Жанр: Философия
Открытое общество и его враги. Том 1.
... или об искусстве воплощения чего-то
в жизнь, а искусство в буквальном смысле этого слова. Это искусство
композиции - вроде музыки, живописи или архитектуры.
Платоновский политик создает города во имя красоты.
Однако для меня все это неприемлемо. Я не верю, что
человеческие жизни можно использовать как средство удовлетворения
потребности художника в самовыражении. Напротив,
следует требовать, чтобы каждый человек, если он
того пожелает, был вправе сам моделировать свою жизнь в
той степени, в какой это не затрагивает интересов других
людей. Как бы я ни сочувствовал такому эстетическому
импульсу, я полагаю, художник должен поискать другой
материал для самовыражения. Я требую, чтобы политики
защищали принципы эгалитаризма и индивидуализма. Мечты
о красоте должны подчиняться необходимости помощи
людям, которые несчастны или страдают от несправедливости,
а также необходимости создания институтов, служащих
таким целям".
Любопытно проследить тесную связь между платоновским
крайним радикализмом, требованием широкомасштабных
мер и его эстетизмом. Весьма характерны следующие
фрагменты. Платон, говоря о философе, который общается с
божественным, прежде всего замечает, что у него "возникнет
необходимость... внести в частный и общественный быт людей
то, что он там усматривает", и государство "никогда, ни в
коем случае не будет процветать... если его не начертят
художники по божественному образцу". Когда платоновского
"Сократа" просят подробнее рассказать об этом наброске, он
дает следующий потрясающий ответ: "Взяв, словно доску,
государство и нравы людей, они сперва очистили бы их, что
совсем нелегко. Но, как ты знаешь, они с самого начала
отличались бы от других тем, что не пожелали бы трогать ни
частных лиц, ни государства и не стали бы вводить в государстве
законы, пока не получили бы его чистым или сами
не сделали бы его таким"".
ГЛАВА 9. УТОПИЗМ И ИДЕЯ СОВЕРШЕНСТВА 209
Немного дальше Платон объяснил, что именно он имел в
виду, говоря об очистке доски или холста. "Но как именно?
- спрашивает Главкон. - Всех, кому в городе больше
десяти лет, они отошлют в деревню, а остальных детей,
оградив их от воздействия современных нравов, свойственнйх
родителям, воспитают на свой лад, в тех законах, которые
мы разобрали раньше". (Разумеется, философы не относятся
к гражданам, подлежащим высылке: они остаются в городе
как воспитатели, так же, как, по-видимому, те не имеющие
гражданства жители города, которые должны их обслуживать.)
В том же духе Платон высказывается в "Политике" о
царственных правителях, правящих в соответствии с царственной
наукой политиков: "Правят ли они по законам или
без них, добровольно или против воли... и пусть они очищают
государство, казня или изгоняя некоторых... - до тех пор,
пока это делается на основе знания и справедливости и
государство по мере сил превращается из худшего в лучшее,
мы будем называть такое государственное устройство... единственно
правильным".
Вот как должен действовать художник-политик. Вот что
значит очистить доску. Он должен искоренить существующие
институты и традиции. Он должен очистить, удалить, выслать,
изгнать и убить. ("Ликвидировать" - этот ужасный
термин используют сегодня.) Вот действительно верное описание
характерной для всех форм полного радикализма бескомпромиссной
установки, эстетического отказа от компромисса.
Точка зрения, в соответствии с которой общество
должно быть таким же прекрасным, как произведение искусства,
с легкостью приводит к насильственным мерам. Однако
все это, радикализм и насилие, в равной степени нереалистично
и бесплодно. (Это показал пример развития России.
После экономического краха, к которому привело очищение
холста в виде так называемого "военного коммунизма",
Ленин ввел "новую экономическую политику" - фактически
своего рода попытку осуществить постепенные социальные
преобразования, хотя и не сформулировав в явном виде ее
принципы или технологию. Он начал с восстановления большей
части фрагментов картины, которая была уничтожена
ценой огромных человеческих страданий. Вновь были введены
деньги, рынок, разница в доходах и частная собственность,
на время даже частное предпринимательство в производстве,
и лишь после восстановления этой основы начался новый
период реформ".)
Основания платог-iOBCKoro эстетического радикализма можно
критиковать с двух различных точек зрения.
210 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА ПЛАТОНА
Первая состоит в следующем. Некоторые люди, говорящие
о нашей "социальной системе" и о необходимости замены
ее другой "системой", подразумевают нечто очень похожее
на мысль о написанной на холсте или доске картине, которую
следует смыть, прежде чем приступать к созданию новой.
