Жанр: Философия
Мир философии 1,2
... основываются на человеческом разуме, существовала некоторая наука,
основанная на божественном откровении; это было необходимо прежде всего потому,
что человек соотнесен c богом как c некоторой своей целью. Между тем цель эта не
поддается постижению разумом; в соответствии со словами Исайи (гл. 64, ст. 4):
Око не зрело, боже, помимо тебя, что уготовал ты любящим тебя
. Между тем
должно, чтобы цель была заранее известна людям, дабы они соотносили c ней свои
усилия и действия. Отсюда следует, что человеку необходимо для своего спасения
знать нечто такое, что ускользает от его разума, через божественное откровение.
Притом даже и то знание о боге, которое может быть добыто человеческим разумом,
по необходимости должно было быть преподано человеку через божественное
откровение, ибо истина о боге, отысканная человеческим разумом, была бы доступна
немногим, притом не сразу, притом c примесью многочисленных заблуждений, между
тем как от обладания этой истиной целиком зависит спасение человека, каковое
обретается в боге. Итак, для того чтобы люди достигли спасения и c большим
успехом, и c большей уверенностью, необходимо было, чтобы относящиеся к богу
истины богом же и были преподаны в откровении.
Итак, было необходимо, чтобы философские дисциплины, которые получают свое
знание от разума, были дополнены наукой, священной и основанной на откровении
(Сумма теол., I, q. I, 1 с).
Хотя человек не обязан испытывать разумом то, что превышает возможности
человеческого познания, однако же то, что преподано богом в откровении, следует
принять на веру (Сумма теол., 1, q. I, I ad 1).
Различие в способах, при помощи которых может быть познан предмет, создает
многообразие наук. Одно и то же заключение, как то, что земля кругла, может быть
сделано и астрологом, и физиком, но астролог придет к нему через посредство
математического умозрения, отвлекаясь от материи, физик же через посредство
рассуждений, имеющих в виду материю. По этой причине нет никаких препятствий,
чтобы те же самые предметы, которые подлежат исследованию философскими
дисциплинами в меру того, что можно познать при свете естественного разума,
исследовала наряду c этим и другая наука в меру того, что можно познать при
свете божественного откровения. Отсюда следует, что теология, которая
принадлежит к священному учению, отлична по своей природе от той теологии,
которая полагает себя составной частью философии (Сумма теол., I, q. I, I ad 2).
Священное учение есть наука. Следует, однако, знать, что природа наук бывает
двоякой. Одни из них таковы, что зиждутся на основоположениях, непосредственно
отысканных естественной познавательной способностью, как-то: арифметика,
геометрия и другие в этом же роде. Другие таковы, что зиждутся на
основоположениях, отысканных при посредстве иной, и притом высшей, дисциплины;
так, теория перспективы зиждется на основоположениях, выясненных геометрией, а
теория музыки — на основоположениях, выясненных арифметикой. Священное учение
есть такая наука, которая относится ко второму роду, ибо она зиждется на
основоположениях, выясненных иной, высшей наукой; последняя есть то знание,
которым обладает бог, а также те, кто удостоен блаженства. Итак, подобно тому
как теория музыки принимает на веру основоположения, переданные ей арифметикой,
совершенно так же священное учение принимает на веру основоположения,
преподанные ей богом (Сумма теол., I, q. I, I ad 2).
Эта наука (теология) может взять нечто от философских дисциплин, но не потому,
что испытывает в этом необходимость, а лишь ради большей доходчивости
преподаваемых ею положений. Ведь основоположения свои она заимствует не от
других наук, но непосредственно от бога через откровение. Притом же она не
следует другим наукам, как высшим по отношению к ней, но прибегает к ним, как к
подчиненным ей служанкам, подобно тому как теория архитектуры прибегает к
служебным дисциплинам или теория государства прибегает к науке военного дела. И
само то обстоятельство, что она все-таки прибегает к ним, проистекает не от ее
недостаточности или неполноты, но лишь от недостаточности нашей способности
понимания: последнюю легче вести от тех предметов, которые открыты естественному
разуму, источнику прочих наук, к тем предметам, которые превыше разума и о
которых трактует наша наука (Сумма теол., I, q. 1, 5 ad 2).
