Жанр: Философия
Мир философии 1,2
...ления, силой воли и силой чувства. Сила мышления есть
свет познания, сила воли — энергия характера, сила чувства — любовь. Разум,
любовь и сила воли — это совершенства. В воле, мышлении и чувстве заключается
высшая, абсолютная сущность человека как такового и цель его существования.
Человек существует, чтобы познавать, любить и хотеть. Но какова цель разума? —
Разум. Любви? — Любовь. Воли? — Свобода воли. Мы познаем, чтобы познавать,
любим, чтобы любить, хотим, чтобы хотеть, то есть быть свободными. Подлинное
существо есть существо мыслящее, любящее, наделенное волей. Истинно совершенно,
божественно только то, что существует ради себя самого. Таковы любовь, разум и
воля. Божественная
троица
проявляется в человеке и даже над индивидуальным
человеком в виде единства разума, любви и воли. Нельзя сказать, чтобы разум
(воображение, фантазия, представление, мнение), воля и любовь были силами,
принадлежащими человеку, так как он без них — ничто, и то, что он есть, он есть
только благодаря им. Они составляют коренные элементы, обосновывающие его
сущность, не являющуюся ни его непосредственным достоянием, ни продуктом. Это
силы, оживотворяющие, определяющие, господствующие, это божественные, абсолютные
силы, которым человек не может противостоять... **
* Бездушный материалист говорит:
Человек отличается от животного только
сознанием; он — животное, но такое, которое обладает сознанием
. Он не
принимает, таким образом, во внимание, что в существе, в котором пробудилось
сознание, происходит качественное изменение всей его сущности. Впрочем, этим ни
сколько не умаляется достоинство животных. Здесь не место глубже исследовать
этот вопрос
**
Каждое убеждение достаточно сильно, чтобы заставить себя отстаивать ценой
жизни
(Монтень)
Собственная сущность человека есть его абсолютная сущность, его бог; поэтому
мощь объекта есть мощь его собственной сущности. Так, сила чувственного объекта
есть сила чувства, сила объекта разума — сила самого разума, и наконец, сила
объекта воли — сила воли. Человек, сущность которого определяется звуком,
находится во власти чувства, во всяком случае того чувства, которое в звуке
находит соответствующий элемент. Но чувством овладевает не звук как таковой, а
только звук, полный содержания, смысла и чувства. Чувство определяется только
полнотой чувства, то есть самим собой, своей собственной сущностью. То же можно
сказать и о воле и о разуме. Какой бы объект мы ни познавали, мы познаем в нем
нашу собственную сущность; что бы мы ни осуществляли, мы в этом проявляем самих
себя. Воля, чувство, мышление есть нечто совершенное, поэтому нам невозможно
чувствовать или воспринимать разумом — разум, чувством — чувство и волей — волю,
как ограниченную, конечную, то есть ничтожную силу. Ведь конечность и
ничтожество — понятия тождественные; конечность есть только эвфемизм для
ничтожества. Конечность есть метафизическое, теоретическое выражение;
ничтожество — выражение патологическое, практическое. Что конечно для разума, то
ничтожно для сердца. Но мы не можем считать волю, разум и сердце конечными
силами, потому что всякое совершенство, всякая сила и сущность непосредственно
доказывают и утверждают самих себя. Нельзя любить, хотеть и мыслить, не считая
этих факторов совершенствами, нельзя сознавать себя любящим, желающим и мыслящим
существом, не испытывая при этом бесконечной радости. Сознавать для существа —
значит быть предметом самого себя; поэтому сознание не есть нечто отличное от
сознающего себя существа, иначе как бы могло оно сознавать себя? Поэтому нельзя
совершенному существу сознавать себя несовершенством, нельзя чувство ощущать
ограниченным и мышлению ставить пределы.
Фейербах Л. Сущность христианства // Избранные философские произведения. М.,
1955. Т 2. С. 30 — 32, 34 — 35
Исходной позицией прежней философии являлось следующее положение: я —
абстрактное, только мыслящее существо; тело не имеет отношения к моей сущности;
что касается новой философии, то она исходит из положения: я — подлинное,
чувственное существо: тело входит в мою сущность; тело в полноте своего состава
и есть мое Я, составляет мою сущность. Прежний философ, чтобы защититься от
чувственных представлений, чтобы не осквернить отвлеченных понятий, мыслил в
непрестанном противоречии и раздоре c чувствами, а новый философ, напротив,
мыслит в мире и согласии c чувствами...
