Жанр: Философия
История западной философии
...и развивают его философию, ничего этого не было. Если же они все еще называли
себя либералами, то это были либералы нового вида. Начиная с Руссо и Канта
существовали две школы либерализма, которые можно определить как твердолобых и
мягкосердечных. Твердолобое направление через Бентама, Рикардо и Маркса логично
подвело к Сталину; мягкосердечное через другие логические стадии перешло через
Фихте, Байрона, Карлейля и Ницше к Гитлеру. Конечно, это изложение слишком
схематично, чтобы быть совершенно истинным, но оно может служить в качестве
путеводителя. Стадии в эволюции идей обладали почти свойствами гегелевской
диалектики: теории переходили в свои противоположности через такие ступени,
каждая из которых казалась естественной. Но развитие не было обязано единственно
внутреннему развитию идей: идеями всегда управляли внешние условия и отражения
этих условий в человеческих эмоциях. То, что это так, можно подтвердить одним
ярким фактом: идеи либерализма в Америке не испытали этого развития и остались
до сегодняшнего дня такими, какими они были при Локке.
Оставим в стороне политику и рассмотрим различие между двумя философскими
школами, которые грубо можно разделить соответственно на континентальную и
британскую.
Прежде всего существует различие в методе. Британская философия более подробна и
склонна к рассмотрению отдельных вопросов, нежели континентальная; когда же она
позволяет себе некоторые общие принципы, то доказывает их индуктивно, путем
рассмотрения их различных применений. Так, например, Юм после утверждения, что
не существует идей без предшествующего восприятия, немедленно приступает к
рассмотрению следующего возражения: положим, что вы видите два похожих, но не
идентичных оттенка цвета, и положим, что вы никогда не видели оттенка цвета,
промежуточного между этими двумя, можете ли вы тем не менее представить такой
оттенок? Он не решает этот вопрос и считает, что решение, противоположное его
общему принципу, не было бы для него фатальным потому, что его принцип не
логический, а эмпирический, а когда Лейбниц (используем контрастирующий пример)
хочет обосновать свою монадологию, он, говоря в общих чертах, утверждает
следующее: все, что сложно, должно состоять из простых частей, а простое не
может быть протяженным; следовательно, все составлено из частей, не имеющих
протяженности. Но то, что не протяженно, не является материей. Поэтому конечные
составные части вещей - нематериальны, а если не материальны, значит - идеальны.
Следовательно, стол действительно является собранием душ.
Различие в методе в этом случае может быть охарактеризовано следующим образом: у
Локка и Юма сравнительно скромный вывод извлекается из широкого обозрения многих
фактов, тогда как у Лейбница обширное здание дедукции держится на логическом
принципе, как опрокинутая пирамида на своей вершине. У Лейбница, если принцип
абсолютно верен, а выводы полностью истинны, все обстоит хорошо, но сооружение
неустойчиво, и легчайший порыв ветра с какой-либо стороны превратит его в руины.
У Локка или Юма, наоборот, основанием пирамиды будет твердая почва наблюдаемых
фактов, а вершина пирамиды находится не внизу, а вверху, следовательно,
равновесие здесь устойчиво, и вред, нанесенный где-либо ветром, не приведет к
полному разрушению. Это различие метода пережило попытку Канта включить в свою
философию кое-что от эмпирической философии: от Декарта до Гегеля, с одной
стороны, и от Локка до Джона Стюарта Милля - с другой, оно остается неизменным.
Различие в методе связано со всевозможными другими различиями. Возьмем сначала
метафизику.
Декарт допускал метафизические доказательства существования Бога, из которых
наиболее важное было изобретено в XI столетии Ансельмом, архиепископом
Кентерберийским. У Спинозы был пантеистический Бог, который для ортодоксов
вообще не казался Богом; однако, может быть, аргументы Спинозы в основном были
метафизическими, и корни их могли быть найдены (хотя, возможно, он не понимал
этого) в теории, что каждое суждение должно иметь субъект и предикат. Метафизика
Лейбница имела тот же самый источник.
У Локка философское направление, зачинателем которого он был, разработано еще не
полностью; он признает ценными доводы Декарта относительно существования Бога.
