Жанр: Философия
Мир философии 1,2
...аким образом и получают ли они какое-нибудь
удовольствие? Относительно первого этот вопрос несомненен; все признают, что
роскошный негодяй имеет в виду себя, действует для удовольствия и достигает его.
Относительно второго немногие признают, что, жертвуя собою для другого, он
действует для себя, имеет в виду достижение удовольствия, и весьма немногие
согласятся, что он достигает его. Однако самый грубый анализ показывает, что
бесчестный и самоотверженный человек действуют по формально одинаковым
побуждениям, имея в виду стремления собственной личности, что и последний
получает от своей деятельности такое же удовольствие, как и первый; но что мы
говорим — такое же? Несравненно большее, прочнейшее и разумнейшее! Разумный
человек поступает честно и самоотверженно, потому что этого требуют его ум, его
понятия или, лучше сказать, его убеждения, его чувства, словом, вся его
нравственная природа, получающая высокое наслаждение от удовлетворения; иначе он
действовать не может, потому что в противном случае он ощущал бы ад внутри себя,
неумолимые укоры совести, терпел бы боль и страдания от неудовлетворения своей
нравственной природы. Источник удовольствия для честного и нравственного
человека в нем самом, тогда как для бесчестного богача он вне, в случайных,
преходящих обстоятельствах, а внутри он, может быть, терпит целый ад, и его
мучит совесть, голос которой он не может заесть обжорством, запить пьянством и
заглушить всевозможными чувственными наслаждениями.
Таким образом, даже такое бескорыстнейшее и, по-видимому, столь далекое от жизни
и даже противоположное ей стремление и действие человека, как самоотверженная
добродетель, имеет в виду жизнь, служит жизни, делая ее полнее и приятнее,
доставляя человеку удовольствия, нисколько не зависящие от случайных
обстоятельств", каковы материальные средства, богатство, власть и пр. Поэтому
уже c несомненностью можно применить это положение к другим сторонам
человеческой деятельности.
Антонович М А. Единство физического и нравственного космоса // Избранные
философские сочинения. М., 1945. С. 287 — 305
В. С. СОЛОВЬЕВ
Всякое указание на безусловный характер человеческой жизни и на личность
человеческую как на носительницу безусловного содержания — всякое такое указание
встречает обыкновенно возражения самого элементарного свойства, которые и
устраняются столь же элементарными, простыми соображениями.
Спрашивают: какое может быть безусловное содержание у жизни, когда она есть
необходимый естественный процесс, со всех сторон обусловленный, материально
зависимый, совершенно относительный?
Без сомнения, жизнь есть естественный, материально обусловленный процесс,
подлежащий законам физической необходимости. Но что же отсюда следует?
Когда человек говорит, его речь есть механический процесс, обусловленный
телесным строением голосовых органов, которые своим движением приводят в
колебание воздух, волнообразное же движение воздуха производит в слушающем — при
посредстве других механических процессов в его слуховых органах — ощущение
звука; но следует ли из этого, чтобы человеческая речь была только механическим
процессом, чтобы она не имела особенного содержания, совершенно независимого и
не представляющего в самом себе ничего общего c механическим процессом
говорения? И не только это содержание независимо от механического процесса, но,
напротив, этот процесс зависит от содержания, определяется им, так как, когда я
говорю, движения моих голосовых органов направляются так или иначе смотря по
тому, какие звуки должен я употребить для выражения этой определенной идеи,
этого содержания. Точно так же, когда мы видим на сцене играющих актеров, не
подлежит никакому сомнению, что игра их есть механический, материально
обусловленный процесс, все их жесты и мимика суть не что иное, как физические
движения — известные сокращения мускулов, все их слова — звуковые вибрации,
происходящие от механического движения голосовых органов, — и, однако, все это
ведь не мешает изображаемой ими драме быть более чем механическим процессом, не
мешает ей иметь собственное содержание, совершенно независимое как такое от
механических условий тех движений, которые производятся актерами для внешнего
выражения этого содержания и которые, напротив, сами определяются этимНо тут мне уже слышится ходячее заявление материализма, что ведь не только наши
слова и телодвижения, но все наши мысли, следовательно, и те мысли, которые
составляют данную драму, суть только механические процессы, именно движения
мозговых частиц. Вот очень простой взгляд! Не слишком ли простой? Не говоря уже
о том, что здесь заранее предполагается истинность материалистического принципа,
который, однако, во всяком случае, есть только спорное мнение, так что ссылаться
на него как на основание есть логическая ошибка, называемая petitio principii
[8], — не говоря уже об этом и даже становясь на общематериалистическую точку
зрения (т.е. допуская, что мысль не может существовать без мозга), легко видеть,
что приведенное сейчас указание дает лишь перестановку вопроса, а никак не
разрешение его в материалистическом смысле.
