Жанр: Философия
Науки о природе и науки о культуре
... к психической жизни исторически существенных культурных личностей и
обозначив ее словом "духовная", мы действительно найдем в ней "духовное"
единство совершенно своеобразного порядка, не поддающееся никакому
подведению под образованные генерализирующим методом понятия. Здесь
кроется правомерный мотив того взгля[103] да, будто имеется какой-то
особый духовно-научный метод или будто нужно создать психологию,
принципиально отличающуюся от объясняющей психологии
естественно-научного типа. Но, поняв сущность указанного "духовного"
единства, нетрудно уже теперь увидеть ошибочность этого взгляда.
Если нужно изобразить душевную жизнь Г°те или Наполеона, то, конечно,
понятия генерализирующей психологии вряд ли тут много помогут. Здесь
перед нами действительно жизненное единство, которое нельзя "объяснить"
психологическим образом. Но это единство вытекает не из "сознания" как
логического единства субъекта и не из "органического" единства души,
делающего из каждого "я" целостную и замкнутую связь; оно основывается
исключительно на том, что определенные с точки зрения культурных
ценностей психические связи становятся индивидуальными единствами,
которые бы сразу исчезли, если бы их подвести под общие психологические
понятия. Итак, негенерализируемое "духовное" единство жизни есть
единство культурной личности, которая с точки зрения ее культурного
значения замыкается в неделимое индивидуальное целое. С господствующим
ныне противоположением природы и духа это жизненное единство культурных
личностей не имеет ничего общего, и потому следовало бы окончательно
отказаться от взгляда, будто бы для исследования этого единства нам
нужен какой-то духовно-научный метод или новая психология. Исторические
единства изъяты не только из современной естественно-научной психологии,
но и из всякой общей теории духовной жизни. Пока мы не отказываемся от
этого основывающегося на ее культурном значении единства
индивидуальности, сущность ее может быть понята нами только при помощи
индивидуализирующего исторического метода.
XI. Промежуточные области
Противопоставив стремящиеся к установлению законов или общих понятий
науки о природе историческим наукам о культуре, мы нашли тем самым, я
думаю, основное различие, разделяющее эмпирически-научную деятельность
на две группы. Но, как я уже сказал, исторический метод переходит в
область естествознания, точно так же как и естественно-научный - в
область наук о культуре, и это сильно усложняет нашу проблему. Поэтому
следует еще раз самым энергичным образом подчеркнуть, что мы здесь
хотели показать только крайние полюса, между которыми располагается вся
научная деятельность. Для того же, чтобы стало вполне ясно, что мы
думаем и чего нет, попробуем рассмотреть некоторые смешанные формы
научного образования понятий. Однако мне придется здесь ограничиться
лишь указанием на самые общие логические принципы, так что я смогу
только охарактеризовать дальнейшие задачи, решить которые - уже дело
более подробного исследования (1).
-----------------------------------------------------------(1) Такое
исследование я пытался дать в моей книге о границах естественно-научного
образования понятий. См. особенно с. 264 сл. и 480 сл. Кто желает
критически разобраться в моих взглядах, должен обратиться к развитым в
ней мыслям. Последние не представляют собой "уступок", но в них именно и
лежит центр тяжести действительно логически проведенной методологии
частных эмпирических наук, столь еще редкой в наше время. [104]
Что касается исторических элементов естествознания, то в новейшее
время приходится встречаться с ними главным образом в биологии, а именно
в так называемой филогенетической биологии. Как известно, она старается
изложить единичный процесс развития живых существ на земле во всей его
особенности, почему ее часто и называли исторической наукой. Это
справедливо в том отношении, что хотя она работает исключительно с
помощью общих понятий, но указанные понятия все же образуются таким
образом, что исследуемое ею целое рассматривается с точки зрения его
единственности и особенности. Следовательно, эта биология исторична не
потому, что, как ошибочно думал Теннис, она вообще имеет дело с
"развитием". И эмбриология говорит о развитии, но она образует общее
понятие своего объекта, содержащее только то, что повторяется любое
число раз; и поэтому действительно никому и в голову не приходило
отрицать естественно-научный характер работ Гарвея, Спалланцани и
Каспара Фр. Вольфа о развитии яйца, сперматозоидов и человеческого
зародыша. Даже более того: общая теория эволюции, согласно которой
всякий вид произошел постепенно, переходя из одного в другой, построена
вполне в соответствии с генерализирующим, а следовательно,
естественно-научным методом и не имеет с историей даже в логическом
смысле этого слова ничего общего. Но как только от такого общего понятия
развития переходят к рассказу о том, какие живые существа произошли
раньше всего на земле, кто следовал за ними и каким образом в одном,
единичном процессе развития постепенно был создан человек, о чем нам
ничего не говорит общая теория развития, - тогда изложение превращается,
с логической точки зрения, в историческое, а так как подобные попытки
принадлежат новейшему времени, то можно сказать, что в них историческая
идея развития оказалась приложенной и перенесенной на телесный мир,
который до этого времени обычно рассматривался только
естественно-научным образом. На это следует обратить особое внимание,
так как только таким образом можно уяснить себе логическую структуру э
тих наук о телах и это поведет также к ясному сознанию того, что из
факта филогенетической биологии нельзя выводить ничего такого, что бы
говорило в пользу применения естественно-научного метода в истории.