Беркли выдвинул совершенно новый аргумент, а Юм, который завершил новую
философию, отвергал метафизику полностью и считал, что ничего нельзя раскрыть
рассуждением о предметах, с которыми имеет дело метафизика. Этот взгляд
господствовал в эмпирической школе, в то время как противоположный ему взгляд, в
несколько измененной форме, можно найти у Канта и его учеников.
Подобное же деление между двумя школами существует в этике.
Локк, как мы видели, полагал, что удовольствие является благом, и эта точка
зрения была господствующей среди эмпириков XVIII и XIX столетий. Их противники,
наоборот, презирали удовольствие как нечто низкое и склонялись к другой системе
этики, которая казалась им более возвышенной. Гоббс ценил силу; кстати, в этом
отношении и Спиноза соглашался с Гоббсом. У Спинозы было два противоречивых
взгляда на этику: один такой же, как у Гоббса, другой - что благом является
мистическое единение с Богом. Лейбниц не внес существенного вклада в этику,
тогда как Кант сделал этику главенствующей и свою метафизику вывел из этических
предпосылок. Этика Канта важна потому, что она антиутилитарна, априорна и, что
называется, "благородна".
Кант говорит, что, если вы добры к своему брату потому, что вы его любите, вы не
обладаете нравственной заслугой: действие только тогда является моральной
заслугой, когда его совершают потому, что это предписывает закон морали. Хотя
удовольствие и не есть благо, тем не менее, как утверждает Кант, несправедливо,
чтобы добродетель страдала. Так как в нашем мире это часто случается, то должен
существовать другой мир, где она вознаграждается после смерти, и должен
существовать Бог, чтобы обеспечить справедливость в грядущей жизни. Он отвергает
все старые метафизические аргументы о существовании Бога и о бессмертии, но свой
новый этический аргумент считает неопровержимым.
Сам Кант был человеком, воззрение которого на практические деяния было добрым и
гуманным, чего нельзя сказать о большинстве тех, кто отвергал счастье как благо.
Разновидность этики, которую называют "благородной", меньше связана с попытками
улучшить мир, чем более земное воззрение, что мы должны попытаться сделать
человека счастливее. Это не удивительно. Презирать счастье легче, когда дело
идет о счастье других людей, чем о своем собственном. Обычно заменой счастью
служат некоторые формы героизма. Это дает бессознательный выход стремлению к
власти и доставляет многочисленные оправдания жестокости. Или, опять-таки, ценно
то, что может обладать сильными эмоциями: так обстояло дело с романтиками. Это
привело к терпимости по отношению к таким страстям, как ненависть и мщение; в
этом отношении типичны герои Байрона, никогда не представлявшие собой лиц
примерного поведения. Люди, которые много сделали для того, чтобы способствовать
человеческому счастью, принадлежали, как это и можно было ожидать, к тем,
которые считали счастье важным, а не к тем, которые презирали его, отвергая его
во имя чего-то более "возвышенного". Кроме того, этика человека обычно отражает
его характер, поэтому благожелательность ведет к желанию общего счастья. Таким
образом, люди, которые думают, что счастье является целью жизни, склонны быть
более благожелательными, тогда как те, которые проповедуют другие взгляды, часто
бессознательно попадают под влияние жестокости или стремления к власти.
Эти этические различия связаны, хотя и не обязательно, с различиями в политике.
У Локка, как мы видели, в основе его утверждений лежит опыт, а вовсе не
преклонение перед авторитетами, и он охотно каждый вопрос предоставляет решать
путем свободного обсуждения. Результатом этого, одинаково и в отношении его
самого и в отношении его последователей, была вера в реформу, но в реформу
постепенную. Так как их системы мышления предполагали постепенность как
результат отдельных исследований многих различных вопросов, то и их политические
взгляды, естественно, имели тот же характер. Они выступали против больших
цельных программ, предпочитая рассматривать каждый вопрос в отдельности. В
политике, как и в философии, они основывались на опыте и эксперименте. С другой
стороны, их противники, которые думали, что они могут "понять эту жалкую схему
вещей полностью", охотнее "разбили бы ее на куски, а затем переплавили бы их по
своему желанию". Они могли бы сделать это либо как революционеры, либо как люди,
желающие поднять авторитет уже имеющихся властей; в любом случае они не
поколебались бы применить насилие, преследуя великие цели, и они осуждали любовь
к миру как низменное чувство.
