Жанр: Философия
Историко--критическое введение в философию мифологии
...были истинны. Но как раз то самое, о чем прежде и подумать было
немыслимо, стало теперь возможным благодаря нашему объяснению, получившему
теперь обоснование, и это объяснение - первое, которое способно отвечать на
вопрос: как возможно то, что народы древности вполне доверяли религиозным
представлениям, которые кажутся нам нелепыми и неразумными, что они не
только доверяли им, но и приносили им самые суровые и нередко тяжкие жертвы?
Поскольку мифология - это нечто возникшее не искусственным, но естественным
путем, а при наличии данной предпосылки - и возникшее с необходимостью, то
в мифологии невозможно различать содержание и форму, материал и облачение.
Представления не наличествуют поначалу в какой-либо иной форме, но они
возникают именно в такой форме и, следовательно, вместе с нею. Мы в нашем
курсе уже требовали однажды такого органического становления, однако
принцип процесса, благодаря которому оно может быть объяснено, не был тогда
еще найден.
Коль скоро сознание не выбирает и не изобретает ни сами представления, ни
их выражение, то мифология сразу же возникает как таковая и не с каким иным
смыслом, но с тем, какой она высказывает. Вследствие необходимости, с какой
порождается содержание представлений, мифологии с самого начала присуще
значение реальности и значение доктрины, а вследствие необходимости, с
какой возникает форма, ей присущ исключительно собственный смысл, т. е. все
в ней надо понимать так, как это высказывается, а не так, как если бы тут
думали одно, а говорили другое. Мифология - не аллегорична, она
тавтегорична. Боги для нее - действительно существующие существа, которые
вовсе не что-то иное, которые не значат ничего иного, но значат лишь то,
что они есть. Прежде противопоставляли собственный смысл и учение,
доктрину. Однако по нашему объяснению то и другое, собственный смысл и
доктрину, невозможно размежевать, и, вместо того чтобы жертвовать
собственным смыслом в пользу какого-либо значения и доктрины или, наоборот,
оправдывать собственный смысл за счет доктрины (как требует поэтический
взгляд), мы, напротив, собственным же объяснением принуждены утверждать
всеприсутствие единого и неделимого смысла.
Чтобы немедленно применить принцип безусловно-собственного смысла,
вспомним, что в мифологии были различены два момента: 1) момент
политеистический; что касается этого момента, то, отвергнув любой
несобственный смысл, мы станем утверждать, что в мифологии речь
действительно идет о Богах; что это значит, не требует после всех
разъяснений нового разбора. К сказанному ранее прибавился только один новый
вывод - о том, что основание и начало порождающего мифологию процесса
заключено уже в первом действительном сознании человечества. Отсюда
следует, что ни в какое мыслимое или мнимое время представления о Богах не
могли быть предоставлены случайности возникновения (как принимается
обычными гипотезами) и что прежде всего не остается такого времени, когда
существовал бы будто бы домифологический политеизм, какой отчасти
предполагается названными гипотезами,- нет больше ни времени такого
политеизма, ни времени тех рефлексий по поводу явлений природы, из которых,
согласно Гейне, Герману и Юму, возникает мифология; ведь уже первое
действительное сознание было мифологическим по своей сути. А так называемый
политеизм (который только называется так) будто бы зиждется на случайных
представлениях о невидимых могущественных существах, однако никогда не
существовало такой части человечества, какой удалось бы приобрести
представления о Богах подобным образом. Политеизм до мифологии - это просто
вымысел ученого направления; мы вправе считать исторически доказанным, что
до мифологического политеизма не могло быть никакого иного, что, кроме
мифологического, не было иного политеизма, что мифологический политеизм
полагается процессом, который установлен теперь нами, и что нет такого
политеизма, Боги которого не были бы действительными Богами и последнееНельзя делать и другое, а именно, как пытались поступить с откровением,
различать учение и историю, понимая последнюю как простое облачение
первого. Нет учения вне истории, но сама же история и есть учение, и,
наоборот, мифологическая доктрина заключена в ее историческом содержании.