Фома Аквинский. Сумма теологии // Антология мировой философии. М., 1969 Т I Ч 2
С. 824 — 827
Ф. БЭКОН
Человек, слуга и истолкователь природы, столько совершает и понимает, сколько
постиг в ее порядке делом или размышлением, и свыше этого он не знает и не
может.
Ни голая рука, ни предоставленный самому себе разум не имеют большой силы. Дело
совершается орудиями и вспоможениями, которые нужны разуму не меньше, чем руке.
И как орудия руки дают или направляют движение, так и умственные орудия дают
разуму указания или предостерегают его.
Ill
Знание и могущество человека совпадают, ибо незнание причины затрудняет
действие. Природа побеждается только подчинением ей, и то, что в созерцании
представляется причиной, в действии представляется правилом.
Даже тем, что уже открыто, люди обязаны больше случаю и опыту [24], чем наукам.
Науки же, коими мы теперь обладаем, суть не что иное, как некое сочетание уже
известного, а не способы открытия и указания новых дел.
24 Ф. Бэкон здесь имеет в виду
слепой опыт
(
experentia
), осуществляемый без
должного метода, в отличие от научного метода —
experentia literata
.
Тонкость природы во много раз превосходит тонкость чувств и разума, так что все
эти прекрасные созерцания, размышления, толкования — бессмысленная вещь; только
нет того, кто бы это видел.
Логика, которой теперь пользуются, скорее служит укреплению и сохранению
заблуждений, имеющих свое основание в общепринятых понятиях, чем отысканию
истины. Поэтому она более вредна, чем полезна.
Силлогизмы состоят из предложений, предложения из слов, а слова суть знаки
понятий. Поэтому если сами понятия, составляя основу всего, спутаны и
необдуманно отвлечены от вещей, то нет ничего прочного в том, что построено на
них. Поэтому единственная надежда — в истинной индукции.
Ни в логике, ни в физике в понятиях нет ничего здравого.
Субстанция
,
качество
,
действие
,
страдание
, даже
бытие
не являются хорошими
понятиями; еще менее того — понятия:
тяжелое
,
легкое
,
густое
,
разреженное
,
влажное
,
сухое
,
порождение
,
разложение
,
притяжение
,
отталкивание
,
элемент
,
материя
,
форма
и прочие такого же рода. Все они
вымышлены и плохо определены.
Понятия низших видов —
человек
,
собака
,
голубь
— и непосредственных
восприятий чувства —
жар
,
холод
,
белое
,
черное
— не обманывают нас явно,
но и они иногда становятся смутными из-за текучести материи и смешения вещей.
Остальные же понятия, которыми люди до сих пор пользуются, суть уклонения,
должным методом не отвлеченные от вещей и не выведенные из них.
То, что до сих пор открыто науками, почти целиком относится к области обычных
понятий. Для того чтобы проникнуть в глубь и в даль природы, необходимо более
верным и осторожным путем отвлекать от вещей как понятия, так и аксиомы, и
вообще необходима лучшая и более надежная работа разума.
Два пути существуют и могут существовать для отыскания и открытия истины. Один
воспаряет от ощущений и частностей к наиболее общим аксиомам и, идя от этих
оснований и их непоколебимой истинности, обсуждает и открывает средние аксиомы.
Этим путем и пользуются ныне. Другой же путь выводит аксиомы из ощущений и
частностей, поднимаясь непрерывно и постепенно, пока наконец не приходит к
наиболее общим аксиомам. Это путь истинный, но не испытанный.
Оба эти пути исходят из ощущений и частностей и завершаются в высших общностях.
Но различие их неизмеримо. Ибо один лишь бегло касается опыта и частностей,
другой надлежащим образом задерживается на них. Один сразу же устанавливает
некие общности, абстрактные и бесполезные, другой постепенно поднимается к тому,
что действительно более сообразно природе.
Никоим образом не может быть, чтобы аксиомы, установленные рассуждением, имели
силу для открытия новых дел, ибо тонкость природы во много раз превосходит
тонкость рассуждений. Но аксиомы, отвлеченные должным образом из частностей, в
свою очередь, легко указывают и определяют новые частности и таким путем делают
науки действенными.