Большим политическим дефектом учения Локка и его учеников с современной точки
зрения было преклонение перед собственностью. Но те, кто их за это критиковал,
часто делали это в интересах классов, которые были более вредными, чем
капиталисты, таких как монархов, аристократов и военщины. Аристократземлевладелец,
который получал доходы, не ударив пальцем о палец, в соответствии
с древним обычаем, не думал о себе как о стяжателе, не думали о нем так и люди,
не проникающие глубже красивой оболочки. Предприниматель, наоборот, занят
сознательной погоней за богатством, и, пока его деятельность была более или
менее новой, она вызывала возмущение, которого не было по отношению к
джентльменскому вымогательству землевладельцев. Так было дело и с писателями
среднего класса и с теми, кто их читал; но не так было с крестьянами, как это
выяснилось во французской и русской революциях. Но ведь крестьяне молчаливы.
Большая часть противников локковской школы восхищалась войной как явлением
героическим и предполагающим презрение к комфорту и покою. Те же, которые
восприняли утилитарную этику, напротив, были склонны считать большинство войн
безумием. Это снова, по крайней мере в XIX столетии, привело их к союзу с
капиталистами, которые не любили войн, так как войны мешали торговле. Побуждения
капиталистов, конечно, были чисто эгоистическими, но они привели к взглядам,
более созвучным с общими интересами, чем взгляды милитаристов и их идеологов.
Правда, отношение капиталистов к войне было изменчивым. Английские войны XVIII
столетия, за исключением американской войны, в целом были выгодны, и
предприниматели их поддерживали; но на протяжении всего XIX столетия, вплоть до
последнего времени, предприниматели стояли за мир. В настоящее же время интересы
крупных дельцов повсюду настолько слились с интересами национальных государств,
что положение существенным образом изменилось. Но даже и сейчас и в Англии, и в
Америке крупные предприниматели в целом против войны.
Просвещенный эгоизм, конечно, не является самым возвышенным побуждением, но те,
которые его порицают, часто заменяют его, случайно или намеренно, гораздо
худшими чувствами, как, например, ненавистью, завистью и властолюбием. В целом
школа, обязанная своим происхождением Локку и проповедующая просвещенный эгоизм,
сделала больше для увеличения человеческого счастья и меньше для увеличения
человеческого несчастья, чем сделали школы, которые презирали его во имя
героизма и самопожертвования. Я помню ужасы раннего индустриализма, но они в
конце концов были смягчены самой системой. И я противопоставляю им
крепостничество России, ужасы войны и ее последствия: страх и ненависть и
неизбежное мракобесие тех, кто пытался сохранить устаревшие системы, когда они
изжили себя.
Глава XVI. БЕРКЛИ
Джордж Беркли (1685-1753) приобрел значение в философии своим отрицанием
существования материи - отрицанием, которое он подкреплял рядом остроумных
аргументов. Он утверждал, что материальные объекты существуют, только будучи
воспринимаемыми. На возражение, что в таком случае дерево, например, перестало
бы существовать, если бы никто не смотрел на него, он отвечал, что Бог всегда
воспринимает все; если бы не существовало Бога, тогда то, что мы считаем
материальными объектами, имело бы скачкообразную жизнь, внезапно возникая в тот
момент, когда мы смотрим на них; но так уж сложилось, что благодаря восприятию
Бога и деревья, и скалы, и камни существуют столь постоянно, как и полагает
здравый смысл. Это, по его мнению, и является веским аргументом в пользу
существования Бoга. Лимерик Рональда Нокса так излагает теорию Беркли о
материальных объектах:
Жил да был молодой человек, который сказал:
"Богу должно показаться чрезвычайно забавным,
Если он обнаружит, что это дерево
Продолжает существовать
Даже тогда, когда нет никого во дворе".
Ответ:
Дорогой сэр,
Ваше удивление странно:
Я всегда во дворе,
И вот почему дерево
Будет существовать,
Наблюдаемое
Вашим покорным слугой
Богом.
