Жанр: Философия
Науки о природе и науки о культуре
...днако в их логической и, следовательно,
формальной структуре обе системы вполне походят одна на другую, и всякое
специальное исследование материальных или духовных процессов найдет в
них свое место.
Если обе эти системы представить завершенными, то окажется, что в
науке о телах, точно так же как и в психологии, имеется по теории,
содержащей в себе все то, что общо всем телам или всем душам, и
оперирующей, следовательно, исключительно мыслимо наиболее общими
понятиями; а это дозволяет расчленить науки соответственно степени
общности и объема их последних понятий. В пределах соответствующих
областей необходимо создать системы понятий или законов, которые
обладают значимостью только для этого определенного, относительно
частного круга объектов и для построения которых необходимо предпринять
идущие до мельчайших деталей наблюдения, но всюду даже и здесь неизбежен
выбор существенного с точки зрения все же еще общего, по сравнению с
чисто индивидуальным, понятия. Все эти относительно частные образования
понятий замыкаются, подобно платоновской пирамиде понятий, в одно единое
целое, ибо эта пирамидообразная логическая структура не зависит от того,
какие это понятия, родовые ли, или понятия закона, понятия вещей, или
отношений, и самая общая теория определяет во всякой системе также и
специальное исследование постольку, поскольку в принципе не исключается
подведение менее общего под самое общее. Поэтому допущение принципиально
не закономерного бытия противоречит, например, смыслу всякой
генерализирующей науки, а для наук о телах даже ценность имеют только те
образования понятий, которые не являются принципиально несовместимыми с
механическим воззрением, вследствие чего "виталистические" теории не
могут дать разрешение проблемы, а только затемняют ее. Психология не
сумела пока дать еще всеобще признанную теорию психической жизни, и с
точки зрения систематической законченности она стоит поэтому далеко
позади физических наук. Однако различие это не принципиально, но только
в степени, и сколько бы психология в частностях ни отличалась логически
от физических наук, она все же употребляет генерализирующий, а
следовательно, в логическом смысле естественно-научный метод.
Само собой разумеется, мы этим отнюдь не хотим рекомендовать
некритическое перенесение в психологию методов физических наук. В
частности, всякий научный метод исследования должен сообразоваться с
особенностями содержания своих объектов. Весь вопрос здесь в том, имеют
ли эти особенности такое логическое значение, что исключают
генерализирующее образование понятий, в том роде, как его производят
естественные науки, а этого нельзя вывести из сущности рассматрива[71]
емой самой по себе (fur sich) душевной жизни, как я это покажу еще
особо.
Часто указывали на целостную связь, характеризующую пережитое
психическое бытие в отличие от мира телесного, выводя отсюда заключения
относительно метода его исследования. Факт подобного целостного единства
не подлежит сомнению. Но все-таки следовало бы указать точно, в чем
заключается это единство, и в случае, если оно действительно
противоречит естественно-научному методу, разобраться, в чем причина
этого противоречия: коренится ли оно в сущности психического бытия или
объясняется совсем иными факторами, которые либо вообще не принадлежат к
области психологии, либо могут быть объяснены исключительно в связи с
особенностями душевной культурной жизни.
Можно, например, говорить о единстве "сознания", противопоставляя его
множеству физической действительности. Если при этом, однако, имеется в
виду логическое или гносеологическое понятие сознания, то это
исключительно формальное единство не соединяет психическое многообразие
каким-то принципиально иным образом, нежели физическое, и поэтому для
метода психологии форма эта не имеет никакого значения. Так как
психологическое образование понятий ограничивается исключительно
VII. Природа и история
Если мы определим понятие естественных наук так широко, что оно
совпадет с понятием генерализирующих наук, то будут ли вообще возможны
другие методы, кроме естественно-научных? Наука, как мы видели,
нуждается для выбора существенного в руководящем принципе. Таким именно
критерием является соединение того, что общо известному множеству
объектов, соединение, получаемое при помощи эмпирического сравнения, или
выражение общего в форме естественного
-----------------------------------------------------------(1)См. "Die
Grenzen...", в особенности S. 456 и сл. Я не могу коснуться здесь
подробнее понятия отвлекающейся от ценности телеологии, да оно и не
необходимо для понимания дальнейшего. [73] закона. Если метод этот
применим одинаково к материальным и духовным явлениям, а третьей области
действительности не существует, то с формальной точки зрения какие могут
еще оставаться научные задачи? Понятие науки в таком случае,
по-видимому, совпадает с понятием естествознания в широком значении
этого слова, и всякая наука должна, по всей вероятности, стремиться к
отысканию общих понятий или естественных законов, которым объекты ее
подчинены. В известном смысле можно при этом сослаться и на Аристотеля.
