Жанр: Философия
Труды
...тому празднику винтом скорчила
меня. Мы с Михаилом Михайловичем стали протискиваться к площади. На ней от
вершины Люксорского обелиска к статуям двенадцати городов Франции были
протянуты веревки, усаженные огромными коричневыми цветами из бумаги.
Кругом площади лежали горы сваленных немецких пушек. Повсюду, как высохший
лес, торчали высокие, тонкие шесты, обвитые лентами, украшенные бумажными
цветами. Эти непонятные шесты и деревянные арки с намалеванными, как на
кинематографических рекламах, транспарантами тянулись вдоль Елисейских
полей. Солнце пылало в душном мареве над шестами и арками, над бумажными
цветами, заржавленными пушками, над этим страшным праздником умерщвленных.
Ренэ догнала нас и опять хотела взять меня под руку. Но я закашлялся
пылью, закричал: "Оставь меня... убирайся к черту!" Я не видел ее лица.
Она, как тень, качнулась в толпу, ее заслонили бегущие подростки.
Михаил Михайлович с остервенением работал локтями. Около часа мы
пробивались к левому берегу: головы, головы, пыльные лица, запекшиеся рты.
Нестерпимо хрипели свистульки. И вот снова раскололся свет, ударили пушки
от Инвалидов. По морю голов полетели крики, замахали шляпы, платки. Михаил
Михайлович вскочил на подножку пустого автомобиля - весь перекошенный,
пряменький - и начал выкрикивать лающим голосом:
- ...Это ваш праздник?.. с ума сошли?.. разве не видите... ведь это -
_негритянский рай_... Так этим вы кончили войну?.. для этого четыре года
тряслась земля?.. чтоб - цветы из оберточной бумаги?.. Обманули!..
Проснитесь... сегодня праздник мертвецов... президента - на фонарь!..
депутатов - в Сену!.. К черту "Мадлон"!.. "Карманьолу"!.. Жечь дворцы!..
плясать на трупах!.. водку - с порохом!.. Только этим... этим...
Ему не дали говорить. Толпа зарычала, надвинулась. Множество рук
потянулось к нему. Какой-то багровый усач в крошечном котелке схватил его
слоновой ладонью за лицо. Михаил Михайлович, сорванный с подножки
автомобиля, исчез под машущими кулаками. Я рванулся сначала к нему, затем
- бежать... Но и меня сбили с ног. Помню лишь вонючий башмак, носком
залезавший мне в рот...
...Ага... Ты все еще ждешь развязки? Прости, совсем забыл. Читай, мой
дорогой: исписано здесь бумаги на двадцать четыре су, и не безрезультатно.
Пишу - третий день. Понимаешь: это - в третий день. Смешно? - хи, хи, как
смеялся дорогой Миша... Я ведь и сам не ожидал такой развязки. Скажи мне,
судья праведный, человечество должно защищать себя от бешеных зверей? Если
в комнату к тебе входит зверь, если в душу твою входит бес? - крестом его,
поленом, каблуками, а потом - ножки вытри о половичок. Во имя чего? Во имя
самого себя-с. Желаю покойно сидеть под абажуром у камина, желаю ноги мои,
опозоренные мелкой беготней, целованные некогда матерью моей, худые ноги
мои, протянуть к огню. Достаточное основание? Когда в смертный час скрипну
зубами - во мне исчезнет вселенная: плевать, будто бы она существует сама
по себе, - не желаю верить, не докажешь. Я есть я, единственная
материальная точка. Вокруг меня кружатся потухшие и пылающие солнца.
Распоряжаюсь ими, как хочу. Заживо желаю с блаженством вытянуться, -
потухай, мир, черт с тобой. Прищурюсь на Сириус, - ну-ка, лопни.
Трах-тара-рах, - летит Сириус в клочки, звездный переполох, и - пустая
дыра в пространстве. Так-то...