8 Petitio principii (лат.) — ошибка в доказательстве, состоящая в допущении
недоказанной предпосылки.
В самом деле, если в наших словах и жестах мы должны различать их содержание,
т.е. то, что ими выражается, от их механизма, т.е. от материальных орудий и
способов этого выражения, то точно такое же различие необходимо является и
относительно наших мыслей, для которых вибрирующие мозговые частицы представляют
такой же механизм, каким являются голосовые органы для нашей речи (которая и
есть только мысль, переведенная из мозгового аппарата в голосовой).
Таким образом, допуская необходимую материальную связь между мыслью и мозгом,
допуская, что движения мозговых частиц суть материальная причина (causa
materialis) мысли, мы нисколько не устраняем очевидного формального различия и
даже несоизмеримости между внешним механизмом мозговых движений и собственным9 A strange story (англ.) — странная история.
Я не имею ни возможности, ни надобности вдаваться здесь в рассмотрение вопроса
об отношениях мысли к мозгу — вопроса, разрешение которого зависит главным
образом от разрешения общего вопроса о сущности материи; я имел в виду только
уяснить на примере ту несомненную истину, что механизм какого бы то ни было
процесса и социальное (точнее, идейное) содержание, в нем реализуемое при каких
бы то ни было отношениях, при какой бы то ни было материальной связи, во всяком
случае представляют нечто формально различное и несоизмеримое между собою,
вследствие чего прямое заключение от свойств одного к свойствам другого,
например, заключение от условности механического процесса к условности самого
его содержания, является логически невозможным.
Возвращаясь к нашему предмету, как скоро мы допустим, что жизнь мира и
человечества не есть случайность без смысла и цели (а признавать ее такою
случайностью нет ни теоретического основания, ни нравственной возможности), а
представляет определенный, цельный процесс, так сейчас же требуется признатьДа, жизнь человека и мира есть природный процесс, да, эта жизнь есть смена
явлений, игра естественных сил, но эта игра предполагает играющих и то, что
играется, — предполагает безусловную личность и безусловное содержание или идею
жизни.
Было бы ребячеством ставить вопрос и спорить о том, что необходимое для
действительной полной жизни: идея или материальные условия ее осуществления.
Очевидно, что и то и другое одинаково необходимо, как в арифметическом
произведении одинаково необходимы оба производителя, как для произведения 35
одинаково необходимы и 7 и 5.
Должно заметить, что содержание или идея различается не только от внешней, но и
от внутренней природы: не только внешние физические силы должны служить
средством, орудием или материальным условием для осуществления известного
содержания, но точно так же и духовные силы: воля, разум и чувство — имеют
значение лишь как способы или средства осуществления определенного содержания, а
не сами составляют это содержание.
В самом деле, очевидно, что — раз даны эти силы: воля, разум и чувство, —
очевидно, что должен быть определенный предмет хотения, разумения и
чувствования, — очевидно, что человек не может только хотеть ради хотения,
мыслить ради мысли или мыслить чистую мысль и чувствовать ради чувства. Как
механический процесс физических движений есть только материальная почва для
идеального содержания, так точно и механический процесс душевных явлений,
связанных между собою по психологическим законам, столь же общим и необходимым,
как законы физические, может иметь значение только как способ выражения или
реализации определенного содержания.