Аксиомы, которыми ныне пользуются, проистекают из скудного -и простого опыта и
немногих частностей, которые обычно встречаются, и почти соответствуют этим
фактам и их объему. Поэтому нечего удивляться, если эти аксиомы не ведут к новым
частностям. Если же, паче чаяния, открывается пример, который ранее не был
известен, аксиому спасают посредством какой-либо прихотливой дистинкции, между
тем как истиннее было бы исправить самое аксиому.
Познание, которое мы обычно применяем в изучении природы, мы будем для целей
обучения называть предвосхищением природы, потому что оно поспешно и незрело.
Познание же, которое должным образом извлекаем из вещей, мы будем называть
истолкованием природы.
Рассуждения тех, кто проповедовал акаталепсию, и наш путь в истоках своих
некоторым образом соответствуют друг другу. Однако в завершении они бесконечно
расходятся и противополагаются одно другому. Те просто утверждают, что ничто не
может быть познано. Мы же утверждаем, что в природе тем путем, которым ныне
пользуются, немногое может быть познано. Те в дальнейшем рушат достоверность
разума и чувств, мы же отыскиваем и доставляем им средства помощи.
Самое лучшее из всех доказательств есть опыт... Тот способ пользования опытом,
который люди теперь применяют, слеп и неразумен. И потому, что они бродят и
блуждают без всякой верной дороги и руководствуются только теми вещами, которые
попадаются навстречу, они обращаются ко многому, но мало подвигаются вперед...
Если даже они принимаются за опыты более вдумчиво, c большим постоянством и
трудолюбием, они вкладывают свою работу в какой-либо один опыт, например
Гильберт — в магнит, алхимики — в золото. Такой образ действий людей и
невежествен и беспомощен...
Бог в первый день творения создал только свет, отдав этому делу целый день и не
сотворив в этот день ничего материального. Подобным же образом прежде всего
должно из многообразного опыта извлекать открытие истинных причин и аксиом и
должно искать светоносных, а не плодоносных опытов. Правильно же открытые и
установленные аксиомы вооружают практику не поверхностно, а глубоко и влекут за
собой многочисленные ряды практических приложений...
LXXXVI11
...Во всех науках мы встречаем ту же ставшую обычной уловку, что создатели любой
науки обращают бессилие своей науки в клевету против природы И то, что
недостижимо для их науки, то они на основании той же науки объявляют невозможным
и в самой природе...
XCV
Те, кто занимался науками, были или эмпириками или догматиками. Эмпирики,
подобно муравью, только собирают и довольствуются собранным. Рационалисты,
подобно пауку, производят ткань из самих себя. Пчела же избирает средний способ:
она извлекает материал из садовых и полевых цветов, но располагает и изменяет
его по своему умению. Не отличается от этого и подлинное дело философии. Ибо она
не основывается только или преимущественно на силах ума и не откладывает в
сознание нетронутым материал, извлекаемый из естественной истории и из
механических опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме. Итак, следует
возложить добрую надежду на более тесный и нерушимый (чего до сих пор не было)
союз этих способностей — опыта и рассудка.
CIV
Не следует все же допускать, чтобы разум перескакивал от частностей к отдаленным
и почти самым общим аксиомам (каковы так называемые начала наук и вещей) и по их
непоколебимой истинности испытывал бы и устанавливал средние аксиомы. Так было
до сих пор: разум склоняется к этому не только естественным побуждением, но и
потому, что он уже давно приучен к этому доказательствами через силлогизм. Для
наук же следует ожидать добра только тогда, когда мы будем восходить по истинной
лестнице, по непрерывным, а не прерывающимся ступеням — от частностей к меньшим
аксиомам и затем к средним, одна выше другой, и, наконец, к самым общим. Ибо
самые низшие аксиомы немногим отличаются от голого опыта. Высшие же и самые
общие аксиомы (какие у нас имеются) умозрительны и абстрактны, и в них нет
ничего твердого. Средние же аксиомы истинны, тверды и жизненны, от них зависят
человеческие дела и судьбы. А над ними, наконец, расположены наиболее общие
аксиомы — не абстрактные, но правильно ограниченные этими средними аксиомами.