...В моем письме как будто не заметно перерыва... Нет, дружище, перерыв
есть... Весьма даже существенный перерыв. Отлучка была. И даже место
писания переменилось. И бумага, как видишь, другая. На этот раз _беседую с
тобой из бистро мадам Давид_... Ах, чудесная вещь литература! Вот в тебе
кишмя кишит адское варево... Начни писать: пей красное вино, кури и пиши,
- пей, думай и пиши. Потянутся ниточки, встанут стройные линии. И -
смотришь - возник очаровательный мостик над хаосом. Веди меня по этим
аркам, Вергилий...
...Вот что случилось... Но по порядку. После избиения на площади
Согласия меня и Михаила Михайловича сволокли в участок и там "пропустили
через табак", после чего Миша и я, харкая кровью, пролежали три месяца в
сводчатом подвале на железных с дырочками койках. За эти три месяца я с
божественной ясностью понял, что кочевые костры - не что иное, как
сумасшедший бред, и весьма опасный, что Михаил Михайлович придумал эти
костры от неистовой гордости и высокомерия, а вот обитый гвоздями
полицейский башмак, когда он проезжается по твоим ребрам, - дневная,
ясная, отменная действительность, и по ней только, по этому курсу держи
компас.
Лежа рядом с Мишей на койке, все это я понял и затаил и возненавидел
друга моего радостной даже какой-то ненавистью. Нам грозили неприятности,
но кое-кто вступился, помогла также розетка ордена Почетного легиона,
найденная в жилетном кармане у Михаила Михайловича. Нас молча и сурово
выпустили из участка. Была осень, дожди. Дверь на чердак Ренэ я нашел
запертой, комната была пуста. Соседи сказали, что Ренэ давным-давно уехала
в деревню к тетке. Я кинулся к дядюшке Писанли и взял у него кое-какую
работишку, - переписывал ноты, ходил играть фокстрот в публичный дом. Я
честно зарабатывал хлеб. Поселился я в старой нашей комнатке. Печально,
одиноко было лежать под холодной периной, слушать, как барабанит дождь в
косое окошко. Во сне мне часто снилась Ренэ. Как плакал я, обнимая
подушку!
От встреч с Михаилом Михайловичем старался уклоняться... Заметь это...
Он оставлял мне малопонятные записочки, - я бросал их в поганое ведро не
читая... Однажды прочел... Заметь, - он сам, сам во всем виноват... Я
прочел в записке: "Саша, дорогой, приходи немедленно, у меня много
денег..." В этот вечер лил потоп. С протекавшего потолка падали капли в
глиняный таз. Комната моя и освещалась и согревалась одной свечой. В
кармане - три липкие медяка по два су. Помню, я долго глядел на тень от
гвоздя, на котором когда-то висела юбочка Ренэ. Подвернул брюки и пошел по
указанному в записочке новому адресу. Боже, какой был дождь!
Михаил Михайлович сидел у пылающего камина, под лампой с оранжевым
кружевным абажуром: развалился в шелковой пижаме - светленькой, в
полосочку, в какой баб принимают, - и тянул коньячок. Меня даже лихорадка
ударила: в чем дело? откуда все это? Присел у огня. От одежи пошел пар,
пахну псиной и чувствую - сейчас завою от обиды.
Мишенька хихикал, дрыгал коленками. Оказывается, нефтяные дела его
покровителя пошли неожиданно в гору: англичане купили на Кавказе участок,
и Михаилу Михайловичу перепали крохи. Отсюда и бонбоньерочная квартирка и
коньячок. Он мне сказал: "Я, дружочек, решил отложить закат Европы на
некоторое время, насладиться жизнью, хи, хи..."
Мы пили до утра. Но ничем я не мог погасить в себе ледяной дрожи.
Кончилась ночь следующим разговорчиком. Я сказал:
- Ты знаешь, что ты исковеркал, растоптал мою жизнь?
- Ну что же, Сашура, если растоптал, значит - лучшего она и не
стоила... Ты только представь: ты - жучок, и подожми лапки.
- Врешь. Я лучше тебя. Из меня мог бы выйти замечательный музыкант.
- Жалко, жалко, что из тебя не вышел замечательный музыкант.
