, разбитая дорога,
ухабы за спиной
и женщины, среди которых много
оставленных не мной,
уставший город, подающий голос, -
не ведаешь - внемли, -
как на манжете унесенный волос
покинутой земли.
Там вечерами не хватало света,
туманилось к утру,
и занавесь, отдернутая с лета,
скорбела на ветру,
сидели люди, в завереньях праздных
без нужды гомоня, -
их было много, праведных и разных,
но не было меня.
Там у прохожих воровали шапки
и драпали под свист,
и горевал, зажав рубли в охапке,
насупленный таксист,
был потолок обезображен следом
настойчивых дождей,
и каждый год оказывались бредом
радения вождей.
Там жил подвох, но выносили кони,
не знавшие хлыста,
и тихий плач не заходился в стоне
смыкающем уста,
там на висках не замечали пота,
и не хватало дня -
там при свечах заканчивали что-то,
но не было меня.
Мне снилось, как из старого трамвая
сигали на ходу
и, мудрецам беспомощно внимая,
не верили в беду,
и под фанфары не звучали вопли -
я слышал немоту,
мне снилось, как не распускали сопли,
когда невмоготу.
Там предвещали скорые потери
случайные звонки,
там на засовы запирали двери
и вешали замки,
и шли войска, решительны и скоры,
и грезился набат -
там без меня пытались стронуть горы,
не требуя наград.
И неудачи пригибали плечи -
там ссорились с собой,
сдвигали стулья и гасили свечи,
командуя отбой,
и отступали молча, без надрыва,
без одури, без лжи,
и на меня глядели незлобиво,
сгрудившись у межи.
А я стоял по сторону по эту,
почти к лицу лицом,
и слышал, как ко мне неслись советы
держаться молодцом,
и мчались кони, потрясая грозно
обрывками удил,
я тщился крикнуть, чувствовал, что поздно,
и слов не находил.
ПОРТРЕТ
Со светло-голубой стены
большого вычурного замка
игривым выгибом спины
барона дразнит иностранка.
Небрежно щурится с холста
судьба бродяги, вертопраха.
Приходят сами на уста
слова, не знающие страха.
В ночной размеренный прибой
несет их лунная дорога.
В накидке светло-голубой
стоит девчонка-недотрога.
Набеги пенистых седин
томят предчувствием прилива,
соперник - строгий господин -
глядит серьезно и ревниво,
и обволакивает всех,
грозя напыщенному виду,
грудной неосторожный смех,
не вызывающий обиду.
Спешит движенье, осмелев,
не остановленное платьем,
недолгий нарочитый гнев
легко сменяется объятьем,
и, упреждая звездопад
из опрокинутого свода,
теряя звуки невпопад,
пленит безумием свобода.
Он представляет: города,
смятенье снов, видений, страсти
в рассветном сумраке, когда
над ними не имеют власти
остатки мысли, - чередой
несутся улицы, отели,
подносы с острою едой,
портьеры, смятые постели.
И все сливается в одно
событье, оставляя пятна -
бокала призрачное дно,
слова, звучащие невнятно
в животном стиснутом огне,
в короткой судороге, в крике,
еще - разводы на окне,
покоя утренние блики,
улыбка хитрого слуги,
входящего с учтивым стуком,
пчелы звенящие круги
в прохладном воздухе упругом...
Он видит женщину свою -
свою бесстыдницу, химеру
в несуществующем раю,
покорно принятом на веру,
не удивленную ничуть
пророчицу забвенья, смуты,
легко меняющую путь
неостановленной минуты.
Барон пересекает зал,
привычно выделяя взглядом
...Закладка в соц.сетях