Однако эта аналогия страдает большими недостатками. Один
из них состоит в том, что художник и его подручные, а также
институты, обеспечивающие их жизнь, их мечты и планы
о лучшем мире, критерии порядочности и моральности и
т. п. - все это части социальной системы, т. е. картины,
которую они собираются смыть. Если они действительно
собираются очистить холст, им придется уничтожить и себя,
и свои утопические планы. (За этим, вероятно, последует не
прекрасная копия платоновского идеала, а хаос.) Политический
художник, подобно Архимеду, требует места вне социального
мира, встав на которое, он его перевернет. Однако
такого места не существует, и общественный мир должен
продолжать жить во время любого переустройства. Вот причина,
по которой мы должны реформировать общественные
институты мало-помалу и так двигаться до тех пор, пока не
приобретем большего опыта в социальной инженерии.
Так мы приходим к более важной второй точке зрения,
на основе которой мы можем критиковать платоновский
эстетический радикализм, а именно - к скрытому в радикализме
иррационализму. Во всех делах мы можем обучаться
только методом проб и ошибок, впадая в заблуждения и
исправляясь. Мы никогда не можем полагаться на вдохновение,
хотя именно вдохновение может оказаться особенно
ценным, если мы можем проверить его на опыте. У нас нет
оснований полагать, что полная перестройка нашего социального
мира незамедлительно приведет к хорошо работающей
социальной системе. Напротив, следует ожидать,
что при недостатке опыта будет сделано много ошибок,
которые можно устранить лишь путем долгого и трудного
процесса мелких исправлений, другими словами, тем рациональным
методом постепенной инженерии, который мы здесь
отстаиваем. Те, кому этот метод не нравится, потому что он
недостаточно радикален, должны будут "смыть" свое вновь
созданное общество с тем, чтобы начать писать заново на
чистом холсте. Поскольку новое начало по тем же самым, что
и прежде, причинам также не приведет к совершенству, они
должны будут повторять этот процесс, не получая никаких
результатов. Те же, кто согласен с этим и готов принять наш
более скромный метод частных улучшений, но лишь после
первой радикальной очистки холста, вряд ли избегнут
критики в том, что эти их первые широкомасштабные и
насильственные меры вовсе не были необходимы.
Эстетизм и радикализм должны привести нас к отказу от
разума и к замене его безрассудной надеждой на политические
чудеса. Источником этой иррациональной установки
является отравление мечтами о прекрасном мире. Именно
такую установку я называю романтизмом^. Можно искать
небесный град в прошлом или в будущем, можно звать "назад
к природе" или "вперед к миру любви и красоты", но это
всегда - призыв к нашим эмоциям, а не к разуму. Даже
лучшие намерения создать на земле рай могут превратить ее
только в ад-в ад, который человек - и только он - может
создать своим собратьям.
МОТИВЫ ПЛАТОНОВСКОЙ БОРЬБЫ
Он... сделает нас тогда счастливыми и блаженными,
исцелив и вернув нас к нашей
изначальной природе.
Платон
Мы еще не закончили наш анализ. Тезис, согласно которому
политическая программа Платона носит чисто тоталитаристский
характер, и возражения на этот тезис, которые
мы проанализировали в главе 6, вывел^нас на исследование
той роли, которую в рамках данной программы играют
моральные идеи Справедливости, Мудрости, Истины и Красоты.
Правда, это исследование не принесло нам ничего
существенно нового. Мы выяснили, что эти идеи, конечно,
играют у Платона важную роль, но установили также и то,
что они не смогли дать возможность Платону выйти за
пределы тоталитаризма и расизма. Однако одна из этих идей,
а именно - идея Счастья, осталась не исследованной. Вместе
с тем можно напомнить, что ранее мы цитировали Р. Кроссмана
в связи с обсуждением распространенной точки зрения,
согласно которой платоновская политическая программа по
существу является "планом построения совершенного государства,
где каждый гражданин действительно счастлив" -
я охарактеризовал это убеждение как пережиток тенденции
к идеализации Платона. Если меня попросят обосновать это
мое мнение, я без особых затруднений укажу на то, что
платоновская трактовка счастья в точности аналогична его
трактовке справедливости и, в частности, что она основывается
на знакомом нам убеждении, согласно которому общество
"по природе" разделено на классы или касты. Истинное
счастье^ - настаивает Платон, - достигается только на
пути справедливости, т. е. когда все занимают свое собственное
место. Правитель должен обрести счастье в правлении,
воин - в войне и, мы можем продолжить, раб - в рабстве.
Кроме этого, Платон часто говорит, что его целью не является
ни счастье индивидуумов, ни счастье какого-нибудь отдельного
класса в государстве, а только счастье целого, а это, -
доказывает он, - есть не что иное, как результат того
справедливого правления, которое, как я показал, является
по своему характеру тоталитарным. Тезис о том, что только
214 МОТИВЫ ПЛАТОНОВСКОЙ БОРЬБЫ
такая справедливость может привести к истинному счастью,
является одним из основных тезисов "Государства".