- Ты сумасшедший... Тебя убить нужно.
- Подожди, поживу еще немножко. Смотри, как у меня уютно.
- Я тебя убью все-таки.
- Чем?
- А вот этим. (Я вынул наваху, брошенную Гастоном Утиный Нос. Клянусь
тебе, я не помнил, с каких пор она завелась у меня в кармане. Михаил
Михайлович пощупал лезвие.)
- Нарочно ее захватил?
- Не твое дело.
- Это когда мы на койках лежали, ты решил?
- Да, тогда.
Он вдруг перегнулся через стол, оловянными, без просвета глазами
отыскал мои зрачки:
- Саш, знаешь, - ведь убить ты меня не можешь... Я ведь не существую
сам по себе... Тебе это никогда не казалось? Изловчишься, пырнешь меня, а
ножик-то, оказывается, у тебя в горле. А меня-то и нет совсем... ку-ку...
Он зажмурился, засмеялся беззвучно. Я пошел к двери. Он догнал меня,
сунул в руку сто франков, обнял, заговорил по-старому, но я ушел. Я
провалялся много дней в лихорадке на чердаке. Я думал: околею, но только
не видеть его. Ненависть, ненависть, трепет, ужас были во мне, - будто я -
поджавший ноги жучок, будто Миша, застилая полсвета, пауком подбирается ко
мне. Денег не было. Он щедро мне отваливал по двести, по триста франков.
Забегал чуть не каждый день. За всем тем - пришлось бывать у него.
Появилось пианино. И опять я играл Град Китеж, и он с рюмочкой на ковре
заходился от восторга...
Третьего дня, в понедельник, Михаил Михайлович поехал в банк получать
сто тысяч франков. Сегодня, в четверг, он должен был передать эти деньги
своему покровителю, возвращающемуся из Лондона. _В понедельник же утром я
сел писать тебе письмо_. Деньги были все это время у Михаила Михайловича.
Я не выходил из бистро мадам Давид. Писал и пил красный "пиф". В среду,
вчера вечером, в двадцать минут седьмого, писать я больше уже не мог.
Потребовал тройной крепости кальвадосу. Лихорадка трепала меня на стуле. Я
поднял воротник и пошел к нему. Михаил Михайлович как раз выходил из
подъезда: коротенькое пальто, через плечо перекинута тросточка, -
пряменький, хохотливо весел. Я понял сразу: все эти дни деньги он носит
при себе. Обрадовался мне чрезвычайно. Мы отправились в кабак, оттуда к
девкам, - старая программа. В четыре часа утра мы шли по древнейшей уличке
близ Севастопольского бульвара. Михаил Михайлович пожелал скушать лукового
супу на рынках... Мы спокойно шли есть луковый суп. Было только одно:
несколько раз он спросил: "Что ты отстаешь? У тебя гвоздь в башмаке?" - и
близко всматривался мне в лицо помертвевшими глазами. На улице было
пустынно. Проехала огромная телега с морковью и цветной капустой,
прогрохотала саженными колесами и скрылась за поворотом. Я отстал на шаг,
мягко раскрыл наваху и вонзил ее Михаилу Михайловичу сзади в шею...
И вот... прощай... Ухожу вслед за ним...
Алексей Толстой.
Мираж
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Эмигранты". М., "Правда", 1982.
OCR & spellcheck by HarryFan, 2 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
За окном вагона плыла кочковатая равнина, бежали кустарники, дальние -
медленно, ближние - вперегонку. Мой сосед сидел, засунув пальцы в пальцы.
Глядел в окно.
Глаза у него были серые навыкате. Он жмурил их, когда курил папиросу,
до половины покрывал веками, когда глядел на кочки и кустарники. Казалось,
он устал от своих глаз, видавших многое.
За час до границы он стал глядеть на лежавший в сетке чемодан, весь
облепленный багажными наклейками, и заговорил тихим, глухим голосом...