И действительно, тот, кто классифицирует науки сообразно
противоположению природы и духа, бессилен против такого утверждения;
против него он не найдет ни одного убедительного аргумента, пока под
духом он будет понимать психическое. Там, где из свойств душевной жизни
пытаются вывести основания, делающие невозможным исследование ее по
методу естественных наук, там или самое большее ссылаются на логически
второстепенные отличия, не оправдывающие принципиальной формальной
противоположности между естествознанием и науками о духе и
основывающиеся на понятии естественных наук, взятом не в логическом
смысле, или оперируют метафизическими утверждениями, которые даже в
случае своей истинности для учения о методе лишены всякого значения.
Духовная жизнь, например, должна быть "свободной", в противоположность к
причинно обусловленной природе, и поэтому она не может быть подведена
под законы, ибо понятие закономерности противоречит понятию свободы.
Подобными утверждениями можно только внести путаницу в науку. Милль
(1) был бы несомненно прав в своем утверждении, что существуют только
естественные науки, если бы в этом вопросе дело действительно сводилось
к свободе или причинной необходимости, ибо, основываясь на
метафизическом понятии свободы, никогда нельзя будет отразить попытки
подчинения эмпирически данной душевной жизни общим законам в той же
мере, как и физический мир; свобода же, конечно, никогда не сможет
воспрепятствовать эмпирически генерализирующему методу. Итак, как бы в
частностях психология ни отличалась от физикальных наук, все-таки ее
последней целью является подведение частных и индивидуальных явлений под
общие понятия и по возможности установление законов. И законы
психической жизни должны быть в логическом и формальном отношениях
естественными законами. Психология, следовательно, с логической точки
зрения есть естественная наука, и притом как в смысле различия между
природой и культурой, так и в смысле генерализирующего метода. Эти
вопросы разрешены уже тем фактом, что до сих пор все приобретения
эмпирической психологии достигнуты ею как генерализирующей наукой о
природе.
Если, таким образом, кроме естественно-научного метода должен еще
существовать другой принципиально отличный от него способ образования
понятий, то (и это будет ясно здесь как при формальном,
-----------------------------------------------------------(1) Система
дедуктивной и индуктивной логики. Т. 2, кн. 6: О логике нравственных
наук*. [74] так и при материальном принципе деления) его нельзя
основывать на особенностях духовной или психической жизни. Только та
логика может надеяться прийти к пониманию существующих наук, которая,
спокойно предоставляя психическую жизнь генерализирующему
естествознанию, в то же время решительно ставит вопрос, не имеется ли,
кроме основного для естественно-научного метода принципа
генерализирования, еще иная, принципиально отличная от него формальная
точка зрения, которая совершенно другим образом отделяла бы существенное
от несущественного. И тот, кто старается проверять свои логические
теории наблюдением над действительно существующими науками, не сможет,
как мне кажется, не заметить прежде всего просто факта существования в
формальном отношении иного научного метода. Если факт этот не умещается
в традиционную логику, то тем хуже для логики.
Есть науки, целью которых является не установление естественных
законов и даже вообще не образование общих понятий; это исторические
науки в самом широком смысле этого слова. Они хотят излагать
действительность, которая никогда не бывает общей, но всегда
индивидуальной, с точки зрения ее индивидуальности; и поскольку речь
идет о последней, естественно-научное понятие оказывается бессильным,
так как значение его основывается именно на исключении им всего
индивидуального как несущественного. Историки скажут об общем вместе с
Г°те: "Мы пользуемся им, но мы не любим его, мы любим только
индивидуальное"*, и это индивидуальное, во всяком случае поскольку
подлежащий исследованию объект интересует нас как целое, они захотят
также изобразить научно. Поэтому для логики, желающей не поучать, но
понимать науки, ложность мнения Аристотеля, к которому примыкают почти
вся современная логика и даже некоторые историки и в соответствии с
которым особенное и индивидуальное не может быть введено в научное
понятие, не подлежит никакому сомнению. Мы не будем пока входить в
рассмотрение того, каким образом историческая наука изображает эти
особенность и индивидуальность действительности, которые она исследует.
