Жанр: Философия
О происхождении некоторых типов достоевского
...льствием, по крайней мере, я не мог бы, - мне, главное, надо
чувствовать то, что я не виноват" (курсив Д-го).
Вот словечки о чувстве "виновности", сопряженном с собственностью, вырвавшиеся
мельком у Толстого и гениально комментированные Достоевским, из которых родился
знаменитый образ-формула Н. К. Михайловского о "кающемся дворянине". "Дворяне"
были в земледельческой и крепостной России главными представителями
собственности, и эти русские, "кающиеся" о своей собственности, уже естественно
и просто дотягивались до образа "кающегося дворянина". Агитатор Михайловский
гениально воспользовался этими обмолвками русских художников-христиан,
романистов-христиан, чтобы толкнуть огромные массы русской молодежи на путь
"кающегося дворянина", этот "честный русский путь", и захватить в дальнейшем
этих "кающихся" в социал-демократический невод:
Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:
Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.
Вечное дело - политика... Он усиливает дело и суживает его. У Достоевского и
Толстого, с их многоточиями и недоговоренностями, колебаниями и
нерешительностью, вопрос был поставлен в такой глубине и всеобъемлемости, как
это никак не могло войти в узкую голову Михайловского, в сухое сердце
Михайловского.
"И Левин, в самом деле, не успокоится, - продолжает Достоевский, - пока не
решит, виноват он или не виноват. И знаете ли, до какой степени не успокоится?
Он дойдет до последних столбов, и если надо, если только надо, если только он
докажет себе, что это надо (какой тон! совсем галка, слетающая с крыши), - то, в
противоположность Стиве, который говорит: "Хоть и негодяем, да продолжаю жить в
свое удовольствие", он обратится в "Власа", в "Власа" Некрасова, который роздал
свое имение в припадке великого умиления и страха
И сбирать на построение
Храма Божьего пошел.
"И если не на построение храма пойдет собирать, то сделает что-нибудь в этих же
размерах и с такою же ревностью..."
Вот куда махнул Достоевский, восставший в "Бесах" против "революционного типа"
русского человека. В 1877 году, за год до смерти, он придвинул этот тип к
"Власу", сказав, что у них один родник движения ("снялся с крыши") и что то,
куда они рвутся, - даже если и обманчиво, - то священно, как построение храма,
по вложенной вере.
"Заметьте, опять повторяю, и спешу повторить, черту: это множество, чрезвычайное
современное множество этих новых людей, этого нового корня русских людей,
которым нужна правда (курсив Достоевского), одна правда, без условной лжи, и
которые, чтобы достигнуть этой правды, отдадут все решительно. Эти люди тоже
объявились в последние двадцать лет (178) и объявляются все больше и больше,
хотя их и прежде, и всегда, и до Петра (вот сознание, что не "из разрыва с
народом при Петре" все родилось) еще можно было предчувствовать. Это -
наступающая, будущая Россия честных людей, которым нужна лишь одна правда. О, в
них большая и нетерпимость: по неопытности они отвергают всякие условия, всякие
разъяснения даже. Но я только то хочу заявить изо всей силы, что их влечет
истинное чувство. Характернейшая черта еще в том, что они ужасно не спелись и
пока принадлежат ко всевозможным разрядам и убеждениям: тут и аристократы, и
пролетарии, и духовные, и неверующие, и богачи, и бедные, ученые и неучи, и
старики, и девочки, и славянофилы, и западники. Разлад в убеждениях непомерный,
но стремление к честности и правде непоколебимое и нерушимое, и за слово истины
всякий из них отдаст жизнь свою и все свои преимущества, - говорю: обратится в
Власа. Закричат, пожалуй, что это дикая фантазия, что нет у нас столько
честности и искания честности. Я именно провозглашаю, что есть, рядом с страшным
развратом, что я вижу и предчувствую этих грядущих людей, которым принадлежит
будущность России, что их нельзя уже не видеть и что художник, сопоставивший
этого отжившего циника Стиву с своим новым человеком Левиным, как бы сопоставил
это отпетое, развратное, страшно многочисленное, но уже покончившее с собою
собственным приговором общество русское с обществом новой правды, которое не
может вынести в сердце своем убеждения, что оно виновато, и отдаст все, чтобы
очистить сердце свое от вины своей. Замечательно тут то, что, действительно,
наше общество делится почти что только на эти два разряда, - до того они обширны
и до того они всецело обнимают собою русскую жизнь, - разумеется, если откинуть
совершенно ленивых, бездарных и равнодушных"...