Человек отличается от животного вовсе не только одним мышлением. Скорее все его
существо отлично от животного. Разумеется, тот, кто не мыслит, не есть человек,
однако не потому, что причина лежит в мышлении, но потому, что мышление есть
неизбежный результат и свойство человеческого существа.
Поэтому и здесь нам нет нужды выходить за сферу чувственности, чтобы усмотреть в
человеке существо, над животными возвышающееся. Человек не есть отдельное
существо, подобно животному, но существо универсальное, оно не является
ограниченным и несвободным, но неограниченно и свободно, потому что
универсальность, неограниченность и свобода неразрывно между собою связаны. И
эта свобода не сосредоточена в какой-нибудь особой способности — воле, так же
как и эта универсальность не покрывается особой способностью силы мысли, разума,
— эта свобода, эта универсальность захватывает все его существо. Чувства
животных более тонки, чем человеческие чувства, но это верно только относительно
определенных вещей, необходимо связанных c потребностями животных, и они тоньше
именно вследствие этой определенности, вследствие узости того, в чем животное
заинтересовано. У человека нет обоняния охотничьей собаки, нет обоняния ворона;
но именно потому, что его обоняние распространяется на все виды запахов, оно
свободнее, оно безразличнее к специальным запахам. Где чувство возвышается над
пределами чего-либо специального и над своей связанностью c потребностью, там
оно возвышается до самостоятельного, теоретического смысла и достоинства:
универсальное чувство есть рассудок, универсальная чувственность —
одухотворенность. Даже низшие чувства — обоняние и вкус — возвышаются в человеке
до духовных, до научных актов. Обонятельные и вкусовые качества вещей являются
предметом естествознания. Даже желудок у людей, как бы презрительно мы на него
ни смотрели, не есть животная, а человеческая сущность, поскольку он есть нечто
универсальное, не ограниченное определенными видами средств питания. Поэтому
человек свободен от неистовства прожорливости, c которой животное набрасывается
на свою добычу. Если оставить человеку его голову, придав ему в то же время
желудок льва или лошади, он, конечно, перестанет быть человеком. Ограниченный
желудок уживается только c ограниченным, то есть животным, чувством. Моральное и
разумное отношение человека к желудку заключается только в том, чтобы обращаться
c ним не как со скотским, а как c человеческим органом. Кто исключает желудок из
обихода человечества, переносит его в класс животных, тот уполномочивает
человека на скотство в еде...
Новая философия превращает человека, включая и природу как базис человека, в
единственный, универсальный и высший предмет философии, превращая,
следовательно, антропологию, в том числе и физиологию, в универсальную науку...
Искусство, религия, философия или наука составляют проявление или раскрытие
подлинной человеческой сущности. Человек, совершенный, настоящий человек только
тот, кто обладает эстетическим или художественным, религиозным или моральным, а
также философским или научным смыслом. Вообще только тот человек, кто не лишен
никаких существенных человеческих свойств.
Я — человек, и ничто человеческое
мне не чуждо
[1]. Это высказывание, если его взять в его всеобщем и высшем
смысле, является лозунгом современного философа...
Отдельный человек, как нечто обособленное, не заключает человеческой сущности в
себе ни как в существе моральном, ни как в мыслящем. Человеческая сущность
налицо только в общении, в единстве человека c человеком, в единстве,
опирающемся лишь на реальность различия между Я и Ты.