...Я болтался на юге по холодным, опустевшим, неподметенным городам, по
кофейням с лопнувшими стеклами, где продавались, покупались последние
лохмотья империи. Писал в газетах. Ночью играл в карты. Я пил не слишком
много, кокаина не нюхал Зато я хорошо научился угадывать дни эвакуации пс
выстрелам на ночных улицах, по тону военных сводок, по особому
предсмертному веселью в кабаках. Вовремя уносил ноги.
Я не был ни красным, ни белым. Грязь, тоска, безнадежность. Это было
ужасно. Я так брезговал людьми, что научился не видеть человеческих лиц.
Наконец мне все надоело. Я погрузился в трюм на грязный пароход,
набитый сумасшедшими, и уехал в Европу. Не важно - где я странствовал, как
добывал средства на жизнь. Не важно. Жил скверно. Может быть, даже
воровал. Все было бессмысленно, растленно... Пятнадцать миллионов трупов
гнили на полях Европы, заражали смрадом.
Под конец - покойно, с любопытством даже - я стал ждать часа, когда
омерзение к самому себе пересилит привычку - пить, есть, курить табак,
ходить, добывать деньги и прочее...
Помню, одиннадцатого мая, утром я начал, как обычно, бриться и -
швырнул бритву на умывальник. Час мой стукнул: не желаю. Я вышел на улицу
и в ювелирном магазине продал часы и кольцо, - все, что у меня было. Затем
я сел на улице под лавровым деревцом, выпил кофе, спросил у гарсона пачку
юмористических журналов. Прежде чем их читать, я быстро решил: кончу
сегодня, на рассвете, на мосту Инвалидов. Первый раз за много лет кофе
казался так вкусен и журналы так забавны. Я развлекался, как мог, весь
день. Вечером пошел играть в клуб на улице Лафайет.
В четыре часа пополуночи я вышел из клуба. Я был в выигрыше - сорок
семь тысяч франков. Во мне все тряслось, как на морозе. Утро было теплое,
влажное. Я ощупывал в кармане толстую пачку денег, - это были какие-то
новые возможности. Это изменило мое решение идти топиться с моста
Инвалидов.
Я остановился около огромного окна трансатлантической компании, где
была выставлена рельефная, с лесами и горами, синяя и зеленая карта. От
материков к материкам тянулись красные нити. По ним шли пароходики со
спичечную коробку. На них блестели окошечки из фольги. Я стоял и глядел,
дрожа от волнения.
Пятнадцатого мая я сел в Гавре на "Аквитанию". Шесть дней пролежал в
лонгшезе на верхней палубе, среди шумящих на морском ветру пальм и розовых
кустов. Двадцать второго я сошел с парохода на набережной Нью-Йорка. У
меня было непереставаемое, восторженное сердцебиение: новый мир, новая
жизнь, - Россия и Европа, войны и революции были прочитанной книгой.
У подъезда отеля мои чемоданы схватил негритенок в ярко-голубой куртке.
Из зеркального лифта скалил зубы, как клавиши, другой негритенок в
ярко-малиновой куртке. На двенадцатом этаже я вошел в лакированную штофную
комнату. Я утонул в сафьяновом кресле и закурил зеленовато-влажную
двухдолларовую сигару.
Я сидел и повторял про себя: "Ты - в математическом центре культуры
индивидуализма, черт тебя задави". От движения мизинца растворяются двери,
негры с четырьмя рядами золотых пуговиц на куртках мгновенно исполняют
желания из сказок Шехеразады. Вот три телефона - я могу соединиться с
магазином, с рестораном, с биржей, с любым городом. Я могу приказать:
"Купите Тихоокеанскую железную дорогу". Через тридцать секунд маклер
ответит: "Сделано".
Я грыз ногти. Сказка про сотворение земли несомненно была придумана в
нищей Европе жалкими пастухами... Здесь, в сафьяновом кресле, у человека в
миллион раз больше возможностей, чем у самого Саваофа.
Обкусав ногти, я спустился в парикмахерскую. Меня приняли в
благоухающий халат, опустили лицо в паровую ванну, обложили щеки горячими
полотенцами, душили, расчесывали, затем - предложили мороженое с
персиками, затем - побрили.