То, что она видит в этом свою задачу, не должно быть отрицаемо, и из
этой задачи следует исходить при изложении ее формальной сущности. Ибо
все понятия о науках суть понятия задач, и логически понять науки
возможно, лишь проникнув в цель, которую они себе ставят, а отсюда - в
логическую структуру их метода. Метод есть путь, ведущий к цели. История
не хочет генерализировать так, как это делают естественные науки. И
обстоятельство это является для логики решающим.
В новейшее время эта противоположность естественно-научного и
исторического методов стала, по крайней мере с этой одной, хотя в
известном смысле только отрицательной стороны, совершенно ясной. Я уже
упомянул о различии закономерных и исторических наук у Пауля. Не входя в
рассмотрение других попыток выяснения этого пункта, я укажу здесь только
на Виндельбанда (1). "Номотетическому" методу
-----------------------------------------------------------(1)
Geschichte und Naturwissenschaft. 1894. Перепечатано без изменения в 3-м
изд. "Прелюдий" (1907), с. 355 и сл. [75] естествознания он
противопоставляет "идиографический" метод истории, как направленный на
изображение единичного и особенного; и с тем ограничением, что
номотетический метод включает в себя не только отыскание законов в
строгом смысле этого слова, но также и образование эмпирически общих
понятий, такое противопоставление несомненно правильно.
"Действительность становится природой, если мы рассматриваем ее с точки
зрения общего, она становится историей, если мы рассматриваем ее с точки
зрения индивидуального". Точно таким же образом я сам пытался, с целью
получения двух чисто логических понятий природы и истории, под которыми
разумеются не две различные реальности, но одна и та же
действительность, рассматриваемая с двух различных точек зрения,
формулировать логическую основную проблему классификации наук по их
методам (1), и в этом именно смысле я и противопоставляю
генерализирующему методу естествознания индивидуализирующий метод
истории.
Это различие дает нам искомый формальный принцип деления наук, и тот,
кто наукознанию хочет придать действительно логический характер, должен
будет основываться на этом формальном отличии. Иначе он никогда не
поймет логической сущности наук. То, что существующее образование
понятий действительно распадается на эти два логически противоположные
направления, - факт, о котором можно сожалеть, но который нельзя
упразднить, и поэтому наукознание должно прежде всего начать именно с
этой противоположности, а не с каких-либо предметных различий. Общие
фразы вроде того, что вся наука - едина и что ведь не может быть
нескольких истин или что история - не "наука", потому что она не
генерализирует, вряд ли принесут логике много пользы. Конечно, всем
эмпирическим наукам общо то, что они дают истинные суждения, т. е.
изображают только действительно существующие объекты, а не продукты
фантазии. В силу этого мы имеем одну единую науку, направленную на
изучение действительности. Но это, однако, относится к содержанию, а не
к форме науки, и поэтому для логики, ограничивающейся научными формами,
это обстоятельство представляет только само собой разумеющуюся
предпосылку. Далее имеется еще ряд форм мышления, необходимых всюду, где
речь идет об изображении эмпирической действительности в научных
понятиях. Но не менее достоверно и то, что науки ставят себе формально
отличные друг от друга цели генерализирования и индивидуализирования,
вследствие чего должны существовать также формально отличающиеся друг от
друга виды образования понятий, ведущие к достижению этих целей. Того,
кто хочет употреблять название науки только для продуктов
генерализирующего понимания действительности, конечно, нельзя
опровергнуть, ибо подобные терминологические определения лежат вообще по
ту сторону истины и лжи. Но вряд ли можно утверждать, что терминология,
исключающая из сферы науки сочинения Ранке и всех великих историков,
особенно удачна. Скорее следовало бы, наоборот,
-----------------------------------------------------------(1) Die
Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung. S. 255. 75
попытаться образовать такое понятие науки, которое охватило б все,
что вообще называется наукой, а для этой цели прежде всего принять во
внимание тот факт, что науки не всегда характеризуются одной и той же
формой естественно-научного или генерализирующего метода.