Человек должен что-нибудь хотеть, что-нибудь мыслить или о чем-нибудь мыслить,
что-нибудь чувствовать, и это что, которое составляет определяющее начало, цель
и предмет его духовных сил и его духовной жизни, и есть именно то, что
спрашивается, то, что интересно, то, что дает смысл. Вследствие способности к
сознательному размышлению, к рефлексии, человек подвергает суждению и оценке все
фактические данные своей внутренней и внешней жизни: он не может остановиться на
том, чтобы хотеть только потому, что хочется, чтобы мыслить потому, что
мыслится, или чувствовать потому, что чувствуется, — он требует, чтобы предмет
его воли имел собственное достоинство, для того чтобы быть желанным, или, говоря
школьным языком, чтобы он был объективно-желательным или был объективным благом;
точно так же он требует, чтобы предмет и содержание его мысли были объективноистинны
и предмет его чувства был объективно-прекрасен, т.е. не для него только,
но для всех безусловно.
Положим, каждый человек имеет в жизни свою маленькую особенную роль, но из этого
никак не следует, чтобы он мог довольствоваться только условным, относительнымТо же, что о предмете воли, должно сказать о предмете познания и о предмете
чувства, тем более что эти предметы неразрывно и тесно между собою связаны, или,
лучше сказать, они суть различные стороны одного и того же.
Простое, для всех ясное, можно сказать, тривиальное различение добра от зла,
истинного от ложного, прекрасного от безобразного — это различение уже
предполагает признание объективного и безусловного начала в этих трех сферах
духовной жизни. В самом деле, при этом различении человек утверждает, что и в
нравственной деятельности, и в знании, и в чувстве, и в художественном
творчестве, исходящем из чувства, есть нечто нормальное, и это нечто должно
быть, потому что оно само в себе хорошо, истинно и прекрасно, другими словами,
что оно есть безусловное благо, истина и красота.
Итак, безусловное начало требуется и умственным, и нравственным, и эстетическим
интересам человека. Эти три интереса в их единстве составляют интерес
религиозный, ибо как воля, разум и чувство суть силы единого духа, так и
соответствующие им предметы суть лишь различные виды (идеи) единого безусловного
начала, которое в своей действительности и есть собственный предмет религии.
В. C. Соловьев. Чтения о богочеловечестве // Сочинения. В 2 т. М., 1989. Т 2. С.
27 — 32
Н. А. БЕРДЯЕВ
Наше понимание человека вообще, и каждого конкретного человека, очень
запутывается тем, что человек имеет сложный состав и не так легко привести этот
сложный состав к единству. Личность в человеке есть результат борьбы.
Множественный состав человека делал возможным древние понятия, допускавшие
существование тени, двойника человека. И трудно решить, что было главной
реальностью. В человеке, несомненно, есть двойное
я
, истинное, реальное,
глубокое, и
я
, созданное воображением и страстями, фиктивное, тянущее вниз.
Личность вырабатывается длительным процессом, выбором, вытеснением того, что во
мне не есть мое
я
. Душа есть творческий процесс, активность. Человеческий дух
всегда должен себя трансцендиро-вать, подыматься к тому, что выше человека. И
тогда лишь человек не теряется и не исчезает, а реализует себя. Человек исчезает
в самоутверждении и самодовольстве. Поэтому жертва есть путь реализации
личности. Человек не бывает совсем один. В нем есть голос daimon'a [10]. Греки
говорили, что daimon — податель благ. Eudaimon — тот, кто получил в удел
хорошего daimon'a. Этим еще увеличивается сложный состав человека. Юнг
утверждает, что есть маска коллективной реальности. Но этого никак нельзя
распространить на метафизическое ядро личности. Существует несколько
я
, но
есть
я
глубинное. Человек поставлен перед многими мирами в соответствии c
разными формами активности: миром обыденной жизни, миром религиозным, миром
научным, миром художественным, миром политическим или хозяйственным и т.д. И эти
разные миры кладут печать на формацию личности, на восприятие мира. Наше
восприятие мира всегда есть выбор, ограничение, многое выходит из поля нашего
сознания. Таков всякий наш акт, напр., чтение книги. Амиель верно говорил, что
каждый понимает лишь то, что находит в себе.