Столько слов, такая страшная определенностью своею картина по поводу
неопределенных недомолвок двух помещиков на охоте, в сущности, гораздо
"прицельнее" думавших о дупелях на завтра, нежели о социальном вопросе...
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Как встрепенувшийся орел,
Душа поэта содрогнется...
Тоскует он...
Не в Толстом здесь дело, а в Достоевском: Толстой лишь "прошелся перстами по
струнам", - без особой мысли и впечатлительности, "прошелся", как величавый
Гете. И вдруг Достоевский весь загорелся жаром чисто вулканическим, затрясся
именно как вулкан, и мы слышим "этот противный серный запах, - как запах тухлых
яиц", по которому жители Портичи, Резины, былых Помпей и нового Неаполя узнают
близость извержения и землетрясения...
Кто усомнится, на которой же стороне Достоевский: на стороне ли новых тревог или
старого цинизма? Но, ведь, это было всего за три года до потрясения 1 марта.
Достоевский определил самую дату: "началось 20 лет тому назад", т. е. в пору
"Современника"... Что же, переменился он с тех пор? И "да", и "нет", скорее -
"нет". Достоевский всю жизнь был с ними душою, но не с ними делом, был "с
Раскольниковым" и уж нисколько не с чиновником Лужиным ("жених" Дуни
Раскольниковой), хотя и отметил, что Раскольников "погиб". Он отделался вот от
"гибели" их, не физической только, но и душевной, вернее, - от волевой гибели,
гибели поступков. "Все это еще дети", - мелькает у него здесь и там; "дети",
"желторотые мальчики" и Раскольников, и Иван Карамазов, и, конечно, "Алеко", и
этот "Левин". И вот с детством их и исключительною неопытностью, просто по
искренности своей, не сливался старец Достоевский, которому по психике его было
сто лет жизни, века жизни, тысячелетия! Старый это был дуб на российских
равнинах, но с высыпавшими под старость зелеными листиками. Ведь, он почти поет
во всей приведенной странице эту знакомую песню гимназистов и юношей:
Отречемся от старого мира...
Да и как поет! Как не умели в 1905-1906 годах!
Мы видим, - вся жизнь и до сих пор кипит около этих слов Достоевского. В его
словах - тот уголек, который жжет кровь, подымает сердце, мог бы поднять
народные волны... Но они забыты были сейчас же после того, как были произнесены,
и забыты по особой причине, преднамеренно и злостно. Встала "машинка" на место
глубокой психологии и глубокой совести, старая "нечаявшая машинка", которая
начала "рубить мясо", как рубит его кухонная машинка, - "рубить котлету", что
короче и утилитарнее задумчивых песен русских "странников", каковым был в
сущности Достоевский. Дело сузилось, машинилось, потеряло душу, - ну, с этим
психолог Достоевский не мог слиться. Омолодение России подсохло в корне, к нему
вдруг пришел старый цинизм. Стива согласился с Левиным, - в этом все дело. Он
вдруг взял в свои руки задачу Левина, и задача стала "неразрешимой", точнее, -
она перешла в мириады уродливых, грязных решеньиц дела, бывшего святым по
существу. Примечания (1) "Подросток", Ф. М. Достоевского. Изд. 3. СПб., 1882,
стр. 454. (2)"Арабески", ч. 2. Жизнь. (3) Cм.: "Воспоминания о воззрениях С. А.
Усова на искусство" Н. Иванцова, в кн. III "Вопросы философии и психологии". М.,
1890. (4) Редактор журнала "Заря", приглашавший Достоевского написать к осенним
месяцам этого года какую-нибудь повесть. тут действие еще в сороковых годах. (5)
"Почем мы знаем: может быть, именно Тихон-то и составляет наш русский
положительный тип, который ищет наша литература, а не Лаврецкий, не Чичиков, не
Рахметов и проч". Приписка Достоевского к письму. (6) Два последние - герои
романа "Что делать?". (7) См.: "Биография и письма". СПб., 1883, отд. 2, стр.
233-234 . (8) Об успехе "Дневника писателя" см. цифровые данные в его "Биографии
и письмах". (9) См.: "Дневник писателя" за 1877 г., декабрь: "К читателям". (10)
См. выше, в письме к Ап. H. Майкову. (11) По поводу Пушкинского праздника
- 79943 единственный
высказано положительно и в предисловии к "Братьям Карамазовым". (13) См. его
думы и слова после кончины старца Зосимы. (14) Один разговор с Ракитиным, где
он, "девственник", признается, что ему слишком понятны "карамазовские бури".