Мифология в объективном рассмотрении - то самое, за что она выдает себя,-
это реальная теогония, история Богов; поскольку же действительные Боги -
это лишь те, в основе которых лежит Бог, то последнее содержание истории
Богов - это порождение, это действительное становление Бога в сознании;
Боги относятся к нему как отдельные порождающие моменты.
Субъективно, или по своему возникновению, мифология - это теогонический
процесс. Мифология - это 1) процесс вообще, процесс, какой совершает
сознание,- совершает так, что оно, будучи вынужденным останавливаться на
отдельных моментах и во всем последующем удерживая предшествующее,
переживает таким образом движение в буквальном смысле слова. Мифология -
это 2) действительно теогонический процесс, т. е. такой, который происходит
из сущностного отношения человеческого сознания к Богу, из отношения, в
котором сознание по своей субстанции, в силу которого сознание вообще по
своей природе (natura sua) есть полагающее Бога сознание. Поскольку же
изначальное отношение таково по природе, сознание не может выступить из
него так, чтобы не быть возвращенным в него посредством процесса. При этом
сознание неизбежно (прошу хорошо заметить себе это) является как вновь
полагающее Бога лишь опосредованно - именно в процессе, т. е. сознание
неизбежно является именно как порождающее Бога, соответственно
теогоническое сознание.
Лекция9
ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ
О внешне аналогичном взгляде на мифологию Отфрида Мюллера.- Что специфично
для философии мифологии,- Экскурс об авторских правах на мысли. Переход к
вопросу об объективном значении теогонического процесса.
Бросим с достигнутой нами позиции прощальный взгляд на чисто внешние
предпосылки, с помощью которых прежние гипотезы пытались постичь мифологию
(откровение тоже относится к числу тех предпосылок),- бесспорно,
существенным шагом к философскому рассмотрению мифологии вообще был перенос
проблемы ее возникновения вовнутрь первозданного человечества, когда
создателями мифологии перестали считать либо поэтов, либо философов с их
космогониями, либо приверженцев исторически предшествовавшего религиозного
учения, но когда само человеческое сознание было признано подлинным
местопребыванием и настоящим порождающим принципом мифологических
представлений.
Во всем предыдущем развитии я старался по достоинству оценивать и отмечать
на положенном месте всякий шаг вперед, каким наше разыскание обязано
прежним исследователям, и даже в таких взглядах, какие могли казаться
совершенно случайными, я старался найти такую сторону, с которой они все же
представали как необходимые. Наш метод гарантирует и то, что ни одно
сколько-нибудь заслуживающее упоминания представление, касающееся
мифологии, не будет обойдено. Обратить же особое внимание на одно сочинение
побуждает нас само заглавие его, которое обещает нам нечто подобное нашему
курсу по своему намерению и содержанию; мы имеем в виду сочинение
безвременно скончавшегося К. Отфрида Мюллера "Пролегомены к научной
мифологии", изданное в 1825 г. В нем я нашел такие высказывания, которые,
как может показаться, вполне согласуются с некоторыми моими положениями,
изложенными четырьмя годами ранее. "Мифология с самого начала возникала
благодаря соединению и взаимопрониканию идеального и реального", где под
идеальным понимается содержание мысли, а под реальным - содержание
происходящего. Заметьте, что под "происходящим" О. Мюллер, как мы увидим,
понимает не форму происходящего в мифологии, а реально происходящее за
пределами мифологии. Он не желает и слышать об "изобретении" мифов, но
только в каком же смысле? Как он поясняет сам, в том смысле, в каком
изобретение "должно быть независимым и преднамеренным действием, в котором
действующий нечто познанное им как неистинное облекает в одежды кажущейся
истины". В таком смысле мы ни допускали, ни отвергали изобретение. Мюллер
допускает все же и изобретение - постольку, поскольку оно всеобще. Это
явствует из того, что он предполагает: "Когда идеальное и реальное
связываются в мифе, тут царит известная необходимость, так что ваятели мифа
[получается, все же его изобретатели?] приводятся к нему [видимо, к мифу?]