Поэтому человеческому разуму надо придать не крылья, а, скорее, свинец и
тяжести, чтобы они сдерживали всякий его прыжок и полет...
CV
Для построения аксиом должна быть придумана иная форма индукции, чем та, которой
пользовались до сих пор. Эта форма должна быть применена не только для открытия
и испытания того, что называется началами, но даже и к меньшим и средним и,
наконец, ко всем аксиомам. Индукция, которая совершается путем простого
перечисления, есть детская вещь: она дает шаткие заключения и подвергнута
опасности со стороны противоречащих частностей, вынося решения большей частью на
основании меньшего, чем следует, количества фактов, и притом только тех, которые
имеются налицо. Индукция же, которая будет полезна для открытия и доказательства
наук и искусств, должна разделять природу посредством должных разграничений и
исключений. И затем после достаточного количества отрицательных суждений она
должна заключать о положительном. Это до сих пор не совершено... Пользоваться же
помощью этой индукции следует не только для открытия аксиом, но и для
определения понятий. В указанной индукции и заключена, несомненно, наибольшая
надежда.
CXXVI
Возразят также, что, удерживая людей от произнесения суждений и от установления
определенных начал до тех пор, пока они в должном порядке не придут через
средние ступени к наиболее общему, мы проповедуем какое-то воздержание от
суждений и приводим дело к акаталепсии. В действительности же мы думаем не об
акаталепсии, а об евкаталепсии, ибо мы не умаляем значения чувства, а помогаем
ему и не пренебрегаем разумом, а управляем им. Притом лучше знать то, что надо,
и все же считать, что мы не знаем вполне, чем считать, что мы знаем вполне, и
все же ничего не знать о том, что надо.
Дело и цель человеческого могущества в том, чтобы производить и сообщать данному
телу новую природу или новые природы. Дело и цель человеческого знания в том,
чтобы открывать форму данной природы, или истинное отличие, или производящую
природу, или источник происхождения (ибо таковы имеющиеся у нас слова, более
всего приближающиеся к обозначению этой цели). Этим двум первичным делам
подчиняются два других дела, вторичных и низшего разряда. Первому подчиняется
превращение одного конкретного тела в другое в пределах возможного; второму —
открытие во всяком порождении и движении скрытого процесса, продолжающегося
непрерывно от проявленного действующего начала и проявленной материи вплоть до
данной формы, а также открытие другого схематизма тех тел, которые пребывают не
в движении, а в состоянии покоя.
...Правильно полагают, что
истинное знание есть знание причин
. Не плохо также
устанавливаются четыре причины: материя, форма, действующая и конечная причины.
Но из них конечная причина не только бесполезна, но даже извращает науки, если
речь идет не о действиях человека. Открытие формы почитается безнадежным. А
действующая причина и материя (как они отыскиваются и принимаются вне скрытого
процесса, ведущего к форме) — вещи бессодержательные и поверхностные и почти
ничего не дают для истинной и деятельной науки. Однако... выше мы отметили и
исправили заблуждение человеческого ума, отдающего формам первенство сущности.
Ибо хотя в природе не существует ничего действительного, помимо единичных тел,
осуществляющих сообразно c законом отдельные чистые действия, однако в науках
этот же самый закон и его разыскание, открытие и объяснение служат основанием
как знанию, так и деятельности. И этот же самый закон и его разделы мы разумеем
под названием форм, тем более что это название укоренилось и обычно встречается.
Знание того, кто знает причину какой-либо природы (как, например, белизны или
теплоты) только в некоторых предметах, несовершенно. Равным образом несовершенно
могущество того, кто может производить действие только на некоторые материи (из
числа тех, что способны воспринять его). А кто знает только действующую и
материальную причины (эти причины переходящи и в некоторых случаях суть не что
иное, как носители формы), тот может достигнуть новых открытий в отношении
материи, до некоторой степени подобной и подготовленной, но не затронет глубже
заложенных пределов вещей. Тот же, кто знает формы, — тот охватывает единство
природы в несходных материях. И следовательно, он может открыть и произвести то,
чего до сих пор не было, чего никогда не привели бы к осуществлению ни ход
природных явлений, ни искусственные опыты, ни самый случай и что никогда не
представилось бы человеческому мышлению. Поэтому за открытием форм следует
истинное созерцание и свободное действие.
