Жанр: Философия
Новейший философский словарь: 3-е изд
...дело - это частный
воплощенный случай мира возможного (мира математизированного естествознания).
Сам же современный разум проявляется как парадоксальность мышления, как
техническая реализация "безумных идей", противоречащих обыденному опыту.
Последний не может, например, выйти за рамки представления о свете как
результате наблюдаемого горения, первый связывает его с принципом излучения, что
открывает совершенно иные технические (реализационные) возможности. "Атомизируя
серу, устраняют ее сатанинские аспекты", - указывает Б. и настаивает "на
осуждении и уничтожении доктрины простых и цельных понятий". Прикладной
рационализм есть одновременно и диалектический рационализм. Разум не только
парадоксален (действует по формуле "а почему бы и нет"), но и диалектичен (что и
порождает его парадоксальность), исходит из дополнительности противоположностей
("диалектики противоречивого"). При этом Б. исходит из принципа дополнительности
как конституирующего диалектичность современного (по)знания: противоположности
(трансцендентального - феноменологического, рационального - эмпирического,
теории - опыта) полагаются как дополнительные и "налагающиеся" (без снятия и
синтеза, сохраняя "отношение") друг на друга в конструктивно-технических
реализациях, обеспечивающих их единство. Последнее Б. попеременно именует
"сюррационализмом" и "сюрэмпиризмом" (по сути уравнивая эти термины между собой)
и обозначает как "интегральный рационализм", обнаруживающий за физикоматематическими
аксиоматиками присутствие экспериментальной реальности. Именно
"диалектизация" (по)знания разрушает "очевидности" и опыта, и разума,
обнаруживает "кажимость" данности, "заставляет" видеть реальность как
процессуальность. Со своей стороны, экспериментирующий разум постоянно
проблематизирует (по)знание, обнаруживая эпистемологические разрывы
теоретических построений и данных, и технотизирует науку, имеющую дело с
"изобретенной" реальностью ("наша мысль идет к реальному, но не исходит из
него"). Неореалистическая программа Б. оказывается, в конечном итоге, программой
перманентной эпистемологической революции как постоянного диалектического
самоотрицания "достигнутого" на основе рефлексивности "нового научного духа"
(непрекращающейся "конкретизации абстрактного"). Соответственно современная
философия, по Б., - это не философия бытия, а философия науки, но, тем самым, в
другой своей ипостаси - и философия творчества. Эпистемология, творя онтологию,
оказывается соотнесенной, в другом отношении, с психологией познания, а "дневной
человек" науки предполагает "ночного человека" творческого воображения.
"Нормативизированный" человек науки, человек научного сообщества (citee
scientifique) оказывается в постоянном противоречии сам с собой: "Человек
сомневается, колеблется. Научная школа не сомневается никогда. Научная школа
увлекает за собой". "Школьность" и "фабрикация феноменов" наталкиваются на
противоречие внутри себя - ведь познание, будучи "всегда против", "всегда
преодолением", предполагает оппонирование своему прошлому, себе настоящему,
другим, входящим в сообщество, и т.д. "Я" постоянно должно обнаруживать и
собственные разрывы, ошибки и искушения. Научная деятельность должна начинаться
в том числе и с очищения, и "превращения" (рационального оформления в результате
конструктивной деятельности сознания), и собственных психологических
"очевидностей". Становясь как ученый, индивид формирует и собственные
познавательные возможности, преодолевая наивное любопытство "детской души" и
догматизм (и дидактику) "профессорской души", двигаясь от образа через
схематизацию геометрии к абстрактной конкретности научных объектов. Дабы
состояться как ученому, как "человеку дня" с "бодрствующим сознанием", индивиду
постоянно приходится изживать самого себя как "человека ночи", живущего в
образном мире грез, подпитываемом импульсами фантазии (творческого воображения).
Эти импульсы идут из глубин психики и высвобождаются (от контролирующего и
налагающего на них запрет разума) "во сне" (онирическом - круглом, свернутом,
вневременном - пространстве, в котором человек "всегда находится в контакте с
началом"). Изживая образность абстрактностью, наука остается зависимой от
первой, так как вне ее невозможно никакое (в том числе и научное) творчество.