(15) Разговор с братом Иваном о страданиях детей. (16) См. об этом воспоминания
в "Дневн. писат." за январь 1877 г. (17) Это название носят две центральные
книги в "Братьях Карамазовых". (18) Он подробно развит, между прочим, у Ап.
Григорьева в статье "Взгляд на современную изящную словесность, и ее исходная
историческая точка". (19) "Мертвые души". Изд. 1873 г., стр. 258. (20) См.
"Причитания северного края", собранные г. Барсовым. "Плач Ярославны", самое
поэтическое место в "Слове", есть, очевидно, перенесенное сюда народное
причитание. Сравни язык, образы, обороты речи. (21) В "Выбранных местах из
переписки с друзьями" можно, в сущности, найти все данные для определения
внутреннего процесса его творчества. Вот одно из ясных и точных мест: "Я уже от
многих своих недостатков избавился тем, что передал их своим героям, их осмеял в
них и заставил других также над ними посмеяться... Тебе объяснится также и то,
почему я не выставлял до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в
мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам
сколько-нибудь на них походить, пока не добудешь постоянством и не завоюешь
силою в душу несколько добрых качеств, - мертвечина будет все, что ни напишет
перо твое". ("Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ", письмо
третье.) Здесь довольно ясно выражен субъективный способ создания всех образов
его произведений: они суть выдавленные наружу качества своей души, о срисовке их
с чего-либо внешнего даже и не упоминается. Так же определяется и самый процесс
создания: берется единичный недостаток, сущность которого хорошо известна из
субъективной жизни, и на него пишется иллюстрация или иллюстрация "с моралью".
Ясно, что уже каждая черта этого образа отражает в себе по-своему этот только
недостаток, ибо иной цели рисуемый образ и не имеет. Это и есть сущность
карикатуры. (22) См. о нем в "Литературных воспоминаниях" И. С. Тургенева
("какое умное и какое больное существо") и также Ф. И. Буслаева: "Мои досуги".
М., 1886, т. 2, стр. 235-239, с историческими словами Гоголя, обращенными (за
несколько дней до смерти) к комику Щепкину: "Оставайтесь всегда таким". (23)
Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. Изд. 1882 г., т. 2, стр. 463 и
след. Ниже указывая томы, мы всегда будем разуметь издание этого года, первое
посмертное и до сих пор лучшее. (24) Напр., "Роман в девяти письмах" и "Хозяйка"
в Сочинениях, т. 2. 23. (25) Сочинения, т. 2, стр. 485-486. (26) "Белые ночи".
Сочинения, т. 2, стр. 539. (27) "Записки из подполья". Сочинения, т. 3, стр.
443. (28) Сочинения, т. 3, стр. 446. (29) См.: "По поводу мокрого снега" в
"Записках из подполья". Сочинения, т. 3, стр. 472-538. Единственную аналогию с
этим произведением, одним из глубочайших у Достоевского, представляет "Племянник
Рамо" у Дидро. Первоначальный очерк характера "героя подполья" представляет, но
исключительно с комической стороны, Фома Фомич в повести "Село Степанчиково и
его обитатели" (Сочинения, т. 3). (30) Это была первая его заграничная поездка.
Свое первое впечатление от Европы он описывает прямо в "Зимних заметках о летних
впечатлениях" (Сочинения, изд. 1882 г., т. 3) и косвенно во многих своих
романах, где общее чувство его к Европе выразилось даже цельнее и ярче; сюда
относится, напр., в "Подростке", стр. 453 и след. (31) "Зимние заметки о летних
впечатлениях", гл. 5: "Ваал". Сочинения, т. 3, стр. 406. (32) Там же, стр. 407.
(33) Там же, стр. 408. (34) Там же, стр. 409. (35) Там же, стр. 410. (36) См.