10 Diamon (лат.; греч.), Daimonion — демон, божество. Так называл Сократ свой
внутренний голос
, предостерегавший его от неправильных поступков.
Человек и очень ограничен и бесконечен, и мало вместителен и может вместить
вселенную. Он потенциально заключает в себе все и актуализирует лишь немногое.
Он есть живое противоречие, совмещение конечного и бесконечного. Также можно
сказать, что человек совмещает высоту и низость. Это лучше всех выразил Паскаль.
Раздельное состояние эмоций, волнений, интеллектуально-познавательных процессов
существует лишь в абстрактном мышлении, в конкретной действительности все
предполагает всю душевную жизнь. Синтезирующий творческий акт создает образ
человека, и без него было бы лишь сочетание и смешение кусков и осколков.
Ослабление духовности в человеке, утрата центра, и ведет к распадению на куски и
осколки. Это есть процесс разложения, диссоциации личности. Но жизнь
эмоциональная есть основной факт и фон человеческой жизни, без эмоциональности
невозможно и познание. Карус, антрополог и психолог романтической эпохи, думал,
что сознательное индивидуально, бессознательное же сверхиндивидуально. Это верно
лишь в том смысле, что в глубине бессознательного человек выходит за границы
сознания и приобщается к космическим стихиям. Но ядро индивидуальности лежит
глубже сознания. c горечью нужно признать, что естественно, чтобы люди
ненавидели и убивали друг друга, но сверхъестественно, духовно, чтобы они любили
друг друга, помогали друг другу. Поэтому нужно было бы утверждать не
естественное право, не естественную мораль, не естественный разум, а духовное
право, духовную мораль, духовный разум. Ошибочно было бы относить целостность и
свободу человека к примитивному, натуральному, к истокам в мире феноменальном, в
то время как отнесено это может быть лишь к духу, к миру нуменальному. Все
определяется актом духа, возвышающимся над естественным круговоротом...
Мучительность и драматизм человеческого существования в значительной степени
зависит от закрытости людей друг для друга, от слабости той синтезирующей
духовности, которая ведет к внутреннему единству и единению человека c
человеком. Эротическое соединение в сущности оставляет страшную разобщенность и
даже вражду... Существует единство человечества, но это есть единство духовное,
единство судьбы. Когда пытаются решить вопрос о совершенной человеческой жизни,
погружаясь в путь индивидуального нравственного и религиозного
совершенствования, то видят, что необходим путь социального изменения и
совершенствования. Когда решают этот вопрос, погружаясь в путь социального
изменения и совершенствования, то чувствуют необходимость внутреннего
совершенствования людей.
Есть истинная и ложная критика гуманизма (гуманитариз-ма). Основная его ложь в
идее самодостаточности человека, самообоготворении человека, т.е. в отрицании
богочеловечности. Подъем человека, достижение им высоты, предполагает
существование высшего, чем человек. И когда человек остается c самим собой,
замыкается в человеческом, то он создает себе идолов, без которых он не может
возвышаться. На этом основана истинная критика гуманизма. Ложная же критика
отрицает положительное значение гуманистического опыта и ведет к отрицанию
человечности человека. ...Живое конкретное существо, вот этот человек, выше по
своей ценности, чем отвлеченная идея добра, общего блага, бесконечного прогресса
и пр. Это и есть христианское отношение к человеку *, Настоящий парадокс в том,
что это и есть высшая идея человечности и персонализма.
* См. мою книгу
О назначении человека
.
Только христианство требует человеческого отношения к врагу, любви к врагам. Но
христиане продолжали практиковать бесчеловечность в войнах, в революциях и
контрреволюциях, в наказаниях тех, которых почитают преступниками, в борьбе c
иноверцами и инакомыслящими. В жизни обществ человечность зависи-ла от уровня
нравственного развития обществ. Абсолютная христианская правда применялась к
сфере относительной и легко искажалась. c другой стороны, моралистический
нормативизм и легитимизм легко может делаться бесчеловечным. У Канта, который
имел большие заслуги в нравственной философии, безусловную ценность имеет не
столько конкретный человек, сколько нравственно-разумная природа человека.