Абстракция и образ, норма и инновационный импульс, "день" и "ночь" оказываются
диалектично взаимодополнительны друг по отношению к другу. В культуре и
познании, с неизбежностью предполагающим и "функцию ирреального", порождается
дополнительный по отношению к науке эстетический способ постижения мира,
конституируемый в искусстве. И в науке, и в искусстве, будучи обреченным на
познание, человек реализуется в создании (творчестве) собственной реальности.
Однако если в науке он творит прежде всего реальность внешнего мира, то в
искусстве, по мысли Б., "оформляется" прежде всего его внутренний мир. И в этом
смысле способность воображения оказывается фундаментальной для человека, так как
мир воображения (иначе - мир грезы) ответственен за продуктивность его психики
как таковой, а мир образов исходно был основанием мира мысли (для "дикаря" мысль
- концентрированная греза, но и для ученого греза - расслабленная мысль). Их
взаимоотношения Б. описывает как взаимодополнительную противопоставленность
"духа" и "души" ("anima" - "animus"). Дискурсивное мышление "обегает"
предметности по правилам логики, воображение "скользит" по поверхности сообразно
собственной необходимости, мысль забывается, греза неизбывна. На раннем этапе
исследования природы "творческого воображения" (вторая половина 1930-х - 1940-е)
Б. исходил из основных принципов психоанализа, считая, что последний позволяет
вскрыть природу и психологические механизмы преодоления эпистемологических
препятствий, мешающих мыслить объективно (рационально). В связи с этим он
предложил термин и разработал идею диалектической сублимации в поисках
посюстороннего и дискурсивной сублимации в поисках потустороннего как механизмов
преобразования энергии влечений, замены бессознательного вытеснения осознанным
подавлением и преобразованием через перемещение зон внимания в сознании,
делающим видимым латентное. Бессознательное задает импульсы и научному, и
эстетическому (и там, и там "мы суть отражения отражений"). Однако в науке мы
смотрим на реальность сквозь совокупное знание, в ней действует механизм
"материального" психоанализа, "отсекающего" бессознательное, как противоречащее
научным абстракциям, через которые мы "присутствуем в мире" (верифицируя идеи и
строя проекты). По Б., "...научное понятие функционирует тем лучше, чем оно
полнее освобождено от всего образного фона". В искусстве же мы смотрим на
реальность сквозь образы и символы, в нем действует механизм
"контрпсихоанализа", защищающий бессознательное художника, позволяющее
"отсутствовать" в мире, уходить к иному (образ и символ неверифицируемы
реальностью): "воображать значит отсутствовать, устремляться к новой жизни".
Человек производящий (homo faber) взаи-модополнительно соотносится с homo
aleator - человеком, играющим в кости (живущим в свободе воображения). Жизнь
воображения - это порождение и смена ("способность изменять образы, даваемые в
восприятии", "способность освобождаться от первоначальных образов, деформировать
их") комплексов образов в соответствии с "законом четырех материальных
элементов". Согласно последнему, комплексы образов формируются вокруг одной из
четырех природных стихий, символами которых выступают, по Б., огонь, вода,
воздух и земля. Каждая из стихий задает свою динамику "скольжения" внимания.
Связующей у Б. исходно выступала символика огня, в связи с чем он выделил и
описал, например, комплексы Прометея (аналог Эдипова комплекса в умственной
жизни), Эмпедокла ("зова огня"), Новалиса ("проникающего внутреннего тепла"),
Гофмана ("возгорания", "пунша"). Работы Б. по проблематике "творческого
воображения" с конца 1940-х характеризовались отходом от традиций психоанализа
(которым он никогда ортодоксально и не следовал) как интеллектуализирующих
воображение: "психоаналитик слишком много думает и мало грезит". Интерес Б.