кн. Руфь. (37) Там же, с. 411. (38) В истории есть один факт, особенно удобный
для пояснения этой мысли: в Германии, ко времени крестьянского и рыцарского
восстаний, уже значительно распространилось римское право, вытеснив местные
феодальные юридические обычаи. Тягость от него для всего народонаселения была
так велика, что восставшие, плохие юристы и только простые люди, требовали,
между прочим, отмены римского права в судебной практике. Но кто же усомнится,
что, будучи правом, как и средневековые судебные обычаи, оно неизмеримо
превосходит не только эти последние, но и вообще все когда-либо появлявшееся во
всемирной истории в сфере права. Дальнейшее распространение его поэтому и не
прекратилось, оно было естественно и, так сказать, внутренне необходимо. Этот
пример показывает, что усовершенствование отдельных отраслей жизни вообще не
необходимо связано с уменьшением человеческого страдания, что оно имеет
внутреннюю закономерность и извне автономно; а потому и совершается в истории
независимо от всего прочего. (39) Частный пример и здесь может с удобством
пояснить общий исторический процесс: 1) необходимо, чтобы в стране, для
поддержания ее международного положения, существовало несколько сот тысяч
мужчин, специально занятых военным искусством и, для большего усовершенствования
в нем, - освобожденных от забот семьи; 2) нужно, чтобы люди, поддерживающие
страну на высоте ее духовного и материального процветания, как можно лучше
подготовились для выполнения своей миссии и глубже вошли в сложный и трудный мир
чистых и прикладных наук. Образуется громадный контингент людей, семья для
которых возможна и удобна только в позднем возрасте. По причинам, объяснять
которые было бы излишне, возникает соответствующий им контингент бессемейных
женщин; с тою разницею, однако, что для первых семья есть нечто позднее и ее
временное отсутствие есть удобство, а для вторых семья становится навсегда
закрытою, и они являются безличным средством для удобного существования других.
Как большая река привлекает к себе маленькие речки и ручьи и испарениями с
бассейна своего родит влагу и дождь, в конце концов опять в нее же собирающиеся,
так к этому крупному потоку бессемейного существования примыкают многие другие
мелкие течения его, в значительной степени порождаемые просто его массивностью,
легкостью, удобством для каждого и привычностью. (40) Появились в 1863 г. в
- журнале "Время". (41) Появились в 1, 2 и 4
приостановленное "Время" в 1864 году. (42) Таким образом, "Записки из подполья"
составляют первый, как бы краеугольный камень в литературной деятельности
Достоевского, и мысли, здесь изложенные, образуют первую основную линию в его
миросозерцании. (43) Таким образом, роман этот, в литературном отношении
наиболее строгое и, следовательно, лучшее произведение Достоевского, составляет
второй краеугольный камень в развитии его мировоззрения. Идея, выраженная в этом
романе, положительно защищается, но в отрицательных формах, еще в "Бесах". (44)
Факты атавизма или также факт рождения от обыкновенных родителей гения
обнаруживают и фактически присутствие в человеке такого, чего не знает ни он в
себе, ни в нем другие. (45) "Преступление и наказание", изд. седьмое, стр. 293294.
Страшный смысл слов о "попытке копить" заключается в торопливости, в
жадности к разврату, которое делает и вынуждена делать эта девушка, лишь извне
растленная. Здесь Достоевский с какою-то адскою мукою следит, как физическая
нужда, ударяя в душу, как бы продырявливает ее и раскрывает для вступления уже
внутреннего порока. (46) Там же, стр. 264-265. (47) Сочинения, т. 14, стр. 294.
(48) Если письмо это сохранилось, было бы любопытно видеть его напечатанным.
(49) Такова, напр., в "Братьях Карамазовых" речь прокурора на суде, которая вся
ведется в тоне, иронизирующем над прокурором; и, однако, многие из мыслей этой
речи содержат повторение мыслей, высказанных Достоевским от своего имени в
"Дневнике писателя". (50) "Братья Карамазовы", глава "Из бесед и поучений старца
Зосимы". Сочинения, т. 13, стр. 357. (51) Разумеем известное стихотворение
Лермонтова "По небу полуночи ангел летел" и пр. (52) В "Бесах" Кирилов перед
самоубийством говорит: "Вся планета наша есть ложь и стоит на лжи и глупой
насмешке; самые законы планеты - ложь и диаволов водевиль. Для чего же жить,
отвечай, если ты человек!" (изд. 1882 г., стр. 55 3). Очевидно из повторений и
страстности тона, что Достоевский вложил здесь свое собственное сомнение, с
которым он долго и трудно боролся. (53) В "Биографии и письмах" можно найти
очень много указаний на необыкновенную живучесть самого Достоевского, которая
одна дала ему силу вынести все, что ему выпало на долю в жизни. "Кошачья
живучесть (во мне), не правда ли", - заключает он одно из своих писем. (54)
Здесь также вложено чувство самого Достоевского к Европе; сравни в "Подростке"
слова Версилова, стр. 4 53-454, и заметку в "Биографии и письмах", стр. 295.