Можно попробовать изложить историю культурного человечества на манер
"Естественной истории миротворения" Геккеля*, но и тогда придется
прибегнуть к индивидуализирующим, а следовательно, историческим приемам,
во всяком случае не к естественно-научным в логическом смысле.
С другой стороны, исследования филогенетической биологии причисляются
все-таки к наукам о природе, и так как при слове "природа" можно думать
не только о формальном противоречии с историей, но также и о
противоречии с культурой, то это, конечно, вполне справедливо. Тем не
менее и в этих биологических исследованиях можно найти руководящую
ценностную точку зрения, замыкающую единичный про[105] цесс становления
в единое историческое целое. Человек означает "высший пункт"
филогенетического ряда развития. Таким образом, он получает
характеристику, которая во всяком случае не так уже сама собой
разумеется, что свойственна ему даже независимо от всякого отнесения к
ценности; и лишь на основании этой характеристики можно уже, смотря
назад с этого высокого пункта, описывать "доисторический" период
человека, а вместе с тем и культуры, который хотя и не является сам по
себе культурой, а представляет еще природу в материальном значении этого
слова, но вместе с тем все же находится в отношении к культуре. Таким
образом, естественно-научное и историческое понимания здесь по
необходимости теснейшим образом связаны друг с другом, и тем не менее
отсюда нельзя выводить никаких возражений по поводу наших принципов
деления наук. Подобные смешанные формы делаются, наоборот, благодаря им
понятыми именно как смешанные формы.
Соединение естествознания с историей в биологии не покажется
странным, если вспомнить, каким образом возникли теории Дарвина,
положившие начало этому соединению. Известно, что этот биолог взял
многие основные свои понятия, такие, как естественный подбор
(Zuchtwahl), отбор (Auslese), борьба за существование, из культурной
жизни, и, таким образом, у нас нет оснований ожидать, чтобы развившиеся
в связи с Дарвином теории можно было бы подвести без всякого затруднения
под одну из охарактеризованных здесь главных научных групп. Если целый
ряд организмов называется не только развитием в историческом смысле, но
вместе с тем также и прогрессом, если, следовательно, в нем
усматривается повышение в ценности, то, значит, культурное человечество,
к которому приводит эта лестница организмов, полагается как абсолютное
благо, а тогда перед нами даже не столько относящее к ценности
историческое, сколько философско-историческое понимание. При этом
основные принципы этой философии истории не взяты у природы и
естествознания, как часто думают, но на явления природы переносятся
культурные ценности. Здесь не место входить в оценку научного значения
подобных философско-исторических соображений относительно прогресса от
примитивнейших организмов вплоть до культурного человека. С чисто
естественно-научной точки зрения развитие это не представляет собой ни
прогресса, ни регресса, но просто индифферентный по отношению к ценности
ряд изменений, общие (т. е. равно подчиняющие себе все различные стадии)
законы которого необходимо исследовать. К тому же интерес к таким якобы
естественным "историям творения", в которых, впрочем, Дарвин сам
совершенно ни при чем, по-видимому, затухает даже и в биологических
кругах. Все более и более становится ясным, что те следствия, которые
современная теория развития поспешила вывести для "мировоззрения", не
только привели в философии к сомнительнейшим результатам, но и даже в
самой биологии причинили много зла.
Вообще интерес к филогенетической биологии, по-видимому, проходит.