Я пошел завтракать в колонный зал такой величины, что внутри его мог бы
поместиться уездный городишко вместе с пожарной каланчой.
Какие там я видел цветы, ковры, люстры! Какие женщины завтракали в
зале! Женщины чудовищной красоты: широко расставленные огромные глаза,
крошечные рты, фарфоровые, равнодушные личики... Такой фантазии не увидеть
и в сыпнотифозном жару. Куда тут соваться с моими франками!..
После завтрака я сидел в холле у камина, курил черную сигару.
Разумеется, я думал о том, что буду иметь сто миллионов долларов, чего бы
это мне ни стоило. Нужно только желание, желание и желание... Я добуду эту
роскошную груду долларов... Всю их употреблю на одного себя, до последнего
цента... Моя личность слишком долго была закупорена... я хочу, наконец, -
черт всех задави, - стать личностью с большой буквы, написанной золотом.
Каждый волосок на моей голове будет священен... Драгоценнейший - Я.
Обожаемый всеми сегодняшними красавицами - Я. Мои слова, обсосок сигары,
огрызок ногтя, слюна из моего рта - благоговейны... Напрасно, господа,
заставляли меня шесть недель валяться на константинопольском тротуаре
перед бывшим российским посольством... К черту Европу, войны и
революции... Мое отечество - это, - здесь, у огня, - кожаное кресло...
Сытый желудок, дым сигары, восторг абсолютной свободы.
Напротив меня, в кресле, сидел кислый, костлявый человек, видимо
страдающий несварением желудка. После некоторого наблюдения надо мной он
сказал:
- Вот уж семнадцать минут вы разговариваете вслух. Во-первых, я вижу,
что вы - русский, во-вторых, что вы намерены заняться биржевой игрой. Меня
зовут Сайдер. Я могу сделать вам солидные предложения. Вы хорошо сделаете,
если не будете мне доверять, но я представлю гарантии. Хотите видеть Джипи
Моргана?..
...Наш разговор у камина продолжался два часа сорок минут. Я понял, что
нужно играть на понижение, - только на понижение: в этом была
историческая, социальная, даже геологическая правда. "Сама земля играет на
понижение, - говорил Сайдер с кислым лицом, - там землетрясение, и там
землетрясение, там засуха, там ураган... Вы послушайте, - даже климат
играет на понижение: когда нужно холодно, то - тепло, а когда нужно тепло,
то - холодно"...
Утром на следующий день я внес все мои деньги в банкирскую контору, мы
с Сайдером пошли смотреть на Джипи Моргана. У гранитного подъезда банка
стояло человек пятьдесят биржевых воротил. Они молчали мрачно, или
брезгливо, или коротко лаяли сквозь зубы. У всех выдавались вперед
каменные подбородки, Сайдер тоже выпятил подбородок, стал еще кислее.
Ровно в одиннадцать из-за угла вынырнул чудовищный автомобиль. В нем сидел
щуплый человек с кривоватым носом, с узким, сонным лицом, в котелке,
надвинутом на глаза... Это был Джипи Морган.
Все пятьдесят биржевых воротил стали пронзительно глядеть на сигару
Джипи Моргана, - в каком углу рта сигара у Джипи (если в левом - Джипи
играет на понижение, если в правом - Джипи играет на повышение). Сигара
была в левом углу. Сайдер шепнул мне: "В левом, чтоб мне так жить!.."
Автомобиль стал. Джипи распахнул дверцу и перекатил сигару в правый угол.
Биржевые воротилы зарычали, сбитые с толку. Все же они тесно сдвинулись к
автомобилю и низко сняли шляпы. Джипи приложил палец к котелку, прорычал
что-то через сигару и прошел в гранитный подъезд.