Из всего этого вытекает, что изображение Платона как
тоталитарного политика, потерпевшего неудачу в своих непосредственных
практических мероприятиях, но в долгосрочном
плане оказавшегося весьма удачливым^ в своей пропаганде
остановки, задержки и ниспровержения ненавистной
ему цивилизации, представляет собой последовательную интерпретацию,
которую трудно опровергнуть. Однако, выразив
эту мысль в такой резкой форме, сразу чувствуешь, что в
этой интерпретации кроется какая-то серьезная ошибка. Во
всяком случае я это почувствовал, как только ее сформулировал.
Нс то, чтобы она была неверна, но какой-то серьезный
недостаток в ней все же чувствовался. Поэтому я начал искать
свидетельства, которые могли бы опровергнуть эту интерпретацию^.
Однако для всех входящих в нее положений, кроме
одного, моя попытка опровергнуть эту интерпретацию была
безуспешной. Новый материал только сделал тождество между
платонизмом и тоталитаризмом еще более явным.
Единственное положение, относительно которого я вскоре
осознал, что мой поиск опровержения может оказаться успешным,
касалось ненависти Платона к тирании. Конечно, я
не исключаю возможности, что этот факт можно объяснить
и лишить его тем самым доказательной силы. Например,
легко можно сказать, что платоновские обвинения тирании
- это просто пропаганда. Тоталитаризм часто исповедуется
в любви к "истинной" свободе, и платоновское восхваление
свободы в противоположность тирании как раз походит
на такую исповедь. Вместе с тем я ощутил, что некоторые из
его суждений относительно тирании^, которые будут проанализированы
позже в этой главе, были искренними. Правда,
"тиранию" в платоновские времена обычно понимали как
форму правления, основанную на поддержке масс, а это в
принципе позволяло заключить, что платоновская ненависть
к тирании не противоречит моей первоначальной интерпретации
социальной философии Платона. Однако я чувствовал,
что это не устраняет необходимости изменения моей интерпретации.
Я также осознал, что для такого изменения недостаточно
просто подчеркнуть искренность Платона. Никакое
изменение акцентов не может изменить общее впечатление
от картины. Нужна была новая картина социальной философии
Платона, которая включала бы искреннюю веру Платона
в его миссию оздоровления больного тела общества наряду с
признанием того факта, что он лучше, чем кто-либо другой
до и после него, видел, что происходило с греческим общест-
вом. Поскольку попытка отвергнуть тождество тоталитаризма
и платонизма не улучшила общую картину, мне в конце
концов пришлось вообще изменить мою интерпретацию самого
тоталитаризма. Другими словами, моя попытка понять
Платона при помощи аналогии с современным тоталитаризмом,
к моему собственному удивлению, привела меня к
необходимости изменения моих взглядов на тоталитаризм. Я
не изменил моего враждебного отношения к нему, но в конце
концов осознал: сила и древних, и новых тоталитарных
движений - как бы плохо мы ни относились к ним -
основана на том, что они пытаются ответить на вполне
реальную социальную потребность.
В свете моей новой интерпретации мне представляется,
что заявление Платона о его желании сделать государство и
его граждан счастливыми не является только пропагандой. Я
готов признать, что в основе его лежит добрая воля^. Я также
готов поверить, что Платон в определенной, правда, ограниченной
степени был прав в том социологическом анализе, на
котором было основано его обещание счастья. Если говорить
более точно, то я верю: Платон с глубочайшим социологическим
прозрением обнаружил, что его современники страдали
от жесточайшего социального напряжения и что это напряжение
своим происхождением обязано социальной революции,
которая началась одновременно с возникновением демократии
и индивидуализма. Он преуспел в раскрытии основных глубоко
укорененных причин их несчастья - социального изменения
и социальных разногласий - и поставил своей конечной
целью борьбу с ними. Нет оснований сомневаться в том, что
одним из главных мотивов Платона было стремление дать
счастье согражданам. Однако по соображениям, приводимым
далее в этой главе, я считаю, что медико-политическое лечение
общества, которое рекомендовал Платон, - остановка
изменений и возврат к племенному духу - было совершенно
негодным. Хотя его рекомендации и не применимы в качестве
терапии, они подтверждают силу платоновского диагноза. Они
показывают, что он знал, в чем ошибка, что он понимал
напряжение, в котором живет современное ему общество,
сочувствовал несчастьям людей, которые вынуждены трудиться,
но он, однако, ошибался в своем фундаментальном утверждении,
согласно которому, если ему удастся привести общество
назад к племенному строю, то тем самым можно будет снизить
напряжение и восстановить счастье людей.