смещается от "глубинного" бессознательного к "верхнему", формируемому не на
основе либидо, а производному от культуры ("архетипика" культуры) и
характеризующемуся, прежде всего, эстетически. "Психологам не приходит в голову,
- отмечает Б., - что образы имеют исключительно поэтическое значение". Эстетика,
при этом, трактуется Б. как метапоэтика, воплощением "культурного
бессознательного" становится поэзия ("второе производное" воображения),
понимаемая как "мгновенная метафизика" (наука же стала определяться как
"эстетика интеллекта"). Поэзия суть "средоточие аксиоматических метафор" (все
объясняющих, но не объяснимых), а "поэтический образ есть внезапно увиденный
рельеф психизма": "грежу - значит существую". В этом отношении образ
самодостаточен (не есть вытеснение чего-либо), непереводим ни на какой-либо иной
язык (в том числе и психоаналитический). По мысли Б., "воображение есть, таким
образом, психологическое инобытие. Оно принимает характер предвосхищающего
психизма, проектирующего свое бытие". Образ позволяет переживающему его субъекту
непосредственно выявить новые смыслы элементов мира: "в царстве воображения
всякое имманентное необходимо сопровождается трансцендентным". Однако, будучи
самодостаточным, образ всегда неуловим и открыт к изменению, поэтическому
"вызыванию" отсутствующих образов (воображение не столько создает, сколько
изменяет воспринятое, оно не "отображает", а "изображает"). Воображать - значит
путешествовать в грезе как "пространстве наших одиночеств", здесь культурное
прошлое не предопределяет, "при образе нужно присутствовать в минуту образа":
"чтение" равнозначно "письму", так как на образ "откликаются" - "читая, мы
переживаем наши попытки быть поэтом". Образ открыт, по мнению Б., не знанию, но
языку: "своей новизной поэтический опыт потрясает всю сферу языкового опыта. Он
помещает нас у самых истоков сущности слова". В воображении, поэзии, образе
осуществляется жизнь жизнью живого языка ("бытие становится словом"), но образ
всегда немного поверх означающего языка, он всегда наименее детерминированное
событие (наиболее продуктивно, по Б., вообще "воображение без образов").
Осознание этого диагностирует грядущую, согласно Б., "глубокую семантическую
революцию": "речь идет о проживании непрожитого, о том, чтобы открыться
открытости языка". Истинная жизнь образа - "в его молниеносности, в том, что
образ превосходит все данные чувственного опыта". Мысль рождена грезой и
обречена расплачиваться за это хотя бы тем, что разум должен постоянно
рефлексировать свои пределы. Согласно Б., "обращаясь к самим себе, мы
отворачиваемся от истины, обращаясь к внутреннему опыту, мы неизбежно вступаем в
противоречие с опытом объективным". Однако одновременно мы открываемся космосу.
Микрокосм "стереофоничен" макрокосму (человек относится к космосу как к
субъекту). Понятая в этом ракурсе действительность есть "волнообразное колебание
и ритм", "воссоздающий формы". Ритм связывает психические явления, жизнь и
физический мир, закон ритма правит повсюду: "...космические грезы освобождают
нас от проектов. Они помещают нас в мир, а не в общество. Космической грезе
принадлежит нечто вроде стабильности, покоя. Она помогает нам ускользнуть от
времени". Такое ускользание от времени удалось и самому Б., который, по словам
Арона, "жил в ту же эпоху, что и Гитлер, но в другом мире".
В.Л. Абушенко
БЕЗУМИЕ - понятие, приобретающее собственно философскую и культурологическую
размерность в контексте выхода книги Фуко "История безумия в классическую эпоху"
(1961). Осмысливая генезис современного европейского человека, Фуко анализирует
становление феномена Б. в истории европейского Запада. По мысли Фуко, в конце
средних веков культуру Европы охватили тревога и беспокойство. Б. и безумец
несли в себе "и угрозу, и насмешку, и головокружительную бессмыслицу мира, и
смехотворное ничтожество человека". При этом Б. полагалось не только
предвестником апокалипсиса, оно полагалось также и знанием, элементами некоего
труднодостижимого, скрытого от всех, эзотерического знания. Гуманизм 16 в.,
который, по мысли А. Арто, "не возвеличил, а умалил человека", предварил эпоху
классицизма, давшую начало новому пониманию Б. 1) Б. становится формой,
соотнесенной с разумом. Оба служат друг другу мерой. 2) Б. превращается в одну
из форм самого разума. Оно сохраняет определенный смысл и самоценность, лишь
находясь в пространстве последнего. "Истина Б.", по Фуко, стала "одним из ликов
разума", благодаря которой он обрел "еще большую уверенность в себе". Эпоха
Возрождения выпустила на свободу голоса Б., сумев усмирить их неистовую силу;
классическая эпоха ... заставила Б. умолкнуть. Так, Декарт отметил, что Б.