Из двух родов аксиом, которые установлены выше, возникает истинное деление
философии и наук, причем мы придаем особый смысл общепринятым названиям (которые
наиболее подходят к обозначению вещи). Таким образом, исследование форм, которые
(по смыслу и по их закону) вечны и неподвижны, составляет метафизику, а
исследование действующего начала и материи, скрытого процесса и скрытого
схематизма (все это касается обычного хода природы, а не основных и вечных
законов) составляет физику. Им и подчиняются подобным образом две практики:
физике — механика, метафизике (в очищенном смысле слова) — магия вследствие ее
обширных путей и большей власти над природой.
Бэкон Ф. Новый Органон Афоризмы об истолковании природы и царства человека //
Сочинения. В 2 т. М., 1978 Т. 2. С. 12, 13 — 16, 18, 34, 35, 50, 56 — 57, 60 —
61, 62, 75, 80 — 81, 87
Д. ЛОКК
1. Указать путь, каким мы приходим ко всякому знанию, достаточно для
доказательства того, что оно неврожденно. Некоторые считают установленным
взгляд, будто в разуме есть некие врожденные принципы, некие первичные
понятия... так сказать запечатленные в сознании знаки, которые душа получает при
самом начале своего бытия и приносит c собою в мир. Чтобы убедить
непредубежденных читателей в ложности этого предположения, достаточно лишь
показать, как люди исключительно при помощи своих природных способностей, без
всякого содействия со стороны врожденных впечатлений, могут достигнуть всего
своего знания и прийти к достоверности без таких первоначальных понятий или
принципов. Ибо, я думаю, все охотно согласятся, что дерзко предполагать
врожденными идеи цветов в существе, которому бог дал зрение и способность
воспринимать при помощи глаз цвета от внешних вещей. Не менее безрассудно
считать некоторые истины природными отпечатками и врожденными знаками, ибо ведь
мы видим в себе способность прийти к такому же легкому и достоверному познанию
их и без того, чтобы они были первоначально запечатлены в душе...
2. Общее согласие как главный довод. Ничто не пользуется таким общим признанием,
как то, что есть некоторые принципы, как умозрительные, так и практические (ибо
речь ведут и о тех и о других), c которыми согласны все люди. Отсюда защитники
приведенною взгляда заключают, что эти принципы необходимо должны быть
постоянными отпечатками, которые души людей получают при начале своего бытия и
приносят c собой в мир столь же необходимо и реально, как и все другие присущие
им способности.
3. Общее согласие вовсе не доказывает врожденности. Довод со ссылкой на всеобщее
согласие заключает в себе тот изъян, что, будь даже в самом деле верно, что
существует несколько признаваемых всем человечеством истин, он все-таки не
доказывал бы врожденности этих истин, если бы удалось показать, что имеется
другой путь, каким люди приходят ко всеобщему согласию относительно вещей, о
которых они сходятся во взглядах, а я предполагаю, что это показать возможно.
4. Положения:
Что есть, то есть
и
Невозможно, чтобы одна и та же вещь была и
не была
— не пользуются всеобщим признанием. Но, что гораздо хуже, довод со
ссылкой на всеобщее согласие, которым пользуются для доказательства
существования врожденных принципов, мне кажется, скорее доказывает, что их нет,
ибо нет принципов, которые бы пользовались признанием всего человечества...
5. Эти положения не запечатлены в душе от природы, ибо они неизвестны детям,
идиотам и другим людям. Ибо, во-первых, очевидно, что дети и идиоты не имеют ни
малейшего понятия или помышления о них. А этого пробела достаточно, чтобы
расстроить всеобщее согласие, которое должно непременно сопутствовать всем
врожденным истинам; мне кажется чуть ли не противоречием утверждение, будто есть
запечатленные в душе истины, которых душа не осознает или не понимает, так как
запечатлевать
, если это имеет какой-нибудь смысл, означает не что иное, как
способствовать тому, чтобы некоторые истины были осознаны...