Беркли был ирландцем и в возрасте 22 лет стал преподавателем колледжа св. Троицы
в Дублине. Он был представлен ко двору Свифтом, а Ванесса Эстер оставила ему
половину своего состояния. Он составил проект колледжа на Бермудских островах, в
целях осуществления которого и поехал в Америку, но, проведя там на Род-Айленде
три года (1728-1731), он возвратился на родину и отказался от этого проекта. Он
был автором хорошо известных слов: "Развитие империи направлено к западу", -
вследствие чего именем Беркли назван городок в Калифорнии. В 1743 году он стал
епископом в Клойне. В последующие годы своей жизни он отказался от философии изза
увлечения дегтярной настойкой, которой приписывал чудесные медицинские
свойства. Он писал о дегтярной настойке: "Она дает веселье, но не опьяняет", -
характеристика, знакомая нам по описанию воздействия чая, данному впоследствии
Каупером.
Все его лучшие работы написаны в то время, когда он был еще совсем молодым
человеком: "Опыт новой теории зрения" - в 1709 году, "Трактат о принципах
человеческого познания" - в 1710 году, "Три разговора между Гиласом и Филонусом"
- в 1713 году. Его работы, написанные после 28-летнего возраста, менее
значительны. Он весьма привлекательный писатель, обладающий изящным стилем.
Его аргументы против материи наиболее убедительно излагаются в "Разговорах между
Гиласом и Филонусом". Из этих разговоров я намереваюсь рассмотреть только первый
и самое начало второго, так как все, что сказано потом, мне кажется менее
важным. В той части работы, которую я рассмотрю, Беркли выдвигает действенные
аргументы в пользу некоего важного вывода, хотя и не совсем в пользу того
вывода, который, по его мнению, он доказывает. Он думает, что делает
доказательным утверждение реальности духовности, но что он доказывает в
действительности, так это то, что мы воспринимаем качества, а не вещи, и что
качества относительны к воспринимающему субъекту.
Начну я с некритического изложения того, что мне кажется важным в "Трех
разговорах", затем я перейду к критическому анализу и, наконец, изложу свое
мнение по затронутым проблемам в той мере, как я их представляю.
Действующих лиц в "Трех разговорах" два. Гилас, который отстаивает общепринятые
взгляды научно образованного человека того времени, и Филонус, который есть
Беркли.
После нескольких дружеских замечаний Гилас говорит, что до него дошли странные
слухи о взглядах Филонуса о том, что он не верит в материальную субстанцию.
"Может ли быть что-нибудь, - восклицает он, - более фантастическим, более
противоречащим здравому смыслу или более явным примером скептицизма, чем думать,
будто материя не существует!" Филонус отвечает, что он не отрицает
действительности чувственных вещей, то есть тех, которые непосредственно
воспринимаются чувствами, но что мы не видим причин цветов или не слышим причин
звуков. Оба согласны, что чувства не дают выводов. Филонус указывает, что
посредством зрения мы воспринимаем только свет, цвет и фигуру, посредством слуха
- только звуки и т. д. Следовательно, кроме чувственных качеств, не существует
ничего чувственного, и чувственные вещи являются не чем иным, как чувственными
качествами или комбинацией чувственных качеств.
Затем Филонус предпринимает попытки доказать положение, что "реальность
чувственных вещей состоит в том, что они воспринимаются", в противовес мнению
Гиласа о том, что "существовать - одно, а быть воспринимаемым - другое". Тезис о
том, что чувственные данные являются психическими, Филонус подкрепляет подробным
рассмотрением различных чувств. Это рассмотрение он начинает с рассмотрения
теплоты и холода. Чрезмерное тепло, говорит он, является страданием, а страдание
должно существовать в воспринимающем его разуме. Поэтому теплота - явление
психическое. Подобный же аргумент применяется к холоду. Это подкрепляется
знаменитым аргументом о теплой воде. Когда у вас одна рука горячая, а другая -
холодная, опустите обе в теплую воду, и одна из них почувствует холод, а другая
- тепло; но вода одновременно не может быть теплой и холодной. Это обезоруживает
Гиласа, который признает, что "тепло и холод - только ощущения, существующие в
нашей душе". Но он с надеждой указывает на то, что остаются другие чувственные
качества.