Фейербах Л. Основные положения философии будущего // Избранные философские
произведения М., 1955. Т. 1. С. 186, 200 — 203
Человек отличается от животных только тем, что он — живая превосходная степень
сенсуализма, всечувственнейшее и всечувст-вительнейшее существо в мире. Чувства
общи ему c животным, но только в нем чувственное ощущение из относительной,
низшим жизненным целям подчиненной сущности становится абсолютной сущностью,
самоцелью, самонаслаждением. Лишь ему бесцельное созерцание звезд дает небесную
отраду, лишь он при виде блеска благородных камней, зеркала вод, красок цветов и
бабочек упивается одной негой зрения; лишь его ухо восторгается голосами птиц,
звоном металлов, лепетом ручейков, шелестом ветра; лишь он воскуряет фимиам
лишнему
чувству обоняния, как божественной сущности; лишь он черпает
бесконечное наслаждение в простом прикосновении руки — этой
чарующей спутницы
сладких ласк
. Чрез то только человек и есть человек, что он — не ограниченный
*, как животное, а абсолютный сенсуалист, что его чувства, его ощущения обращены
не на это или то чувственное, а на все чувственное, на мир, на бесконечное, и
притом часто ради него самого, то есть ради эстетического наслаждения.
Фейербах Л. Против дуализма тела и души, плоти и духа // Избранные философские
произведения М., 1955. Т. 1 C. 231 — 232
* Эта ограниченность и односторонность, а следовательно, и бездушие животного
обнаруживаются как раз в том, что обыкновенно у него особенно развито только
одно чувство или некоторые чувства, между тем как универсальность, а
следовательно, и духовность человека, видимо, сказываются в том, что он
превосходит всех других животных в смысле совершенного и равномерного развития
всех своих органов чувств
.
Человек — существо природы, поэтому имеет столь же мало особое, то есть
сверхземное, сверхчеловеческое назначение, как животное имеет назначение
сверхживотное, а растение — сверхрастительное. Любое существо предназначено
только для того, для чего оно есть: животное назначено быть животным, растение —
быть растением, человек — быть человеком. Каждое существо имеет целью своего
существования непосредственное свое существование; каждое существо достигло
своего назначения тем, что оно достигло существования. Существование, бытие есть
совершенство, есть исполненное назначение. Жизнь есть самодеятельное бытие.
Поэтому растительное существо достигло своего назначения тем, что оно действует
в качестве того, что оно есть, а именно как растительное существо; ощущающее
существо — тем, что оно действует в качестве ощущающего существа; сознательное
существо — тем, что действует как существо сознательное. Какой свет озаряет
глаза младенца? Радость по поводу того, что человек может, а следовательно,
должен выполнить программу — по крайней мере на данной точке своего развития,
ибо долженствование зависит от данной ему возможности; из этих глаз светится
радость младенца по поводу своего совершенства, радость, что он есть, и притом
есть как существо сосущее, вкушающее, видящее, ощущающее себя и другое. Для чего
ребенок есть? Разве его назначение находится по ту сторону его детства? Нет, ибо
для чего он был бы тогда ребенком. Природа каждым шагом, который она делает,
завершает свое дело, достигает цели, совершенствует, ибо в каждый момент она
есть и значит столько, сколько она может, а следовательно, она есть в каждый
момент, сколько она должна и хочет быть. Ребенок существует не ради того, чтобы
стать мужем — сколько людей умирает, будучи детьми! — дитя есть ради самого
себя; поэтому он удовлетворен и блаженен сам в себе. В чем назначение юноши? В
том, что он юноша, что он радуется своей юности, что он не выходит в
потусторонний мир своей юности... В чем назначение мужчины? В том, что он
мужчина, что он действует как мужчина, что он прилагает свою мужскую силу. То,
что живет, должно жить, должно радоваться своей жизни. Радость жизни есть
беспрепятственное выражение жизненной силы. Человек есть человек, а не растение,
не животное, то есть не верблюд, не осел, не тигр и т.д.; значит, у него нет
иного назначения, как проявлять себя тем существом, какое он есть. Он есть, он
живет, он живет как человек. Говоря человеческим языком, природа не имеет
никаких намерений, кроме того, чтобы жить. Человек не есть цель природы — он
есть это лишь в своем собственном человеческом ощущении — он есть высшее
проявление ее жизненной силы, так же как плод не есть цель, а высшая блестящая
кульминационная точка, высшее жизненное стремление растения...
Ты спрашиваешь: для чего существует человек? Я спрашиваю тебя прежде: зачем или
для чего тогда существует негр, остяк, эскимос, камчадал, огнеземелец, индеец?