(55) "Братья Карамазовы", т. I, стр. 259. (56) Первому эта мысль приписана
Вольтеру. (57) Она была открыта впервые Лобачевским, и Казанский университет, в
котором он был профессором, почтил его память изданием полного собрания его
сочинений от своего имени и на свои издержки (один том, Казань, 1883). Здесь
содержатся его труды: "Воображаемая геометрия", "Новые начала геометрии с полною
теориею параллельных" и "Пангеометрия". Подробности о неевклидовой геометрии и
указания на литературу ее - см. проф. Вященко-Захарченко: "Начала Евклида, с
пояснительным введением и толкованиями". Киев, 1880. (58) Разумеются начальные
слова Ев. от Иоанна: "В начале бе Слово и Слово бе к Богу и Бог бе Слово. Сей бе
искони к Богу. Вся тем быша и без Него ничто же бысть, еже бысть". Гл. I, ст. 1.
(59) В "Униженных и оскорбленных" - характер и судьба Нелли, в "Бесах" -
разговор Ставрогина с Шатовым и его же разговор с Кириловым, когда тот играл
мячом с малюткой, в "Преступлении и наказании" - дети Мармеладова; в "Братьях
Карамазовых" - две главы: "Надрыв в избе" и "На чистом воздухе", где детское
страдание почти нестерпимо даже в чтении ("Папочка, папочка, милый папочка, как
он тебя унизил!" - говорит Илюша в истерике отцу своему). Есть что-то жгучее и
страстное в этой боли. В той же главе люди все называются "больными" и "детьми"
(стр. 244). Вслед за этими сценами и начинается "Pro и Contra", великая
диалектика всякой религии и христианства, которая, будучи задумана много лет
назад, все-таки вылилась, кажется, у автора вдруг, вне всякой связи с ходом
действия в романе. (60) Там же, стр. 268. Намек на любовь турок к "сладкому"
имеет более общее значение: повсюду уклон человеческой природы к жестокому
Достоевский связывает с ее уклоном к страстному и развратному. (61) В Женеве
была составлена брошюра с подробным описанием этого случая и, переведенная на
иностранные языки, рассылалась в разных странах, между прочим и в России,
бесплатно при газетах и журналах. Достоевский замечает, что подобный факт, в
высшей степени местный (в смысле национальности и религии), совершенно
невозможен у нас: "хотя, - тонко оговаривает он далее, - кажется, и у нас
прививается с того времени, как повеяло лютеранскою проповедью в нашем высшем
обществе " (стр. 269). Замечание это очень глубоко: между различными
способностями души человеческой есть некоторая соотносительность, и, тронув
развитием, образованием или религиею которую-нибудь из них, мы непременно
изменяем и все прочие в соответствии с нею, по новому типу, который она
принимает под воздействием. Слезливый пиетизм, это характерное порождение
протестантизма, также нуждается в возбуждении себя преступным и страдающим, но
только на свой манер, как и иные типы душевного склада, выработываемые в других
условиях истории. В католических странах, например, невозможен описанный случай
с Ришаром; зато в протестантских странах невозможна эта изощренная,
многообразная и извилистая система мук, которая придумана была там инквизициею.
Всюду по-своему и, однако , везде человек терзается человеком. (62) См.
поразительные подробности об этом, напр., у Богданова "Медицинская зоология", т.
I. M., 1883, № 37-38. (63) См. Данилевского: "Дарвинизм. Критическое
исследование". СПб., 1885 (о голубиных породах). (64) Здесь, очевидно, говорится
о процессе г. Кронеберга и г-жи Жезинг, разбор которого, и защитительная речь г.