такими импульсами, которые одинаково воздействуют на всех, и различные
элементы [идеальное и реальное] срастаются в мифе, хотя те, благодаря кому
это происходит, и не сознают их различности". Так что, очевидно, все
сводится к коллективному художественному инстинкту (вероятно, инстинкту
народа, порождающего мифы) - возможность, с которой мы считались (см.
третью лекцию), но которую тогда же и устранили. Кажется даже, что это
взаимопроникновение идеального и реального в применении к мифологии (общую
мысль ученый муж несомненно вынес из философской школы) не одному
исследователю древности представлялось чем-то темным и мистическим. Поэтому
О. Мюллер старается пояснить свою мысль на примерах, и тут мы ясно видим,
что имеет он в виду. Первый пример - это чума из первой песни "Илиады",
где, как известно, Агамемнон оскорбляет жреца Аполлона, жрец молит об
отмщении и Бог немедленно насылает на войско чуму; если теперь считать
верными все эти факты, т. е. что жрец Аполлона напрасно просит отдать ему
дочь, что его просьбу отвергают с насмешками и издевательствами, что вслед
за тем войско поражает чума, если, значит, считать верными эти факты, то
"все те, кто был исполнен веры в мощь Аполлона, в его способность мстить и
карать", тотчас же сами собою и с полным единодушием устанавливали связь
между мольбой оскорбленного жреца, обращенной к Аполлону, и чумой,
ниспосланной Богом, и были столь же убеждены в существовании этой связи,
как и в самих фактах (тут мы видим, что значит для него "происходящее"),
которые всякий наблюдал собственными глазами. Отсюда можно выводить, что
объяснение, какое излагает наш автор, вовсе не относится к тому, что
единственно является здесь загадочным, а именно к тому, как случилось, что
люди были убеждены в существовании Аполлона и в его способности мстить и
карать, т. е. объяснение вовсе не распространяется на собственноеВо всем нашем изложении я стремился к исторической верности в отношении
своих предшественников, стараясь воздать каждому по заслугам, так что,
надеюсь, никто не будет пенять мне, если я применю к себе самому это
правило справедливости и оставлю за собою тот самый первый шаг, без
которого я едва ли когда-либо читал лекции по мифологии,- шаг заключался в
мысли искать местопребывание, subjectum agens, мифологии в самом
человеческом сознании. Эта мысль - поставить на место изобретателей, поэтов
и вообще индивидов человеческое сознание - чуть позже обрела соответствие
себе в попытке превратить в носителя и опору всех христианских идей
христианское сознание. Хотя, как представляется, анализируя учения об
откровении, приходится скорее искать средств освободиться от всех
объективных проблем, тогда как в первом случае все дело было в том, чтобы
утвердить объективность мифологических представлений.
Г°те сказал однажды - не помню сейчас, по какому поводу: кто хочет добиться
чего-то в своей работе, притом так, чтобы ему не очень мешали, тот будет по
мере возможности благоразумно скрывать свои замыслы. Самая малая беда,
какой он должен дожидаться в противном случае, состоит в том, что, коль
скоро люди думают - он-то знает, где зарыт клад, многие поспешат вырыть
клад раньше его или, если уж они очень вежливы и скромны, пожелают помогать
ему в раскопках. Однако хуже всего публичному лектору, если только он не
твердит давно всем известное, ведь его окружают тысячи ушей, а то, что
произносится в Германии с кафедры, тотчас же разносится в самую дальнюю
даль разными путями, разносится по контрабандным тропам, главным образом в
виде конспектов. Когда же академические преподаватели не вполне равнодушны
к тому, что их устно изложенные мысли присваивают себе недозволенным
образом другие люди, то это нередко неверно истолковывают - то принимают
это за признание в бедности собственных идей, то порицают их за недостойную
неблагожелательность. С первым можно примириться, потому что никто не
обязан быть богатым идеями и бедность не позорна, если человек сам не
повинен в ней. Что же касается второго упрека, то нужно быть справедливым и