Поясним все это сначала двумя примерами и сравним для этой цели
знаменитое описание К. Э. Бэром развития цыпленка в яйце с "римскими
папами XVI и XVII столетий" Ранке*. В одном случае необозримое множество
объектов подведено под систему обидах понятий, цель которой - обладать
значимостью для каждого любого экземпляра этого множества и выразить то,
что повторяется всегда заново. В другом случае, наоборот, определенный,
единичный ряд действительности понят таким образом, что особенность и
индивидуальность каждой части действительности находят свое выражение,
причем изображается именно то, чего еще никогда не бывало. Из этого
различия задач необходимо вытекают логически различные средства и формы
мышления. Бэр, как великий естествоиспытатель, объединяет в одно понятие
то, что общо различным объектам, и продукт мышления в таком случае
представляет собой общее родовое понятие. Ранке, наоборот, должен
подвести каждого из своих пап под частное понятие, для чего ему надо
образовать понятие с индивидуальным содержанием. Таким образом, цели и
формы мышления, свойственные каждому из этих научных трудов, совершенно
исключают друг друга, так что нельзя даже усомниться в принципиальном
логическом различии используемых методов; но более того, эти примеры
указывают нам вместе с тем еще на один пункт. Если в одном случае
объекты рассматриваются с точки зрения общего или всеобщего, в другом
случае, наоборот, с точки зрения особенного или индивидуального, то
ясно, что здесь выражается мыслимо наибольшее логическое различие, какое
только вообще может существовать между методами эмпирических наук.
Третьей цели науки, которая отличалась бы от обеих указанных в
логическом или формальном отношении столь же принципиально, при
изображении эмпирической действительности быть не может. Наукознание
должно, следовательно, будет рассматривать указанное отличие как
основную формальную противоположность (1) всякого научного образования
понятий, наряду с которой прочие отличия логически второстепенны, так
что, разделяя таким образом эмпирическ ие науки, оно скажет: всякая
научная деятельность образовывает либо общие, либо индивидуальные
понятия, либо содержит смесь и тех, и других. Но так как смешанные формы
могут быть поняты только тогда, когда поняты уже чистые формы, то
наукознание и должно начинать с основных двух видов образования понятий:
генерализирующего и индивидуализирующего.
Трудно предположить, чтобы кто-либо мог возразить что-нибудь против
этих положений. Можно усомниться лишь в том, справедливо ли приравнивать
указанное чисто формальное различие противоположности
естественно-научного и исторического методов, или, напротив, слово
"история" следовало бы употреблять в более тесном значении. Но и на это
нетрудно найти ответ.
Всякий назовет исследование Бэра естественно-научным, и нам уже
известны основания отождествления генерализирующего образования [77]
понятий с естественно-научным. К тому же логическое употребление слова
"природа" находится в соответствии с терминологией Канта, и это делает
его исторически безусловно правомерным. Но не менее правомерно также и
выражение "исторический метод" для обозначения научных приемов,
направленных на особое и индивидуальное в действительности. Когда труд
Ранке о папах называют историческим исследованием, то при этом, конечно,
имеют в виду также и то, что в нем трактуются духовные явления, в
особенности же человеческая культурная жизнь. Но если отвлечься от этих
материальных определений, что для получения чисто логического понятия
необходимо сделать, то слово "исторический" все же будет иметь вполне
определенное значение, именно то значение, в котором оно здесь
употребляется.
Конечно, разговорная речь в этом пункте не отличается
последовательностью. Говорят о "естественной истории", и выражение
"история развития" стало даже обычным для таких исследований, на примере
которых, как в случае с трудом Бэра о развитии цыпленка, лучше всего
можно выяснить логическую сущность естественно-научного метода. Но это -
исключения. Кто вообще говорит об "истории", тот думает всегда об
единичном индивидуальном течении вещей, и именно в философии принято
противопоставлять историческое, как особенное, природе, как общему.
Историческое право представляет собой единичное индивидуальное право в
противоположность естественному праву, которое общо или должно быть общо
всем. Историческая религия является единичной, особой религией в
противоположность естественной религии, в отношении которой
предполагается, что она дается каждому человеку вместе с его общей
природой. Если, далее, рационализм, рассматривающий вещи лишь постольку,
поскольку появляется возможность подвести их под общие понятия, с
пренебрежением говорит о "только" историческом, то он при этом точно так
же отождествляет историческое с единичным и индивидуальным, и это
словоупотребление встречается еще даже в философии немецкого идеализма.
Но это только может быть еще одним основанием для того, чтобы
отождествить историческое в логическом смысле с единичным, особым и
индивидуальным. Что Кант и его преемники тоже пренебрежительно говорят о
только историческом, показывает то обстоятельство, что, несмотря на
громадный прогресс в историческом мышлении, сделанный ими по сравнению с
эпохой Просвещения, у них имеются в лучшем случае одни только зачатки
логического понимания истории.