сродни сновидению и заблуждению ума во всех его формах. Для 16 в. He-разум был
некой прямо грозящей опасностью, которая всегда могла ...нарушить связь
субъективного восприятия и истины. Со времен Декарта Б. помещено "вне той
неотъемлемо принадлежащей субъекту сферы, где он сохраняет все права на истину,
- т.е. вне той сферы, какой является для классической мысли сам разум... Если
отдельный человек всегда может оказаться безумным, то ...мысль безумной быть не
может". Появляется институт изоляции безумных, медицина применительно к ним
приняла "форму репрессии, принуждения, обязанности добиваться спасения
собственной души". Классическая эпоха, согласно Фуко, уподобила друг другу ряд
самых различных форм девиантного поведения и собственно Б. на основе "общего
знаменателя" неразумия: "наше научное и медицинское познание безумия имплицитно
основывается на сложившемся в эту эпоху этическом опыте неразумия, и это
неоспоримый факт". "Неразумие" выступило своеобычным обобщением осуждаемого,
отрицаемого и тайного опыта, но "на его основе не только сложился такой
социальный институт, как изоляция, не только возникла система категорий и
практик, относящихся к Б., но прошла перестройка всей этической сферы". 19 в.
создал понятие "душевной болезни", десакрализировав Б.: "человек неразумный" был
переведен в больницу, а изоляция стала терапевтической мерой. Фуко ставит
проблему: "Какой смысл заключает в себе упрямое и неотвязное присутствие безумия
в современном мире - такого безумия, которое неизбежно влечет за собой свою
науку, свою медицину, своих врачей и которое целиком поглощается пафосом
душевной болезни". При этом немаловажно и то, что "вся проблематика Б." начала
центрироваться на представлениях о "материальности души". К 19 в. неразумие
начинает интерпретироваться и как "психологическое следствие моральной вины":
"все что было в безумии парадоксальным проявлением небытия, станет лишь
естественным возмездием за моральное зло". "Научная" психиатрия 19 в. отныне
становится возможной. По мысли Фуко, весьма значимым в судьбах "научной"
психиатрии оказалось создание психоанализа: "Фрейд вновь стал рассматривать
безумие на уровне его языка, восстанавливая один из центральных элементов опыта,
обреченного позитивизмом на немоту ...он вернул медицинской мысли понятие о
возможности диалога с неразумием ... Психоанализ - это вовсе не ответвление
психологии; это возврат к тому самому опыту неразумия, в сокрытии которого,
собственно, и состоит смысл психологии в современном мире". Как отмечает Фуко,
если до 17 в. средой, наиболее благоприятствующей распространению Б., считалось
богатство и прогресс, то в 19 в. эту роль берет на себя нищета. Б. осмысляется в
рамках социальной морали: оно превращается в стигмат класса, отказавшегося
принять формы буржуазной этики. Б. утрачивает связь с неразумием. Медицинское и
психологическое понятие сумасшествия становится полностью вне-историческим,
претворяясь в нравственную критику, направленную на все, что способно подорвать
благоденствие и спасение человечества. Согласно Фуко, "представление о сущности
безумия", которое имплицитно перешло от 18 в. к 19 в. таково: 1) Роль изоляции
состоит в том, чтобы свести Б. к его истине. 2) Истина Б. равна ему самому минус
окружающий мир, минус общество, минус все, что идет в разрез с природой. 3) Этой
истиной Б. является сам человек в своей простейшей изначальной неотчуждаемости.
4) Неотчуждаемым началом выступает в человеке единство Природы, Истины и Морали,
иными словами, сам Разум. 5) Исцеляющая сила Убежища заключается в том, что оно
сводит Б. к истине, которая есть одновременно и истина Б., и истина человека, к
природе, которая есть одновременно природа болезни и безмятежная природа
мироздания. По Фуко, "отныне всякое объективное осмысление безумия, всякое
познание его, всякая высказанная о нем истина будет разумом как таковым ...