поразмыслить над следующим: если человек не был столь счастлив, чтобы
защищать отечество с оружием в руках, если он никогда не принимал участие в
общественных делах управления и законодательства, если в ответ на вопрос
"Die cur?" он может предъявить лишь свои поэтические создания или некоторые
научные идеи, то этот человек все же имеет право охранять во всей чистоте
то самое, на чем основывает он свое значение в глазах современников или
потомков; вот почему и самые благородные умы всегда болезненно воспринимали
присвоение посторонними людьми их идей. Только что названный великий поэт
упоминает о том в своем жизнеописании вот по какому поводу: один его
знакомый успевает разработать его же сюжет (и не такой уж завидный!) раньше
его. Если скажут, что богатому пристало делиться с бедняками своим
богатством, то ведь у каждого человека, у которого есть мысли о предметах
научных или обыденных и который привык высказывать их в доверительных
беседах, не будет недостатка в ситуациях, когда он сможет упражняться в
этой христианской добродетели втихомолку. Однако и щедрости положен предел,
потому что ни одна добродетель не творит столько неблагодарных, как эта. Я
говорю не о той обычной неблагодарности, о которой сокрушаются профессора,-
быть может, все такое происходит вполне естественно, как с полюсами
магнита, когда соприкосновение немедленно рождает противоположный себе
заряд. А уж кому хотя бы раз случалось вынести на рынок мысли другого,
случайно ставшие ему известными, тот, естественно, остается непримиримым
врагом этого другого на всю жизнь. Странно, что именно те, кто крайне
энергично выступает против незаконных перепечаток книг и самыми скверными
прозвищами наделяет занимающихся этим позорным ремеслом, призывают
снисходительно относиться к незаконным предварительным публикациям, хотя
эти последние, если они достигают цели, представляют собою гораздо худший
вид воровства. Ведь полные ошибок и опечаток книги служат аргументом против
перепечаток, но почему-то никто не думает о том, в каком растерзанном и
измаранном виде обнародуются краденые мысли - они самому автору противны.
Пользоваться конспектами, написанными под диктовку публичного лектора,
который не пересказывает давно известное, а излагает новые и своеобразные
идеи,- это значит учиться; не признавать же себя учеником - значит пытаться
обойти своих конкурентов, которым такой источник недоступен или которые
пренебрегают им; ведь если даже воздерживаться от того, чтобы материально
пользоваться чужими мыслями, то все равно получаешь выигрыш в знании
метода, способа разработки, терминологии, коль скоро все это ново и
специфично. Впрочем, если всему такому и не придается столь большое
значение, то потому, что настоящего автора в конце концов всегда отличишь,
тогда вместо Sic vos nоn vobis исполнится другое речение: Sic redit ad
domimun quod fuit ante suum.
Последний полученный нами результат был вот каким: мифология в общем смысле
возникает благодаря процессу, в специальном - благодаря теогоническому
процессу, в каком по своей сущности заключено человеческое сознание. Как
только мы обрели понятие теогонического процесса, это понятие в
соответствии со всем ходом нашего исследования должно непосредственно стать
исходным пунктом нового развития, и именно этот процесс составит
единственный предмет научной дисциплины, введением, в которую служили все
предыдущие лекции. От вашего внимания не ускользнуло то, что пока мы
воспользовались своим результатом лишь для рассмотрения субъективного
значения процесса, т. е. того значения, какое он имеет для человечества,
постигнутого таким процессом,. Этот вопрос надлежало разрешить прежде всего
потому, что все наше исследование исходило из первоначального значения
мифологии для тех, в ком она впервые возникла. Итак, что касается этого
вопроса, то тут достигнут вполне удовлетворительный итог, и исследование
можно считать завершенным. Однако именно поэтому мы призваны разрешить
более высокий вопрос, а именно что означает указанный процесс не
относительно сознания, какое подпало ему, но что означает он сам по себе,
объективно.