Конечно, вторжение исторической мысли в науку об организмах оказало
громадное влияние в том смысле, что, вероятно, уже навсегда [106]
разрушило те реальности, в которые сгустились понятия вида
(Speziesbegriffe). Но, во-первых, подобный результат мог бы быть получен
также при помощи генерализирующей теории, а во-вторых, принципиально
совершив это свое дело, биология, по-видимому, переходит теперь от
исторического построения родословных предков к установлению общих
условий органической жизни. В образовании таких общих понятий видит она
теперь собственную свою задачу, и с усилением этих тенденций биология
после пережитого ею кризиса должна будет снова превратиться в
генерализирующую науку и, следовательно, в естественную науку как в
материальном, так и в формальном и логическом смысле, какой она,
поскольку она хотела быть только "онтогенетической" теорией развития, и
была до Дарвина (как, например, у К. Э. Бэра). Той своей структурой,
которая якобы противоречит нашему противоположению естествознания наукам
о культуре, она, независимо даже от философско-исторических спекуляций,
обязана не столько самому Дарвину, сколько некоторым "дарвинистам", в
особенности Геккелю. Однако даже у него можно в понятии резко различить
генерализирующие и относящие к ценности исторические элементы, как они
ни перепутаны друг с другом, труды же других преемников Дарвина, как,
например, Вейсмана, носят преимущественно генерализирующий, а
следовательно, также и в логическом смысле естественно-научный характер,
так что они без остатка входят в нашу схему.
Еще важнее для нас здесь, пожалуй, методически естественно-научные,
т. е. генерализирующие, элементы в науках о культуре. До сих пор я
умышленно говорил только об образовании таких исторических понятий,
которые относятся к одному единичному процессу в строгом смысле этого
слова, и этого было достаточно для выяснения основного логического
принципа, ибо целое в историческом изложении рассматривается всегда как
единичный объект в его никогда не повторяющейся особенности. Но теперь
нужно принять во внимание еще следующее.
Культурное значение действительности хотя и связано с
индивидуальностью и особенностью, но понятия частного (особенного) и
общего вместе с тем являются относительными. Так, например, понятие
"немец" будет общим, если мы возьмем его в его отношении к Фридриху
Великому, Г°те или Бисмарку. Но это понятие вместе с тем - частное в
сравнении с понятием "человек"; поэтому мы можем назвать подобные
относительно частные понятия также "относительно историческими". Для
наук о культуре важно не только то индивидуальное своеобразие, которое
присуще всему единичному и особенному в собственном смысле этого слова,
но, если речь идет о частях исследуемого исторического целого, также и
то своеобразие, которое встречается у целой группы объектов; можно даже
сказать, что нет вообще науки о культуре, которая не оперировала бы
многими групповыми понятиями, в некоторых же дисциплинах понятия эти
выступают на передний план. Правда, содержание подобного относительно
исторического понятия и не должно обязательно совпадать с содержанием
соответствующего общего понятия, как, например, то, что мы понимаем под
немцем, отнюдь не [107] содержит в себе только то, что общо составляющим
массу немецкого народа индивидам (этой формы исторического образования
понятий я здесь не могу коснуться подробнее). Но и в содержании вполне
общего понятия могут найтись признаки, имеющие значение для культурной
ценности, руководящей историческим образованием понятий, причем это в
особенности будет иметь место у большинства понятий, относящихся к
культурным процессам на самых ранних стадиях развития или к тем из них,
которые определяются интересами и волевыми тенденциями больших масс.
В подобных случаях в процессе научного образования понятий,
выделяющего то, что общо известному множеству объектов, может быть
признано существенным именно то, что в этой группе существенно с точки
зрения ее культурного значения. Отсюда возникают понятия, которые,
обладая как естественно-научным, так и культурно-научным значением,
могут быть поэтому использованы и в генерализирующем, и в
индивидуализирующем исследовании. Благодаря этому довольно часто
случающемуся совпадению в содержании понятий, образованных по
генерализирующему и относящему к ценности историческому методу, один и
тот же исследователь нередко прибегает к помощи как
естественно-научного, так и исторического образования понятий, чем и
объясняется присутствие в исследованиях о первобытной культуре, в
языкознании, политической экономии, юриспруденции и в других науках о
культуре генерализирующим способом образованных элементов, до того тесно
связанных с собственно исторической работой, что отделить их от нее
часто можно только в понятии.