Разве индеец не достигает своего назначения, когда он есть именно индеец? Если
он не достигает своего назначения как индеец, для чего же он тогда индеец? Как
утверждает христианин-фантазер, человек посредством своего детства, а значит, и
вообще молодости, ибо в молодости мы меньше всего трудимся в вертограде
господнем — путем сна, еды, питья удерживается от достижения своего назначения;
спрашивается, для чего и почему же в таком случае человек в этот период есть
детское, юношеское, спящее, кушающее, пьющее существо? Почему он не родится
готовеньким христианином, рационалистом и, еще бы лучше, прямо ангелом? Почему в
таком случае он не остается в потустороннем мире, то есть в соответствии c
истинным текстом? Зачем это земное отклонение? Почему он заблуждается и обретает
форму человека? Разве жизнь именно в потустороннем мире, в котором она только и
должна обрести свой смысл, не теряет весь свой смысл, все свои цели? Вы не
можете объяснить себе жизнь без потустороннего мира? Как глупо! Именно
предположение потустороннего мира делает жизнь необъяснимой. Разве именно те
жизненные отправления, на которые христианин ссылается в доказательство
существования потустороннего мира, не есть доказательства, его существование
отрицающие? Разве они не доказывают очевиднейшим образом, что то назначение,
которому эти жизненные отправления противоречат, именно потому, что они ему
противоречат, не есть назначение человека? Как глупо делать из того, что человек
спит, c необходимостью вывод, что он некогда станет существом, которое более не
спит, все время таращит глаза и бодрствует. Тот факт, что человек спит, и есть
именно очевидное доказательство того, что сон относится к сущности человека и
что, следовательно, только то назначение, которого человек достигает здесь,
конечно, не во сне, будучи, однако, все же связан со сном, есть его подлинное,
истинное назначение. И разве сон, еда, питье — я умалчиваю здесь о божественной
олимпийской потребности в любви, опасаясь христианских теологов, чей идеал есть
бесполый ангел, — разве эти жизненные отправления, которые перед нами сегодня
так принижают христиане, воодушевленные духом монашества, — во всяком случае
теоретически, не суть, как и ступени детства, юности, как и все в природе в
соответствующий период, самоцель, подлинные наслаждения и благодеяния? Разве мы
не бываем пресыщены даже наивысшими духовными наслаждениями и деятельностью?
Разве христианин в состоянии непрерывно молиться? Разве молиться без перерыва не
означало бы то же самое, что не молиться, а мыслить без перерыва — не мыслить?
Разве и здесь суть не заложена в краткости? Разве мы не должны расставаться c
чем бы то ни было, чтобы придать ему привлекательность новизны и вновь полюбить
его? А что же мы теряем вследствие сна, вследствие принятия пищи и питья? Время;
однако то, что мы утрачиваем во времени, мы выигрываем в силе...
...Человеку следует отказаться от христианства — лишь тогда он выполнит и
достигнет своего назначения, лишь тогда он станет человеком; ибо христианин не
человек, а
полуживотное-полуан-гел
. Лишь когда человек повсюду и кругом есть
человек и сознает себя человеком, когда он не хочет быть чем-то большим, чем он
есть, чем он может и должен быть, когда он уже не ставит себе цель,
противоречащую его природе, его назначению, и, вместе c тем, цель недостижимую,
фантастическую — цель стать богом, то есть существом абстрактным и
фантастическим, существом бестелесным, бесплотным и бескровным, существом без
чувственных стремлений и потребностей, — лишь тогда он законченный человек, лишь
тогда он совершенный человек, лишь тогда в нем больше не будет места, в котором
смог бы свить себе гнездо потусторонний мир. И к этой законченности человека
относится также сама смерть; ибо и смерть относится к назначению, то есть к
природе, человека. Поэтому мертвого справедливо называют совершенным. Умереть
по-человечески, умереть в сознании, что ты в умирании исполняешь свое последнее
человеческое назначение, следовательно, умереть, находясь в мире со смертью, —
пусть это будет твоим последним желанием, твоей последней целью. Тогда ты и в
умирании еще будешь торжествовать над цветистой мечтой христианского бессмертия;
тогда ты достигнешь бесконечно больше, чем ты хотел бы достигнуть в
потустороннем мире и все равно никогда не достигнешь.