Моралистический формализм всегда имеет плохие последствия и искажает
непосредственное, живое отношение человека к человеку. То же приходится сказать
и о морализме Л. Толстого [11]. Социологическое миросозерцание, которое заменяет
теологию социологией, может выставлять на своем знамени человечность, но в нем
нельзя найти никакого отношения к конкретному человеку. Утверждается примат
общества над человеком, над человеческой личностью. Очень интересна та
экзистенциальная диалектика, которая вытекала из учения Ж. Ж. Руссо об
изначально доброй природе человека, искаженной обществами и цивилизацией. Прежде
всего нужно сказать, что, вследствие слабости общего философского миросозерцания
Руссо, противники получили возможность его легко критиковать. Но критика эта
всегда допускала ошибки. Добрая природа у Руссо есть природа до грехопадения.
Это есть воспоминание о рае. Состояние цивилизованного общества есть падшесть.
Ведь и св. Фома Аквинат считал природу человека доброй. Отсюда у него огромная
роль естественного разума, естественной морали, естественного права. Зло
происходит не от природы, а от воли. Руссо начинает c восстания против
устройства обществ, как источника всех зол, как угнетателя человека. Но кончает
он тем, что заключает социальный контакт о новом устройстве общества. Это новое
государство и общество по-новому будет угнетать человека. Отрицается
неотъемлемое право и свобода человека, и прежде всего свобода совести. Руссо
предлагает изгнать христиан из нового общества. Это дало свои плоды в
якобинстве, которое носит тоталитарный характер. Л. Толстой был более
последователен и радикален. Он не хочет заклю чать никакого социального
контакта, он прямо предлагает остаться в божественной природе. Но c другой
стороны, учение о греховности человеческой природы легко понималось как унижение
человека и бесчеловечность. В классическом кальвинизме и в современном
бартианстве человек унижен, его почитают за ничто. Но и там, где экзальтируется
дерзновение человека, как у Ницше, человек отрицается и уничтожается, он
исчезает в сверхчеловеке. О диалектике человеческого и божественного у Ницше
было уже говорено. Также и Маркс начинает c защиты человека, c гуманизма, и
кончает исчезновением человека в обществе, в социальном коллективе. И Ницше и
Маркс в разных направлениях приходят к отрицанию человечности, к разрыву и c
евангельской и c гуманитарной моралью. Но Маркс в гораздо меньшей степени
отрицает человечность и открывает возможность неогуманизма. Все творчество
Достоевского было полно эмоциональной диалектики отношений между
богочеловеческим и человекобожеским. Человечность не может быть взята отдельно,
в отрыве от сверхчеловеческого и божественного. И самоутверждающаяся
человечность легко переходит в бесчеловечность...
11 Тема мучительных поисков нравственного идеала в приобщении к естественной
жизни народа, к природе проходит через все творчество Л. Н. Толстого. При этом в
его творчестве сильны христианско-морализаторские тенденции, что и отмечает Н.
А. Бердяев.
Наиболее трудно защищать и утверждать человечность в жизни обществ. Между тем
как человечность есть основа должного, желанного общества. Мы должны бороться за
новое общество, которое признает высшей ценностью человека, а не государство,
общество, нацию. Человеческой массой управляли и продолжают управлять, бросая
хлеб и давая зрелища, управляют посредством мифов, пышных религиозных обрядов и
праздников, через гипноз и пропаганду и всего более кровавым насилием. Это
человеческое, слишком человеческое, но не человечное. В политике огромную роль
играет ложь и мало места принадлежит правде. На лжи воздвигались государства и
на лжи они разрушались. И часто говорят, что без лжи все погибло бы в этом мире
и наступила бы полная анархия. Макиавеллизм не есть какое-то специальное
направление в политике Ренессанса, но есть сущность политики, которую признали
автономной и свободной от моральных ограничений. Макиавеллизм практикуют
консерваторы и революционеры. И не было еще революции, которая была бы сделана
против неограниченной власти политики во имя человека и человечности. Человек не
должен выносить надругательства над человеческим достоинством, насилия и
рабства. В этом моральное оправдание революции. Но не все средства, практикуемые
революцией, могут быть оправданы. Революция может сама совершать надругательства
над человеческим достоинством, насиловать и порабощать. Меняются одежды, но
человек остается старым. И человечность не торжествует. Человечность требует
более глубокой, духовной революции. Слишком часто понимали несение своего
креста, как покорность злым, как смирение перед злом. В этом была одна из причин
восстания против христианства. Но очищенный смысл христианского смирения совсем
иной. Он означает внутренний духовный акт преодоления эгоцентризма, а не рабскую
покорность. Люди постоянно совершают мифотворческие акты, чтобы тешить свой
эгоцентризм [12]. Они создают мифы о себе, о своих предках, о своей родине, о
своем сословии и классе, о своей партии, о своем деле, чтобы повысить свое
положение. Почти нет людей свободных от этого мифотворчества. Вот тут нужны
внутренние акты смирения. Но их как раз менее всего требуют.