концом отчуждения в сумасшествии". Безумец прежде выступал Чужим относительно
Бытия - человеком-ничто, иллюзией. Теперь он Чужой относительно себя самого,
Отчужденный, Сумасшедший. Результатом выступает то, что "все то, что составляло
неоднозначный, основополагающий и конститутивный опыт безумия", окажется
утрачено в "сплетении теоретических конфликтов, связанных с проблемами
истолкования различных феноменов безумия". Главный тезис книги Фуко заключается
в том, что до 19 в. не было Б.; психиатрия создала психические болезни;
современная культура непреднамеренно создала такой образ психической болезни, в
который можно вглядываться, ища разгадки сущности человека. По мысли Фуко,
истина Б. связывает истину дурных инстинктов человека с его телом. Таковая
истина несовместима с общественными нормами. Излечение безумных становится
уделом других людей (ср. у Делеза: "Чтобы сойти с ума, нужны двое. С ума сходят
всегда на пару"), а - как итог - "истина человека" как таковая посредством Б. и
тела становится объектом научного исследования, надзора и управления.
А.А. Грицанов
БЕЛЛ (Bell) Даниел (р. в 1919) - американский философ и социолог, профессор
Гарвардского университета. Основные сочинения: "Новое американское право"
(1955), "Конец идеологии. Истощение политических идей в 50-х годах" (1960),
"Марксистский социализм в Соединенных Штатах" (второе издание, 1967), "Грядущее
пост-индустриальное общество. Опыт социального прогнозирования" (1973),
"Культурные противоречия капитализма" (1976), "Социальные науки после Второй
мировой войны" (1982) и др. В конце 1930-х и в 1940-е принимал участие в
леворадикальном движении, а затем, в начале 1950-х, эволюционировал к
либеральному реформизму, и, наконец, в 1960-е перешел на позиции
неоконсерватизма. В 1955 Б., вместе с И. Кристолом и Д. Мойнихеном, основал
журнал "The Public Interest". Б. - один из наиболее выдающихся представителей
сциентистско-технократического направления социальной философии. В 1960 Б.
выступил одним из основных авторов (одновременно с Ароном) концепции деидеологизации,
ставшей истоком теории индустриального общества. Согласно Б.,
центральными переменными, обуславливающими тенденции, динамику и направленность
развития индустриального общества, являются труд и капитал, а противоречия между
ними составляют основной источник его развития. Основным инструментом
оптимизации такого общества, а также управления существующими в нем
организациями и предприятиями, выступает машинная технология. Технологии как
инструментальные способы рационального действия являются главным детерминантом
общественного развития. Само же развитие технологии происходит рывками. Более
того, можно выделить целые эпохи в ее автономном саморазвитии, в рамках которых
происходят разнообразные социальные трансформации. Хотя технологические
революции идеальны в своих теоретических основаниях, их символами и одновременно
носителями выступают вполне реальные материально-вещные формы, например, для
постиндустриального общества эта "вещь" - компьютер. Б. вводит в свою
философско-социологическую концепцию в качестве теоретико-методологического
основания т.наз. "осевой принцип". Суть его заключается в том, что различные
типы общества развиваются в контексте определенной стержневой линии,
обуславливающей социальный, экономический, культурный и политический облик их
осмысления. В зависимости от выбора основной оси, согласно Б., исторический
процесс можно, например, рассматривать как смену форм собственности и
соответствующих им общественных формаций. И тогда правомерна его интерпретация в
терминах "феодализм", "капитализм", "социализм". Если же вместо данного
измерения использовать иной "осевой принцип", где "главная стержневая линия" -
статус и историческая роль человеческих знаний, то социальная эволюция выглядит
совершенно иначе: доиндустриальное - индустриальное - постиндустриальное
общество. В отличие от индустриального общества, в постиндустриальную эпоху
именно знание выступает, по Б., основным источником богатства и власти, поэтому
решающим средством управления выступают уже не машинные, а интеллектуальные
технологии. В наступающем столетии определяющее значение будет иметь становление
системы телекоммуникаций. Для понимания сущности и характера
"телекоммуникационной революции", играющей решающую роль в организации и
обработке информации и знаний, особенно важны три аспекта: 1) переход от
индустриального к "сервисному обществу"; 2) первостепенное значение
кодифицированного теоретического знания для осуществления технологических
нововведений; 3) превращение новой интеллектуальной технологии в ключевой
инструмент системного анализа и теории принятия решений. Взаимодействие этих
трех аспектов предопределяет громадное значение теоретического знания в качестве
"осевого принципа" постиндустриального общества. Одновременно в контексте
проблемы "направляющей и определяющей" силы социальных изменений этого общества
возрастает значимость того, что оно становится все более открытым и
индетерминированным, а также увеличивается его "социальная плотность".