15. Шаги, которыми разум (mind) доходит до различных истин. Чувства сперва
вводят единичные идеи и заполняют ими еще пустое место (empty cabinet}, и, по
мере того как разум постепенно осваивается c некоторыми из них, они помещаются в
памяти и получают имена. Затем, подвигаясь вперед, разум абстрагирует их и
постепенно научается употреблению общих имен. Так разум наделяется идеями и
словами, материалом для упражнения своей способности рассуждения. c увеличением
материала, дающего разуму работу, применение его c каждым днем становится все
более и более заметным. Но хотя запас общих идей и растет обыкновенно вместе c
употреблением общих имен и рассуждающей деятельностью, все-таки я не вижу, как
это может доказать их врожденность...
25. Откуда мнение о врожденных принципах. То, что люди нашли несколько общих
положений, в которых могли не сомневаться сразу, как только их поняли, это, на
мой взгляд, прямо и легко вело к заключению, что они врожденны. Это, будучи
однажды принято, избавило ленивого от мук исканий и остановило сомневающегося в
его исследованиях и коснулось всего, что было однажды названо врожденным. А для
тех, кто претендовал на роль ученых и учителей, было немалой выгодой установить
в качестве принципа принципов то положение, что нельзя подвергать сомнению
принципы. Ибо, установив раз принцип, что есть врожденные принципы, они внушили
своим последователям необходимость принять некоторые учения как такие принципы,
чтобы отвлечь людей от пользования собственным разумом и способности суждения,
заставив принимать все на веру и слово, без дальнейшего исследования. При такой
слепой доверчивости легче было ими управлять и сделать их полезными для тех, кто
обладал умением и имел задачу наставлять их и руководить ими. Обладать
авторитетом диктатора принципов и наставника неоспоримых истин и понуждать
других на веру принимать за врожденный принцип все, что может служить целям
учителя, — это немалая власть человека над человеком.
Локк Д. Опыт о человеческом разумении // Сочинения. В 3 т. М., 1985. Т. 1 С. 96
— 97, 103. 1.41 — 152
Т. ГОББС
Когда человек рассуждает, он лишь образует в уме итоговую сумму путем сложения
частей или остаток путем вычитания одной суммы из другой, или, что то же, если
это делается при помощи слов, образует имя целого из соединения имен всех частей
или от имени целого и одной части образует имя другой части... Эти операции
свойственны не только числам, а всякого рода вещам, которые могут быть сложены
одна c другой или вычтены одна из другой. Ибо если арифметика учит нас сложению
и вычитанию чисел, то геометрия учит нас тем же операциям в отношении линий,
фигур (объемных и плоских), углов, пропорций, времен, степени скорости, силы,
мощности и т.п. Логики учат нас тому же самому в отношении последовательности
слов, складывая вместе два имени, чтобы образовать суждение, и два суждения,
чтобы образовать силлогизм, и много силлогизмов, чтобы составить доказательство.
Из суммы же, или из заключения силлогизма, логики вычитают одно предложение,
чтобы найти другое. Политики складывают вместе договоры, чтобы найти обязанности
людей, а законоведы складывают законы и факты, чтобы найти правильное и
неправильное в действиях частных лиц. Одним словом, в отношении всякого
предмета, в котором имеют место сложение и вычитание, может быть также и
рассуждение, а там, где первые не имеют места, совершенно нечего делать и
рассуждению.
На основании всего этого мы можем определить то, что подразумевается под словом
рассуждение, когда включаем последнее в число способностей человеческого ума,
ибо рассуждение в этом смысле есть не что иное, как подсчитывание (т.е.
складывание и вычитание) связей общих имен c целью отметить и обозначить наши
мысли. Я говорю отметить их, когда мы считаем про себя, и обозначить, когда мы
доказываем или сообщаем наши подсчеты другим...
Польза и цель рассуждения заключаются не в том, чтобы найти сумму или истину
одной или нескольких связей, лежащих далеко от первых дефиниций и установленных
значений имен, а в том, чтобы начать c этих последних и двигаться вперед от
одной связи к другой. Ибо не может быть уверенности в правильности конечных
заключений без уверенности в правильности всех тех утверждений и отрицаний, на
которых они были осн
...Закладка в соц.сетях