Итак, называя индивидуализирующий метод историческим и
противопоставляя его естественно-научному, как генерализирующему, мы
отнюдь не выдумываем какой-то произвольной терминологии. Напротив, там,
где принимается логическое понятие природы, как его формулировал Кант,
это логическое понятие истории является необходимым его дополнением, и
во всяком случае только таким образом мы получаем подходящий исходный
пункт для логического исследования эмпирических наук. Задачей логики
является понять сначала цель истории, заключающуюся в изображении
единичного и индивидуального хода дейст[78] вительности, а отсюда уже
употребляемые при этом индивидуализирующие формы мышления как
необходимые средства для достижения этой цели. Этого не сможет отрицать
никто, кому важно уяснение всей научной деятельности. Только тот, кто,
подобно представителям натурализма, создает себе произвольное и
априорное понятие о науке, не ориентируясь при этом в фактически
существующих науках, сможет оспаривать отождествление исторического
метода с индивидуализирующим.
VIII. История и психология
Рассматривая, таким образом, естествознание и историю как формальную
противоположность, мы должны сказать следующее: в то время как
естествознание, если отвлечься от уже упомянутых немногих исключений,
стремится охватить в своих понятиях множество, даже подчас необозримое
количество различных процессов, историческая наука старается
приспособить свое изложение к одному от всех других отличному объекту,
который она исследует, будь это личность, целое столетие, социальное или
религиозное движение, народ или что-либо иное. Этим она желает ближе
познакомить слушателя или читателя с тем единичным явлением, которое она
имеет в виду. Естествознание же, наоборот, тем лучше объяснит часть
действительности, чем общее будет то понятие, посредством которого оно
ее изобразит, чем яснее удастся выразить то, что частное явление имеет
общего с целокупностью природы, и чем более содержание общего понятия
отдалится от содержания единичного объекта в его индивидуальности.
Уже из этой формальной противоположности природы и истории можно
вывести целый ряд важных для методологии следствий. Однако мы
ограничимся здесь одним пунктом, который особенно часто подвергался
обсуждению. Уже из сказанного выше должно было стать ясным, какое
значение может иметь наука об общей душевной жизни, т. е. психология,
для исторической науки, пункт, в котором, собственно, не должно было бы
быть разногласий между всеми, не желающими превращать историю в
генерализирующее естествознание, и который вместе с тем имеет решающее
значение для вопроса, по какому основанию науки делятся на
естествознание и науки о духе.
Мы знаем, что исторические науки, исследуя культурные процессы, почти
всегда имеют дело также и с психической жизнью, и поэтому называть
историю наукой о духе - не безусловно уже ложно. На этом основании часто
говорится, что историки должны быть хорошими "психологами". Однако они
обычно не обращают внимания на научную психологию, хотя, казалось бы,
что, интенсивнее занявшись ею, они стали бы тем самым еще лучшими
"психологами". Эта аргументация кажется весьма убедительной, и
несомненно благодаря ей мнение об основополагающем значении психологии
для истории пользуется столь широким распространением.
Но если присмотреться ближе, то нетрудно будет найти, что, как это
часто бывает у особенно популярных теорий, убедительностью своей [79]
этот взгляд обязан многозначности своего лозунга. Мы называем не только
историков, но и поэтов и художников "психологами", совершенно
справедливо предполагая, что и они должны быть для выполнения своих
целей "знатоками людей". Но та "психология", которую изучают художники,
имеет, конечно, с абстрактной наукой о психической жизни общим только
название, и никто не порекомендует поэту заняться научной психологией,
для того чтобы таким образом усовершенствоваться в поэтическом
искусстве. Искусство стремится постигнуть психическую жизнь не
понятиями, но, поскольку это возможно, интуитивно, для того чтобы с
помощью совсем иных, нежели научные, средств поднять ее в сферу
всеобщего значения; так что художественная способность
"психологического" понимания людей, во всяком случае, совершенно не
зависит от знания научной психологии.
То же самое относится и к "психологии", с которой имеют дело
историки, как бы она вообще ни отличалась от психологии художника. Можно
даже сказать, что эта психология отстоит от генерализирующей науки о
психической жизни по возможности еще дальше, чем психология художника,
потому что она всецело направлена на единственное и особое. Поэтому нет
ничего удивительного в том, что мы находим зн
...Закладка в соц.сетях