Признавая, что знания и информация становятся стратегическими ресурсами и
агентами трансформации постиндустриального общества, Б., вместе с тем, стремится
избежать упреков в приверженности технологическому детерминизму. Поэтому он
формулирует концепцию многоаспектности социального организма. В этой концепции
каждая из сфер - экономика, социальная жизнь, культура, политика - развивается
по особым, только ей присущим, законам. Поэтому эти сферы способны не только
взаимодействовать, но и противостоять друг другу. В частности, "информационное
общество" в силу нарастающих культурных противоречий может оказаться перед
опасностью еще более глубокого разрыва между культурной и социальной жизнью.
Возрастает противоречие между весьма нежелательной и опасной для развития
общества "революцией растущих притязаний", и, вытесняемой ею, но действовавшей
прежние десятилетия "революцией растущих ожиданий". Самые существенные причины
этих нежелательных революций, считает Б., заключаются как в непомерном уровне
требований, предъявляемых их поборниками, так и в том, что они носят всеобщий
характер. Это нарушает установленный в обществе порядок, расшатывает социальную
устойчивость, порождает многочисленные межгрупповые конфликты. Следствием такой
ситуации становится политическая нестабильность, дополняемая нестабильностью
экономической. Лучшими средствами для искоренения этих нестабильностей выступают
рыночная система организации экономики и, основанные на философии
неоконсерватизма, принципы порядка и устойчивости, активно внедряемые в жизнь
современного общества.
Е.М. Бабосов
БЕЛЫЙ Андрей (псевдоним; настоящее имя - Борис Николаевич Бугаев) (1880-1934) -
русский поэт, философ, филолог, литературный критик. Родился в семье профессора
математики Н.В. Бугаева. В 1903 окончил естествоведческое отделение
математического факультета Московского университета. Основательное изучение
работ Дарвина, философов-позитивистов сочеталось у Б. с не менее страстным
увлечением антропософией Штейнера (с 1912 по 1916 Б. находился за границей) и
софиологией В.Соловьева, философией Шопенгауэра, Ницше, Канта, неокантианцев.
Основные сочинения (в соответствии с годами издания или написания): "Луг
зеленый. Книга статей" (1910), "Почему я стал символистом и почему я не
переставал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития"
(1982), "Стихотворения и поэмы" (1966), "Сочинения: в 2-х томах" (1990),
"Арабески. Книга статей" (1911), "Крещеный китаец" (1927), "Маски" (1932),
"Мастерство Гоголя" (1934), "О смысле познания" (1991), "Пепел: стихи" (1922),
"Революция и культура" (1917), "Ритм как диалектика и "Медный всадник" (1929),
"Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности: ответ Эмилию Метнеру на
его первый том "Размышлений о Гете" (1917), "Проблемы творчества" (1988),
"Воспоминания о Штейнере" (1982), "Символизм как миропонимание" (1994), "На
рубеже двух столетий" (1989), "Начало века" (1990) и др. Впервые выступил в
печати со стихами в 1901. Традиционно его относят к символистам т.наз.
"младшего" поколения (А. Блок, Вяч. Иванов, С. Соловьев, Эллис). В написанных
ритмической прозой и построенных как крупное музыкальное произведение четырех
симфониях ("Героическая", 1900, изд. в 1903 под названием "Северная симфония";
"Драматическая", 1902; "Возврат", 1905; "Кубок метелей", 1908; а затем в романах
"Серебряный голубь" (1909), "Петербург" (1913-1914, переработанное издание
1922), автобиографических повестях "Котик Летаев" (1922), "Крещеный китаец"
(1927) и исторической эпопее "Москва" (ч. 1 - "Москва под ударом", 1926;
"Маски", 1932) Б. оставался верен символистской поэтике с ее особенным вниманием
к ритму фразы, звуковому смыслу, слову-жесту, звуку-жесту (понятие "эвритмии").
Б. следует разработанной Р. Вагнером технике ведения повествования: две-три
контрастные темы-лейтмотива и возврат. Сонатная форма является конкретизацией
особого, "музыкального мышления". Основной принцип - противопоставление главной
партии побо
...Закладка в соц.сетях