Мы видели, что порождаемые в этом процессе представления обладают
субъективной необходимостью для человечества, захваченного им, и равным
образом субъективной истинностью. Однако это, как вы сами понимаете, ничуть
не препятствовало бы тому, чтобы те же самые представления, рассмотренные
объективно, тем не менее были ложными и случайными, и в этом отношении тоже
мыслимы объяснения, о которых не могло быть и речи прежде, потому что они
становятся возможными лишь теперь, на достигнутом уровне субъективной
необходимости. Прежние объяснения со всеми их предпосылками застряли в
историческом времени, мы же теперь выдвинули такое объяснение, которое
восходит к надысторическому процессу, и теперь здесь мы встречаем таких
своих предшественников, о каких не могли еще думать раньше. Весьма древнее
мнение и язычество, и всю порчу в человечестве выводит из грехопадения,
только из него. Такое объяснение приобретает то чисто моральную, то
пиетистскую или мистическую окраску. Однако, в каком бы виде оно ни
представало, оно заслуживает признания уже за понимание того, что мифологию
нельзя объяснить, не представив себе, что человек был реально, материально
сдвинут со своего первоначального места. В этом моменте такое объяснение
согласуется с нашим; однако дальше оно протекает иначе, потому что тут
считают нужным привлечь природу и толковать политеизм как обожествление
природы. Этот теологический взгляд отличается от аналогичных объяснений,
пользующихся известностью, тем, как, согласно ему, человечеству приходит на
ум обожествлять природу; однако сама идея обожествления природы относит
такое объяснение к той группе толкований, которая была у нас уже прежде.
Вследствие греха человек оказывается в сфере притяжения природы и, все
глубже и глубже падая в этом направлении, смешивает творца и тварь, а тогда
творец перестает быть для него единым и становится множественностью. Вот
коротко содержание такого объяснения - в наипростейшей форме. Если же
объяснение повернуто в сторону мистики, то оно приобретает примерно такой
вид. Тут мы должны исходить не из изначального знания, сколь бы великолепно
оно ни было, но из бытия человека в божественном единстве.
Человек сотворен в самом центре божества, его сущность - пребывание в
центре, ибо лишь здесь он на своем истинном месте. Пока он тут находится,
он все вещи, каковы они в Боге, видит не в той бездуховной и лишенной
единства поверхностности, присущей обыкновенному зрению, но в том, как они
по порядку ступеней вбираются друг в друга, в человека как их владетеля и
через человека в Бога. Но как только человек выдвинулся из средоточия всего
и отклонился от него, так все окружение смешивается для него, божественное
единство сдвигается для него с места, потому что он сам уже не пребывает
над вещами, божественно,- он пал и оказался на одной ступени с ними. Однако
коль скоро он хочет утвердить свое центральное положение и сопряженное с
таковым созерцание, находясь при этом уже в ином месте, то из всех этих
попыток, устремлений, усилий удержать изначальное божественное единство во
всем том, что уже нарушено и разлетелось во все стороны, возникает некий
средний мир - тот мир, который мы называем миром Богов, и мир этот - как бы
сновидение о высшем существовании, сон, который человек какое-то время
продолжает видеть после того, как выпал оттуда, и, действительно, этот мир
Богов возникает для него непроизвольно, вследствие необходимости, которая
возложена на него его изначальным отношением к Богу,- отношением, какое
продолжает действовать в человеке, пока он наконец не пробуждается и, придя
к самосознанию, не смиряется с этим миром вне Бога, радуясь тому, что
развязался с непосредственным отношением, какое не мог долее утверждать, но
тем более усиливаясь поставить на место того отношения отношение
опосредованное, притом освобождающее его самого.