В связи с этим выясняется правомерность и значение исследований, для
которых Пауль предложил название "науки о принципах"
("Prinzipienwissenschaft"). Я, конечно, не могу согласиться с тем, что
во всякой отрасли исторической науки в равной степени может иметь
значение наука, которая "изучает общие условия жизни исторически
развивающегося объекта и исследует со стороны их природы и действенности
постоянные факторы, остающиеся неизменными в непрерывном потоке
изменений". Ибо там, где имеется в виду единичное и особенное в строгом
смысле этого слова, общие понятия науки о принципах могут быть применены
самое большее лишь как элементы понятия. Но в названных науках, которые,
подобно языкознанию, содержат в себе особенно много элементов,
образованных генерализирующим методом, такие исследования должны иметь
большое значение.
По тем же основаниям и генерализирующая психология может, в конце
концов, играть роль в таких науках, и мы должны дополнить в этом смысле
наши прежние соображения. Но отсюда еще отнюдь не следует, что эту науку
о душевной жизни можно называть "самым главным базисом всякой науки о
культуре в высшем смысле этого слова", ибо ее значение ослабляется в той
же степени, в какой культурное значение чистой индивидуальности
повышается, что вообще ведет за собой исчезновение общих абстрактных
исследований. Но именно это имеет место при наиболее значительных
культурных процессах. В ис[108] тории религии, государства, науки,
искусства отдельный индивид никогда не может стать "несущественным".
Здесь импульсы к творчеству новых культурных благ исходят почти всегда
от единичных личностей, что известно всякому, кто в угоду разным
априорным теориям не закрывает умышленно глаза на исторические факты.
Данные личности должны поэтому стать исторически значительными, при
изображении же их нельзя ограничиться одними только относительно
историческими понятиями.
Утверждение это не имеет опять-таки ничего общего со стремлением
объяснять историю из намерений и деяний великих людей или даже с
отрицанием причинной обусловленности всей исторической жизни.
Исторические личности часто сравниваются с марионетками, причем нередко
указывают на то, что Наполеон или Бисмарк сами сознавали свою
марионеточную роль. Мы не будем здесь решать вопрос, насколько
справедливо это утверждение, ибо от него не зависит решение проблемы
исторического метода. Марионетки тоже представляют собой индивидуальную
действительность, и их история может быть поэтому изложена только при
помощи индивидуальных, а отнюдь не системы общих понятий. Проволока,
приводящая марионетки в движение, так же индивидуальна, как и всякая
действительность, и история поэтому, если бы она даже и имела дело
только с марионетками, должна была бы все же всегда показывать нам,
какая индивидуальная и особая проволока двигает здесь эту, там ту
исторически значительную марионетку. Во всяком случае сравнение с
марионетками весьма малоудачно именно с точки зрения натуралиста, так
как движение марионеток в конечном счете сводится ведь к замыслам
действующих людей; поэтому следовало бы выбрать лучший образ для
выражения причинной обусловленности всего бытия. Мы хотели здесь только
показать, что даже и тот, кто убежден в абсолютной причинности всех
исторических явлений, не может изображать историю при помощи общих
понятий закона, но должен уяснить себе, что и причинная связь
представляет собой не общее понятие, а единичную и индивидуальную
реальность, историческое изображение которой требует индивидуальных
понятий. Уяснив это, уже нетрудно заметить, насколько неосновательны все
аргументы натуралистов, опирающихся, чтобы показать несущественность для
истории отдельных личностей, на причинную обусловленность всего бытия.
Однако я не стану развивать здесь эту мысль дальше, так как и без
того ясно, что генерализирующие науки о культуре только ограничивают, но
не упраздняют наше принципиальное деление. Дело в том, что понятие
культуры определяет здесь не только выбор объектов, но в известном
смысле и образование понятий, делая изображение этих объектов отнесенным
к ценности и историческим. Общность понятий в науках о культуре имеет
предел, который определяется соответствующей культурной ценностью.
Поэтому как ни важно в интересах наук о культуре установление общих
абстрактных отношений, они все же могут пользоваться лишь понятиями
относительно незначительной общности, если только исследование не должно
потерять своего культурно-научного значения. [109]
А тем самым между науками о культуре и науками о природе намечается
также и в этом отношении пограничная черта.