По совету Сайдера я продал на июнь "Нефтяные Южно-Техасские", которых у
меня не было, конечно. Я был в восторженной уверенности, что к июню в
южном Техасе будет либо землетрясение, либо сгорят все нефтяные прииски, и
я положу в карман разницу. В июне в Техасе было благополучнее, чем
когда-либо, и разницу положил в карман Сайдер. Тогда я сыграл на "бесе" на
австралийском хлопке, и опять разницу положил в карман Сайдер.
Восемнадцатого июля, в два часа и семь минут пополудни, я в кровь разбил
ему кислую рожу у подъезда гостиницы, из которой уходил навсегда, оставив
в номере чемоданы.
Теперь и в голову не приходило, например, - махнуть с Бруклинского
моста в воду. У меня начал расти каменный подбородок. Я еще свирепо верил
в право моей личности на сто миллионов долларов.
Полтора месяца я чистил башмаки на улицах, продавал газеты, стоял в
полосатом фраке у входа в кино и золотой тростью показывал на огненную
вывеску, и так далее... Скучно рассказывать. Я ждал удачи, писал письма,
бегал по адресам... Наконец повезло. Я чистил чьи-то башмаки, поднял
голову, и владелец башмаков оказался старым знакомцем: он держал контору и
ввязывался торговать с Москвой.
В этот день я прыгнул с тротуара на двадцать восьмой этаж небоскреба в
контору - в две комнаты - "Экспорт - импорт, Гарри и Воробей, Компани". Я
сел за дубовую конторку, раскрыл книгу входящих и исходящих, и абсолютно
свободная личность моя уложилась в двадцати семи долларах в неделю. Все
мое остальное оказалось вне котировки - непригодным для "Экспорт -
компани".
Шесть дней в неделе были таковы. В половине восьмого утра я судорожно
схватываю трещащий будильник и не больше минуты сижу с вытаращенными
глазами. Одевание, бритье, чашка шоколада - десять минут. Лифт вниз, сто
двадцать два шага до подземной дороги, лифт под землю, семь станций под
землей, два лифта наверх, на улицу, сто четыре шага через улицу и площадь,
затем лифт-экспресс до тридцатого этажа, затем два марша пешком вниз по
лестнице, - на все это - семнадцать минут. Ровно в восемь я сажусь за
конторку, сморкаюсь.
До часу дня я пишу, режу ножницами, вклеиваю. Мой хозяин. Воробей
(Гарри вообще никакого нет), читает вылезающую из телеграфного аппарата
ленту. Экспорта, импорта у нас, конечно, тоже никакого нет (если не
считать ящика с гуттаперчевыми манишками и воротниками для русских
крестьян). Воробей, поставив одну ногу на стул, стоит у телеграфного
аппарата и крутит пуговицы на жилете. Я отвечаю на письма. Вся остальная
деятельность конторы для меня - тайна.
В час я срываюсь с конторского стула и - в лифт, вниз - через улицу, в
ресторан. Воробью всегда кажется, что - отвернись он, и непременно
пропустит какую-то счастливую котировку каких-то бумаг, - он остается в
конторе у аппарата, ест сандвичи, тащит ленту.
В ресторане - длинном изразцовом коридоре - я; проходя, схватываю
контрольную карточку и поднос. Бегу к прилавку, - на нем дымятся несколько
сот блюд на тарелках. Указываю на ближайшие. Повар швыряет их мне на
поднос. Юркая барышня ловко пропечатывает карточку. Бегу с блюдами к
свободному столику. Лакей стремительно ставит предо мной графин с ледяной
водой, хлеб и шевырюшки масла. Ем. Пихаю в живот рыбу, говядину, соуса,
пудинги.
Вдоль изразцовой стены пятьсот конторских служащих, рабочих, шоферов и
так далее делают то же, что и я. На всю еду - пятнадцать минут. Вскакиваю.
Плачу по карточке. Ровно в два я - за конторкой. Воробей продолжает читать
колонки цифр на телеграфной ленте. Весь жилет у него обсыпан крошками, на
губах - запекшийся сигарный сок.
Так до шести идет максимальное напряжение трудового дня, не потеряно ни
секунды. Воробью удается обычно рвануть с ленты несколько цифр и по
телефону продать их, либо купить, - получить разницу: пятьдесят, сто
долларов. День кончен.