12 Эгоцентризм — отношение к миру, характеризующееся сосредоточенностью на своем
индивидуальном
Я
. В философии эгоцентрическая позиция ведет к солипсизму, в
этике — к индивидуализму, эгоизму.
...Склонность человека к объективации c трудом преодолима, на ней покоились все
царства в мире, на ней покоились все языческие религии, связанные c племенем и
государством-городом. Человечность противостоит объективации. Человечность есть
не социализация, а спиритуализация человеческой жизни. Социальный вопрос есть
вопрос человечности. Мировая и социальная среда не только влияет на человека, но
она и проецируется человеком изнутри. Из глубины идет выразительность,
экспрессивность, и она определяет и общность, общение людей. Человек прежде
всего должен быть свободен, и это гораздо глубже, чем право человека на свободу.
Из рабских душ нельзя создать свободного общества. Общество само по себе не
может сделать человека свободным, человек должен сделать свободным общество,
потому что он свободное духовное существо. Происходят колебания между старым
режимом, тоталитаризмом [13] навязывающим обязательные верования (век Августа
[14], век Людовика XIV [15](, отсутствием свободы, подчинением личности обществу
и государству и легкостью, поверхностью демократий, безверием и скептицизмом
режимов либеральных. Правда в третьем, в творческом трудовом обществе. Человек
есть творческое существо не только в космическом, но и в теогоническом смысле.
Но противоречие и двойственность проходят через всю жизнь. Кайзер-линг рерно
говорит, что творчество есть также разрушение, и принятие жизни есть также
принятие смерти. По сравнению c античным миром, христианство очень усилило,
развернуло и утончило внутреннюю жизнь человека, но вместе c тем вызвало большое
беспокойство о судьбе человека. Это вполне обнаружилось не в средние века, а в
века нового времени. В прежние века чувство было прикрыто церемониями,
символами, внешними украшениями, оно стало более искренно в XIX и XX веках.
Чувствительность Руссо, меланхолия Шатобриана, Сенанкура, Амиеля были новым
явлением в истории европейской души, еще более новым явлением был трагизм
Киркегарда, Достоевского, Ницше...
13 Тоталитаризм (от позднелат. totalis — весь, целый, полный) — одна из форм
авторитарного государства, которая характеризуется его полным (тотальным)
контролем над всеми сферами жизни общества.
14 Век Августа — имеется в виду время правления римского императора Августа (63
до н. э. — 14 н. э.), сосредоточившего в своих руках огромную власть, но при
этом сохранившего традиционные республиканские учреждения.
15 Век Людовика XIV (1638 — 1715) — на период правления этого короля (1643 —
1715) приходится расцвет французского абсолютизма. Легенда приписывает Людовику
XIV изречение:
Государство — это я
.
Происходит гуманизация не только самого человека, т.е. раскрытие его
человечности, но и гуманизация природной и социальной среды... Человечность есть
раскрытие полноты человеческой природы, т.е. раскрытие творческой природы
человека. Эта творческая природа человека должна обнаружить себя и в
чело
...Закладка в соц.сетях