Провести ее возможно яснее является тем более необходимым, что
фактически она очень часто не соблюдается и притом в ущерб наукам о
культуре. Теперь очень любят отыскивать культурные явления в их
примитивнейшей стадии у первобытных или "естественных" народов,
рассчитывая найти их здесь в их "простейшем" виде, и, конечно, это имеет
свои основания. Но если в этом видят путь к пониманию более близких нам
культурных явлений, то следует остерегаться интерпретации подлежащих
изучению объектов в нашем духе и приписывания им того, что совершенно не
соответствует им в действительности, т. е., иначе говоря,
распространения исторического понятия культурного объекта на
действительность, которую уже нельзя называть культурой. Например, нужно
быть вполне уверенным, что занятие, которое у первобытных народов часто
принимают за "искусство", и на самом деле имеет нечто общее с культурным
благом, называющимся у нас искусством, а это возможно только с помощью
исторического культурно-научного понятия искусства, образованного на
основании эстетического понятия ценности. Пока это не известно (а узнать
это в иных случаях крайне трудно), ссылка на разные "произведения
искусства" первобытных народов, не имеющих часто как в глазах их
творцов, так и в глазах наслаждающихся ими никакой эстетической
ценности, может привести в теории искусства только к путанице. Во всяком
же случае совершенно нелепо видеть в исследованиях о первобытной
культуре собственно научные исследования на том основании, что по
указанной выше причине в них можно в большом количестве оперировать
общими понятиями, т. е. пользоваться генерализирующим методом. При
рассмотрении высших форм культурного развития приобретенная таким
образом всеобщность действует уже не только "мертвяще", но и
убийственно.
Самое большое место общие понятия занимают в тех науках о культуре,
которые изучают экономическую жизнь, ибо поскольку вообще возможно
изолировать экономические движения, в них часто действительно
принимаются во внимание только массы; поэтому то, что для этой науки о
культуре является существенным, в большинстве случаев совпадает с
XII. Количественная индивидуальность
После этих ограничительных замечаний смысл нашего противоположения
наук о культуре естествознанию должен стать вполне ясным и не может уже
вызывать недоразумений. Тем самым решена поставленная нами в начале
этого очерка задача разделения эмпирических наук на две главные группы.
Так как, однако, продолженная здесь попытка классификации сильно
отличается от традиционного деления наук, то она встретила, конечно, не
только признание, но и целый ряд самых различных нападок. В этом очерке,
где мы хотели бы только ясно наметить главные мысли, мы не можем
ответить на все возражения. Поэтому я раньше уже в нескольких местах
сослался на последующие разъяснения, теперь же попытаюсь выяснить хотя
бы важнейшие пункты, вызывающие сомнения.
Во-первых, можно оспаривать наше положение, что естественно-научный
генерализирующий метод безусловно не способен понять индивидуальное и
особое. Поэтому можно не соглашаться с тем, что понятие истории,
оперирующей естественно-научным методом, логически противоречиво.
Во-вторых, можно утверждать, что индивидуализирующее образование понятий
имеет место и без ценностных точек зрения и что поэтому не следует
принципиально связывать понятие истории с понятием отнесения к ценности.
Наконец, согласившись даже с первыми положениями, можно усомниться в
объективности исторических наук о культуре, противопоставляя им в
качестве образца объективность естественных наук, которой они никогда не
смогут достигнуть. Разберем по порядку все эти три возражения.
Что касается постижения особенного и индивидуального
естественно-научными дисциплинами, то в качестве примеров такого
постижения почти всегда приводятся физика и астрономия. Это, конечно, не
случайность, и нетрудно найти основание этого. Обе указанные науки
применяют математику к своим объектам, и достаточно только вспомнить
сказанное нами выше о двух путях, открывающихся науке для преодоления
разнородной непрерывности всякой действительности (1), чтобы
по-----------------------------------------------------------(1) См.
выше, с. 62 - 63. [112] нять, почему безусловное (restlos) постижение
индивидуальной реальности в физических и астрономических понятиях
считается возможным. Вместе с тем под этим углом зрения легче всего
будет вскрыть ошибочность этого утверждения, т. е. признать, что способ
понимания действительности указанными науками не противоречит нашему
логическому противоположению природы и истории. Для этого следует только
уяснить себе новое понятие индивидуальности, принципиально отличающееся
как от абсолютно иррациональной простой разнородности всякой
действительности, так и от возникающей через отнесение к ценности
индивидуальности исторических понятий. Это новое понятие
индивидуальности можно, в противоположность всегда качественной
индивидуальности действительности, назвать понятием количественной
индивидуальности.
Некоторые естественно-научные дисциплины всецело" ограничиваются при
образовании своих понятий теми сторонами действительности, которые можно
вычислить и измерить, и в наиболее общую теорию материального мира
входят, в конце концов, одни только количественные определения. Чисто
механическое воззрение совпадает с чисто количественным
...Закладка в соц.сетях