Далее Филонус анализирует вкусовые ощущения. Он указывает, что сладкое на вкус -
удовольствие, а горькое - страдание и что удовольствие и страдание - явления
психические. Подобные же аргументы применяются к запахам, так как они либо
приятны, либо нет.
Гилас предпринимает энергичное усилие спасти от критики Филонуса объективное
существование звука, который, говорит он, является колебанием воздуха; это
подтверждается тем фактом, что в вакууме звуков не существует. Мы должны,
говорит он, "различать между звуком, как он воспринимается нами и каков он есть
сам по себе, или между звуком, который мы воспринимаем непосредственно, и
звуком, который существует вне нас". Филонус указывает, что то, что Гилас
называет "действительным" звуком, являясь движением, возможно, может быть видимо
или осязаемо, но, конечно, никак не слышимо; поэтому это не тот звук, каким мы
его знаем по восприятию. Относительно этого Гилас теперь допускает, что "звуки
тоже не имеют действительного бытия вне ума".
Затем они переходят к анализу цветов, и здесь Гилас начинает уверенно: "Прости
меня; с цветами дело обстоит совершенно иначе. Может ли быть что-нибудь яснее
того, что мы видим их в объектах?" Он утверждает, что субстанции, существующие
вне ума, обладают цветами, которые мы видим. Но для Филонуса не существует
трудностей в опровержении и этого взгляда. Он начинает с рассмотрения облаков во
время заката солнца, имеющих красноватый и золотистый цвет, и указывает, что у
облака, когда вы находитесь вблизи него, такого цвета нет. Он переходит к
различиям в предметах, которые обнаруживаются микроскопом, и к желтизне, в
которую окрашивается все для человека, болеющего желтухой. А очень маленькие
насекомые, говорит он, должны быть способны видеть более мелкие предметы, чем
можем видеть мы. На это Гилас говорит, что цвет находится не в объектах, а в
свете; он говорит, что свет - это тонкая, текучая субстанция. Филонус, как и в
случае со звуком, указывает, что, согласно Гиласу, "действительные" цвета
являются чем-то отличным от красного и голубого, которые мы видим, и что так
объяснять это нельзя.
После этого Гилас уступает в решении вопроса о характере всех вторичных качеств
в пользу Филонуса, но продолжает утверждать, что первичные качества, особенно
фигура и движение, присущи внешним, немыслящим субстанциям. На это Филонус
отвечает, что вещи кажутся большими, когда мы находимся близко от них, и
маленькими, когда мы далеко от них, и что движение может казаться быстрым одному
человеку и медленным - другому.
Затем Гилас пытается взять новую линию поведения в споре с Филонусом. Он
говорит, что совершил ошибку, так как не отличал объект от ощущения; он
допускает, что акт восприятия является психическим, но не является психическим
то, что воспринимают; например, цвет, "он имеет действительное существование вне
разума - в некоторой немыслящей субстанции". На это Филонус отвечает: "Чтобы
какой-либо непосредственный объект чувств (то есть какое-либо представление или
сочетание их) существовал в немыслящей субстанции или вне всякого разума - это
заключает в себе очевидное противоречие". Нужно заметить, что с этого момента
доказательство не является больше эмпирическим, а становится логическим.
Несколькими страницами дальше Филонус говорит: "Все, что непосредственно
воспринимается, есть представление - а может ли представление существовать вне
ума?"
После метафизического спора о субстанции Гилас возвращается к дискуссии о
зрительных ощущениях, приводя аргумент о том, что он видит вещи на расстоянии.
На это Филонус отвечает, что это одинаково правильно и относительно вещей,
виденных во сне, которые каждый считает явлениями психическими; далее, что
расстояние не воспринимается зрением, но подсказывается в результате опыта, и
что человеку, рожденному слепым и впервые прозревшему, видимые объекты не
кажутся отдаленными.
В начале второго диалога Гилас доказывает, что причинами ощущений являются
определенные следы в мозгу, но Филонус возражает, что "мозг, будучи чувственной
вещью, существует только в уме".
Оставшаяся часть диалогов менее интересна, и нет нужды ее рассматривать.
А теперь приступим к критическому анализу утверждений Беркли.