Особым назначением — таким, которое сначала вводит человека в противоречие c
самим собой и повергает его в сомнение, — сможет ли он достигнуть этого
назначения или нет, — человек обладает лишь как существо моральное, то есть как
социальное, гражданское, политическое существо. Это назначение, однако, никакое
иное, чем то, какое человек в нормальном и счастливом случае сам избрал для
себя, исходя из своей природы, своих способностей и стремлений. Тот, кто сам не
назначает себя для чего-либо, тот и не имеет назначения к чему-либо. Часто
приходится слышать о том, что мы не знаем, какое человек имеет назначение. Кто
рассуждает так, тот переносит свою собственную неопределенность на других людей.
Кто не знает, в чем его назначение, тот и не имеет особого назначения.
Фейербах Л. Вопрос о бессмертии c точки зрения антропологии // Избранные
философские произведения М., 1955. Т. 1. С. 337 — 339, 340 — 341, 342 — 344
М. А. АНТОНОВИЧ
...Человек стоит в средине между двумя противоположными бесконечностями,
бесконечностью в великом и бесконечностью в малом. Он есть средоточие обоих
миров — великого и малого; он первенец и венец природы. Для чего же возникло это
удивительное существо? Какая цель человеческого существования? В чем состоит
задача или загадка человеческой жизни?..
Над этим вопросом трудилось много мудрых умов и много почтенных голов,
головы в
иероглифных кидарах, в черных беретах, в чалмах, в пудре и париках
. Они
придумали множество решений; но ни одно из последних не имело признаков
естественности, и все отличались большою фантастичностью. Странно сказать — а
кажется, это верно, — что эти почтенные головы напрасно трудились и ломали себя;
потому что ларчик просто открывается, хотя, c другой стороны, уже давно
замечено, что простое решение всегда находится после всех. Самый естественный и
ничем не опровержимый ответ на приведенный вопрос тот, что человек существует
для того, чтобы существовать, живет для того, чтобы жить. Этот ответ
тривиальный, это повторение вопроса; или, точнее и откровеннее говоря, это
уничтожение вопроса; но зато всякий другой ответ будет неестествен, всякая
другая общая задача для человека будет навязанною, потому что будет
противоестественно все то, что вы захотите привить к человеку помимо жизни или
наперекор жизни.
Никто не станет отрицать того, что человек существует потому, что была и есть
возможность его существования. Все человеческие свойства, силы, инстинкты,
стремления, словом, вся его природа имеет целью и задачей поддержание его жизни;
его существование есть результат или свод всех его естественных деятель-ностей и
отправлений. Если бы в природе человека был элемент, враждебный существованию,
то он или должен был бы элиминироваться, или разъесть самую природу и уничтожить
его существование. Поэтому совершенно противоестественно ставить человеку какуюнибудь
задачу помимо жизни; это значило бы отвлекать его деятельность от ее цели
и тем вредить самой жизни. Вне жизни нет и не может быть для человека ничего, а
в жизни все. Если он дурно провел жизнь, то для него все потеряно. Если он
стремился к чему-нибудь вне жизни, то он гонялся за мечтой, напрасно тратил свои
силы, шел против себя и природы. Строго говоря, это и невозможно, потому что
природа не допускает нарушения ее законов и не примет ничего, что не гармонирует
c жизнью — целью и функциею человеческого организма. Против этого можно указать
на то, что человек может идти против природы, что он может ставить себе какие
угодно цели, предаться обжорству и пьянству, не работая вовсе головой, или
ничего не есть и не пить и непрестанно отягчать свою голову, изнурять себя
бессонными ночами и т.д. Но это будет жизнь не полная, не естественная; природа
накажет за нее неприятностями, страданиями, сокращением самой жизни, подобно
тому как всякую естественность и исполнение ее предписаний она награждает
приятностью, удовольствием, укреплением и продлением жизни.