Такое объяснение и восходит к прабытию человека, и мифология здесь -
следствие непроизвольного процесса, какому человек подпадает вследствие
того, что сдвигается со своего исконного места. Однако, как вы и сами
видите, согласно этому объяснению, мифология была бы лишь чем-то ложным, а
также чисто субъективным, поскольку состояла бы в таких представлениях,
которым не отвечала бы никакая действительность вне их, потому что
обожествляемые предметы природы - это ведь уже не реальные предметы. Но
прежде всего следовало бы подчеркнуть случайность, какую привносят в
объяснение сами вещи, к которым приходится прибегать, тогда как тот способ,
каким мы пришли к понятию процесса, влечет за собой то, что ему, этому
процессу, нет нужды ни в чем, кроме самого сознания, кроме самих полагающих
этот процесс, определяющих его принципов. Ведь человек в мифологическом
процессе общается не с вещами - он сам движим в нем теми силами, которые
поднимаются из глубины сознания. Теогонический процесс, в котором возникает
мифология,- это субъективный процесс постольку, поскольку он совершается в
сознании и проявляется в порождаемых представлениях, однако причины и
предметы этих представлений - это теогонические силы сами по себе, реально,
это те самые силы, благодаря которым сознание исконно есть полагающее Бога
сознание. Содержание процесса составляют не такие потенции, какие просто
представлялись бы, но сами потенции, которые творят сознание и, коль скоро
сознание - это лишь край природы, творят природу, а потому суть
действительные силы. Не с объектами природы имеет дело мифологический
процесс, а с теми чистыми творческими потенциями, изначальное порождение
которых - само же сознание. Вот где, стало быть, объяснение вполне
прорывается к объективному, становится объективным. В нашем изложении был
такой момент, когда мы все рассмотренные нами до того времени объяснения
подвели под понятие иррелигиозных, с тем чтобы противопоставить им, в общем
смысле, как единственно возможное, объяснение религиозное; теперь же нам
нужно еще более общее наименование, чтобы все опровергнутые теперь
религиозные объяснения присоединить к устраненным ранее. Все эти
встретившиеся нам раньше объяснения, в том числе и религиозные, которые
приписывают мифологическим представлениям лишь случайное или субъективное
значение, мы назовем теперь объяснениями субъективными - над ними всеми
победно возвышается объяснение объективное, единственное, одержавшее верх
над всеми.
Мифологический процесс, причинами которого выступают теогонические
потенции, отличается не просто религиозным вообще, но объективно
религиозным значением - в мифологическом процессе действуют полагающие Бога
потенции как таковые. Однако и этим не достигнуто последнее определение,
потому что ведь мы слышали раньше о таком монотеизме, который разошелся -
разлетелся на куски - в политеизме. А тогда деятельные в процессе
теогонические потенции могут быть такими, что они расходятся в нем и,
расходясь, обеспечивают этот процесс. Тогда мифология была бы все же чем-то
лишь искаженным - разрушенным, разодранным прасознанием. Правда, прежде под
монотеизмом, который будто бы разложился в многобожие, понимали монотеизм
исторический - он, как предполагали, существовал в какую-то эпоху
человеческого рода. Но с таким монотеизмом нам пришлось распрощаться. Зато
тем временем мы приняли существование сущностного, т. е. потенциального,
монотеизма прасознания. Так, может быть, этот монотеизм разрушился в
теогониче-ском процессе, а тогда мы могли бы сказать: те самые потенции,
которые в своем совокупном действии и в своем единстве обращают сознание в
сознание, полагающее Бога,- те самые потенции, расходясь, становятся
причинами процесса, в котором полагаются Боги, следовательно, возникает
мифология.
Но давайте задумаемся: как в том процессе, какой мы принимаем, могло бы
разрушаться истинное единство, если, напротив, разъяснено, что процесс
заключался в разрушении ложной единости как таковой, а это разрушение само
было лишь средством, лишь переходом - ни с какой иной целью, кроме как с
целью восстановления истинного единства, воссоздания и в конечном счете
осуществления в сознании того самого монотеизма, который поначалу был лишь
сущностным или потенциальным?
Против этого можно возразить следующее. Мифология - это
сущностно-сукцессивный политеизм, а таковой может возникать лишь в
результате действительного последования потенций, последования, в котором
каждая предшествующая потенция требует последующей, последующая
восполняется предшествующей и, наконец, вновь полагается истинное единство;
однако именно это последовательное выступление составляющих и
восстанавливающих единство потенций и есть ведь не что иное, как
расхождение, или же оно по меньшей мере предполагает, что потенции уже
разошлись внутри себя.
Последнее можно было бы признать, с тем, однако, добавлением, что такое
расхождение совершается не в процессе, порождающем мифологию, потому что в
нем, в этом процессе, потенции следуют друг за другом лишь для того, чтобы
вновь полагать и порождать единство. Поэтому смысл процесса не в
расхождении, но, напротив, в схождении полагающих единство моментов; сам
процесс состоит не в разделении, а в объединении разделенного. Повод к
такому процессу подает, по всей видимости, потенция, которая овладевае
...Поділитися у соцмережах