Аргумент Беркли состоит из двух частей. С одной стороны, он доказывает, что мы
не воспринимаем материальных вещей, а только цвета, звуки и т. д., и что они
являются "психическими", или "существующими в уме". Его обоснования чрезвычайно
убедительны относительно первого положения, что же касается второго, то у него
нет никакого определения слова "психическое". Фактически он основывается на
общепринятом взгляде о том, что все должно быть либо материальным, либо
психическим, что ничто не является и тем и другим одновременно.
Когда он говорит, что мы воспринимаем качества, а не "вещи" или "материальные
субстанции", и что нет основания полагать, будто различные качества, которые
здравый смысл рассматривает как принадлежащие одной "вещи", присущи субстанции,
отличной от каждой из них и от всех их, его обоснования можно принять. Но когда
он продолжает утверждать, что чувственные качества, включая первичные качества,
являются психическими, тогда его доводы различны по роду и степени
доказательности. Некоторые из них доказывают логическую необходимость, тогда как
другие - больше эмпирическую. Остановимся сначала на первых.
Филонус говорит: "Все, что непосредственно воспринимается, есть идея, а может ли
идея существовать вне ума?" Потребовалась бы длительная дискуссия о слове
"идея". Если бы считали, что мысль и восприятие состоят из связи между субъектом
и объектом, тогда стало бы возможным отождествить ум с субъектом и утверждать,
что нет ничего "в" уме, а только существуют объекты "перед" ним. Беркли
рассматривает взгляд, согласно которому мы должны различать акт восприятия от
воспринимаемого объекта и что первый является психическим, тогда как последний
таковым не является. Его аргумент против этого взгляда неясен, и это неизбежно,
так как для того, кто верит в умственную субстанцию, как это делает Беркли, не
существует действенного средства, чтобы его опровергнуть. Он говорит: "Чтобы
какой-либо непосредственный объект чувств существовал в немыслящей субстанции
или вне всех умов - это заключает в себе очевидное противоречие". Здесь имеется
ошибка, аналогичная следующей: "Нет племянника без дяди, значит, если А является
племянником, логически неизбежно, чтобы у А был дядя". Конечно, логически
необходимо при условии, что А является племянником, но не как что-то такое, что
можно обнаружить анализом самого А. Так что если что-либо является объектом
ощущений, то к этому имеет отношение какой-то ум; но из этого не следует, что та
же самая вещь не существовала бы, не являясь объектом ощущений.
До некоторой степени аналогичная ошибка существует и относительно воображаемого.
Гилас утверждает, что он может представить себе дом, который никто не
воспринимает и который не находится ни в чьем уме. Филонус возражает, что все,
что Гилас представляет себе, находится в его уме, так что предполагаемый дом
является в конце концов психическим. Гилас должен был бы ответить: "Я не хочу
сказать, что я имею в уме образ дома, когда говорю, что я могу представить себе
дом, который никто не воспринимает; что я в действительности хочу сказать - это
то, что я могу понять предложение: "Есть дом, который никто не воспринимает", -
или еще лучше: "Есть дом, который никто не воспринимает и не представляет
себе"". Это предложение целиком составлено из понятных слов, и связь между
словами правильная. Является ли суждение истинным или ложным, я не знаю, но я
уверен, что нельзя показать, что оно внутренне противоречиво. Можно доказать ряд
очень похожих суждений. Например, число возможных произведений двух целых чисел
бесконечно, поэтому есть такие цифры, о которых никогда никто не думал. Аргумент
Беркли, если признать его действительным, доказывал бы, что это невозможно.
Имеющееся здесь заблуждение очень распространено. Мы можем при помощи концепций,
почерпнутых из опыта, создать утверждение о классах, некоторые или все члены
которых не получены из опыта. Возьмем какое-либо совершенно обыденное понятие,
скажем, "булыжник"; это - эмпирическое понятие, выведенное из восприятия. Но из
этого не следует, что все булыжники воспринимаются, если только мы не включаем
факта восприятия в наше определение понятия "булыжник". Если только мы этого не
делаем, понятие "невоспринимаемый булыжник" логически не вызывает возражения
вопреки факту, что логически невозможно воспринять пример его.
Схематично аргумент можно представить таким образом. Беркли говорит:
"Чувственные объекты должны быть ощущаемы. А является чувственным объектом.
Поэтому A должен быть ощущаемым".
...Закладка в соц.сетях