Спасовича, был сделан Достоевским в февральском выпуске "Дневника писателя" за
1876 г. (Соч., т. XI, стр. 57-83). (65) Факт этот действителен, как, впрочем, и
все приведенные; он сообщен был в одном из наших исторических журналов. (66)
Параллельное место см. в "Братьях Карамазовых", главу "Кошмар Ивана Федоровича",
где бес объясняет шутливо, что он существует "единственно для того, чтобы
происходили события", и, несмотря на желания свои, никак не может примкнуть к
"осанне" остальной природы, ибо тогда тотчас же "перестало бы что-нибудь
случаться". (67) Это - чрезвычайно высокое место, одно из грустных и великих
признаний человеческого духа, справедливости которого нельзя отвергнуть. Его
мысль состоит в том, что есть дисгармония между законами внешней
действительности, пo которым все течет в природе и в жизни человеческой, и между
законами нравственного суждения, скрытыми в человеке. Вследствие этой
дисгармонии, человеку предстоит или, отказавшись от последних и с ними от своей
личности, от искры Божией в себе, - слиться с внешнею природою, слепо
подчинившись ее законам; или, сохраняя свободу своего нравственного суждения, -
стать в противоречие с природою, в вечный и бессильный разлад с нею. Первый
проблеск этой мысли у Достоевского мы находим в 1864 г., в "Записках из
подполья" (отд. I, гл. IV, стр. 450-451, т. III, изд. 82 г.), где она выражена
нервно и беспорядочно, но очень характерно: "Боже, да что мне за дело до законов
природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не
нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не
будет пробить, но я не примирюсь с ней потому только, что тут каменная стена,
что у меня сил не хватило. Как будто такая каменная стена и вправду есть
успокоение, и вправду заключает в себе хоть какое-нибудь слово на мир,
единственно только потому, что она - дважды два четыре?! О, нелепость
нелепостей! То ли дело все понимать, все сознавать, все невозможности и каменные
стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей - каменных стен, если
вам мерзит примиряться; дойти путем неизбежных логических комбинаций до
заключений на вечную тему о том, что даже и в каменной стене как будто чем-то
сам виноват, хотя опять-таки до ясности очевидно, что вовсе не виноват, и
вследствие этого, молча и скрежеща зубами, сладострастно замереть в инерции,
мечтая о том, что даже и злиться тебе выходит не на кого; что предмета не
находится, а может быть, и никогда не найдется; что тут подмен, подтасовка,
шулерство ("дьяволов водевиль", в "Бесах"), но, несмотря на все эти
неизвестности и подтасовки, у вас все-таки болит, и, чем больше вам неизвестно -
тем больше болит". В издевательстве и страдании последних слов уже лежит зародыш
идеи "Легенды о Великом Инквизиторе". См. Приложения. (68) Т. е. при страдании и
преступности если нет возмездия и с ним удовлетворения, то я, ища
удовлетворения, истреблю свою плоть как преступную и страдающую. Здесь
объяснение самоубийства. Параллельные места в "Дневнике писателя", 1876 г.,
октябрь и декабрь. См. Приложения. (69) В этих словах признается, что религии, и
без какого-либо исключения, вытекли из недр человеческой души, из присущих ей
противоречий и жажды хоть как-нибудь из них выйти, а не даны человеку извне. Т.
е. их происхождение признается мистическим только лишь в той степени, в какой
мистична самая душа человека, но не более. Этот взгляд противоречит всем обычным
теориям о происхождении религии, как абсолютно мистическом, так и натуральном.
(70) В философии и так называемом "нравственном богословии" существует подобное
объяснение, но оно, действительно, совершенно неудовлетворительно. (71)
Параллельное место см. в главе "Кошмар Ивана Федоровича", где бес говорит (стр.
350): "Я, ведь, знаю, что тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят
открыть... Я ведь знаю, в конце концов я примирюсь, дойду и я мой квадрилион и
узнаю секрет. Но пока это произойдет, - будирую и, скрепя сердце, исполняю одно
назначение: губить тысячи, чтобы спасся один... Нет, пока не открыт секрет, для
меня существуют две правды: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а
другая - моя". (72) В "Прилож." см. подобн. мысль о "Хрустальном дворце". (73)
Откровение св. Иоанна, XXI, 1 и 4 ст. 64. (74) Едва ли не первый очерк этой идеи
находится в "Идиоте" (1868 г.), стр. 537-538 (изд. 1882 г.), и очень часто к ней
возвращается Достоевский в "Дневнике писателя" (напр., за 1877 г., май-июнь, гл.
III). См. Приложения. (75) "Пушкинской речи" ("Дневник писателя", 1880)
Достоевский, разбирая характер Татьяны и отказ ее, ради удовлетворения своего
чувства любви, оскорбить старика мужа, спрашивает и уже от себя лично: "Разве
может человек основать свое счастье на несчастье другого? Счастье... в высшей
гармонии духа. Чем успокоить его, если позади стоит несчастный, безжалостный,
бесчеловечный поступок... Позвольте, представьте, что вы сами возводите здание
судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и
покой. И вот, представьте себе тоже, что для этого необходимо и неминуемо надо
замучить всего только лишь одно человеческое существо... Согласитесь ли вы быть
архитектором такого здания на этом условии?" (т. XII, стр. 424). И
Закладка в соц.сетях