Поэтому для устранения указанного возражения нужно сказать, что цель
человеческого существования есть жизнь полная, разумная, приятная, словом,
естественная жизнь, в которой уже сами собой заключаются другие указанные
качества. К сожалению, такие высокие слова, как
жизнь
,
приятность
,
удовольствие
, совершенно опошлены перетолкованиями и злоупотреблениями их. Под
хорошею жизнью обыкновенно разумеют роскошь, возможность не стесняться в самых
нелепых желаниях; под удовольствиями разумеются кутеж, обжорство, пьянство,
сладострастие и т.п.; все это вместе называется
благами жизни
. Для
приобретения средств для такой жизни считается дозволительным все: подлости,
мошенничества, всякого рода бесчестные дела, раболепство, торговля телом и
душою, измена, предательство и т.д.; так что если вы спросите какого-нибудь
негодяя, почему он никогда не знает ни чести, ни совести, он скажет вам: потому
что он возлюбил блага жизни; по его понятиям, честь и совесть вовсе не относятся
к благам жизни. Такой хорошей жизни противополагается неприятная нравственноразумная
жизнь, далекая от удовольствий, полная лишений, самоотречения и вся
составляющая насилие природе; поэтому она не жизнь, а тягость, наказание.
Обыкновенно предполагается, что на каждое доброе и честное дело, вообще на
добродетель, человек должен принуждать себя, переломить себя, пересилить; что
добродетель есть нечто отталкивающее, неприятное для человека, что она вовсе не
есть стремление, потребность или результат природы человека, не есть
удовлетворение его естественным инстинктам, потому-то она и не сопровождается
приятностью и удовольствием, как всякое другое удовлетворение им. Добродетель
есть нечто приказываемое и навязываемое человеку извне, есть какой-то
категорический императив
, который деспотически властвует над человеком,
насильно заставляя его быть нравственным; потому-то добродетель и неприятна, как
всякое противоестественное насилие. Шиллер очень едко изобразил этот взгляд
следующими словами:
Я охотно оказываю услуги друзьям, только, к сожалению, я
делаю это c удовольствием, и потому мне кажется, что я недобродетелен:
добродетель состоит в том, чтобы стараться презирать их и потом c отвращением
исполнять то, что велит долг
. Если бы предоставить человека самому себе, его
естественным стремлениям, то он постоянно предавался бы только роскоши,
обжорству, пьянству, истощающему сладострастью и для приобретения этих благ
жизни делал бы бесчестные подлости и пошлости и никогда бы не подумал ни о чем
разумном и добром. Поэтому человеку не нужно давать воли, а следует держать его
в страхе и подчинении.
Может ли быть что-нибудь неестественнее этого взгляда и оскорбительнее для
человеческой природы? При таком взгляде, действительно, человек, кроме жизни,
может иметь еще другую цель, постороннюю и даже враждебную для жизни, напр,
разумность или добродетель, к которым он может стремиться наперекор жизни,
вопреки естественным влечениям и потребностям. Но возможно ли это? Справедливо
ли это? Ужели в самом деле разумная добродетель не только не составляет
естественной потребности человеческой природы, но даже не гармонирует c нею? В
таком случае добродетель была бы физически невозможна; ее так же невозможно было
бы привить к человеческой природе, как привить к человеческому организму ветку
дерева или кусок камня. Нет, добродетель есть жизнь, одна из потребностей и
сторон жизни; она имеет основание в самой природе человека. Если человек
стремится к разумной добродетели, то для того, чтобы сделать свою жизнь полнее,
приятнее, богаче удовольствиями, словом, естественнее. Удовольствие, ощущаемое
при этом человеком, именно доказывает, что разумно-добродетельною деятельностью
удовлетворяется один из естественных инстинктов его природы. Это самодовольствие
и удовольствие есть высшая награда добродетели и вовсе не служит для ее
унижения.
Возьмем, напр., самые неприятные, самые, по-видимому, противоестественные
добродетели, терпящую лишения честность и на все готовое самоотвержение и
сравним их c роскошью, добытою бесчестьем и подлостями. Бесчестный негодяй
утопает в роскоши и при этом еще все норовит, как бы надуть, обокрасть другого,
как бы подороже продать себя и других; честный же, самоотверженный человек
довольствуется весьма скромной долей и при этом еще многим жертвует для других.
Для чего тот и другой действуют т
...Закладка в соц.сетях