В шесть я захлопываю книги, надеваю пиджак, рычу Воробью: "Добрый
вечер" - и еду домой. В голове трещат, грохочут колеса. Во рту сухо. Под
кожей дрожат все жилочки.
В половине седьмого я беру горячую ванну, бреюсь, надеваю шелковую
рубашку (я не хам), смокинг и выхожу на улицу наслаждаться жизнью.
Я абсолютно свободен. Обедаю - медленнее, чем днем. Выкуриваю сигару.
Обдумываю, куда мне деться. Понемногу я начинаю понимать, что меня,
несмотря на шелковую рубашку и смокинг, никто сегодня вечером не ждет,
никуда не звали, ни одному человеку из этих десяти миллионов я не нужен.
Иду в синематограф.
На экране кино суета еще больше, чем в жизни, но зато беззвучно, - это
хорошо. В антракте ем мороженое. Курю. Затем - иду домой по улицам, полным
таких же, как я, личностей в смокингах. Толкаюсь, глохну от гама и треска,
задыхаюсь от человеческих испарений и бензиновой вони, слепну от огненных
реклам, пылающих на крышах и облаках.
В двенадцать я - дома. Лежу и курю приторные папиросы. Сна нет. Сердце
стучит, как мотор мотоциклетки. Курю, чтобы одуреть. Мозг весь высох. Все
чудовищно бессмысленно.
Воробей решил продавать Советской России лампочки для карманных
фонариков и послал меня на завод за браком.
Я ехал в купе один. Глядел в окно. Был ветреный весенний день. Мне было
тревожно. В купе кто-то вошел, сел напротив, щелкнул замочком. Затем
солнечный зайчик от зеркала скользнул мне по лицу. Я взглянул. Передо мной
сидела чудесной красоты девушка из породы тех, кого я видел в первый день
приезда. Детское озабоченное личико, поднятые наверх небрежные светлые
волосы и синие, широко расставленные глаза.
Я не остерегся. Я стал глядеть в эти глаза, синие, как ветреное небо.
Какая уж там прежняя самоуверенность, - у меня даже мысли не было и
заговорить с девушкой... Глядел ей в глаза, как чахлая птица из подвала на
весенний день... Уверяю вас, - в такой день такие глаза у женщины кажутся
родиной. Глядишь и чувствуешь, что ты - бродяга, бродил бездомно, - пора
на родину. Я был взволнован, растревожен, несчастен.
На остановке девушка вышла. Я вздрогнул, - так сердито она оглянулась
на меня... Через минуту она вернулась с жандармом, указала на меня
кружевным зонтиком и сказала:
"Этот господин намеревался лишить меня чести. Я готова дать показания".
Меня отвели в комендатуру. Составили протокол на основании показаний
синеглазой красавицы. По законам Америки этого было достаточно. Меня
отвели в тюрьму. Через двадцать четыре часа был суд. Я чистосердечно все
рассказал. Красавица была ужасно удивлена, - она была неплохая девушка, к
тому же, видимо, ей польстили мои слова об ее глазах. Она отказалась от
преследования. Я заплатил пени и вернулся в Нью-Йорк без лампочек.
Воробей меня выгнал: в субботу я получил свой обычный чек на двадцать
семь долларов и записочку: "Благодарю вас". Я снова очутился на тротуаре.
Но теперь мне не было охоты наживать сто миллионов долларов. Не для того
меня родила мать, чтобы я из последних сил помогал Воробью выколачивать
разницу. Не хочу больше всей этой бессмыслицы, не принимаю. Мираж...
Мираж... Я не сумасшедший. Назад, домой, на родину...
У границы поезд медленно проходил сквозь деревянные ворота в Россию. На
кочковатом поле, у полотна, стоял рослый красноармеец в шишаке, с
винтовкой за спиной, и равнодушно глядел на окна вагонов. Ветер отдувал
полы его шинели, видавшей виды.
За спиной его - холм
...Закладка в соц.сетях