Я намереваюсь дать в этой главе краткий обзор исторического
материала, который заставил меня придерживаться
моей новой концепции. Некоторые критические замечания
216 МОТИВЫ ПЛАТОНОВСКОЙ БОРЬБЫ
по поводу принятого мною метода, а именно - метода
исторической интерпретации, можно найти в последней главе
этой книги. Сейчас же достаточно сказать, что я не требую,
чтобы мой метод имел научный статус, поскольку проверки
исторических интерпретаций никогда не могут быть столь
строгими, как проверки обычных гипотез. Историческая интерпретация
является по преимуществу точкой зрения, ценность
которой состоит в ее плодотворности, в ее способности
пролить свет на имеющийся исторический материал, побудить
к открытию нового материала, помочь осмыслить и
обобщить его. Следовательно, то, что я намереваюсь сказать,
не будет догматическими утверждениями, как бы резко я
подчас ни выражаю свое мнение.
Наша западная цивилизация была рождена греками. Они,
по-видимому, были первыми, кто сделал шаг от племенного
строя к гуманизму. Рассмотрим, что это означает.
Древнегреческое племенное общество во всех отношениях
напоминает общества народов, подобных, к примеру, полинезийцам
или маори. Небольшие группы воинов, обычно живущие
в укрепленных поселениях, управляемых племенными
вождями, королями или аристократическими семьями, вели
войны друг против друга - как на море, так и на суше.
Конечно, существовали значительные различия между греческим
и полинезийским образами жизни, поскольку, безусловно,
в племенном строе нет единообразия. Не существует
стандартизованного "племенного образа жизни". Тем не менее,
мне представляется, что существуют некоторые признаки,
которые могут быть обнаружены, если не во всех, то в
большинстве племенных обществ. Я имею в виду магическое
или иррациональное отношение к обычаям социальной жизни
и, соответственно, жесткость этих обычаев.
Магическое отношение к обычаям общества нами уже
обсуждалось. Его главный элемент состоит в отсутствии
разделения между обычными или традиционными закономерностями
социальной жизни и закономерностями, находимыми
в "природе". Оно часто сочетается с убеждением, согласно
которому и те, и другие опираются на сверхъестественную
волю. Жесткость социальных обычаев, вероятно, в большинстве
случаев представляет собой только другую сторону этого
же самого отношения. (Есть некоторые основания полагать,
что этот аспект даже фундаментальнее и что вера в сверхъестественное
есть некоторого рода рационализация страха
перед изменением привычного хода вещей - страха, который
мы можем обнаружить и у очень маленьких детей.) Когда
я говорю о косности племенного строя, я не имею в виду, что
в племенном образе жизни не происходило никаких изменений.
Скорее, я имею в виду, что относительно редкие изменения
здесь имели характер религиозных обращений, скачков
или введения новых магических табу. Они не основывались
на рациональной попытке улучшить условия жизни общества.
За исключением таких изменений - а они весьма редки
- табу жестко регулируют все стороны жизни и господствуют
над ними. Табу не оставляют никаких лазеек. При
такой форме жизни практически не существовало никаких
проблем и не было ничего даже отдаленно сходного с моральными
проблемами. Я не хочу сказать, что от члена племени
никогда не требовался большой героизм и стойкость, чтобы
действовать в соответствии с табу. Я имею в виду, что он
редко попадал в положение, вынуждавшее его сомневаться,
каким образом действовать. Правильный путь всегда определен
заранее, хотя, следуя по нему, и приходится преодолевать
трудности. Он определен табу, магическими племенными
институтами, которые никогда не становятся объектами критического
рассмотрения. Даже Гераклит не проводил четкого
различия между институциональными законами и законами
природы: и те, и другие, по его мнению, имеют одинаковый
магический характер. Основанные на коллективистской племенной
традиции, такие племенные институты не оставляли
никакого места для личной ответственности. Табу, которые
устанавливают некоторую форму групповой ответственности,
могут быть признаны разве что предтечами того, что мы
называем личной ответственностью, но они фундаментально
отличны от последней. Они основаны не на принципе разумного
самоотчета, а на магических идеях - таких, как идея
смягчения власти судьбы.
Хорошо известно, насколько живучи эти понятия. Наш
собственный образ жизни все еще перегружен табу - пищевыми
табу, табу вежливости и многими другими. И все же
между нашим и племенным обществами есть существенные
различия. В нашем образе жизни между законами государства,
с одной стороны, и табу, которые мы привычно соблюдаем,
- с другой, существует постоянно расширяющаяся область
личных решений с ее проблемами и ответственностью. И мы
знаем важность этой области. Личные решения могут привести
к изменению табу и даже политических законов, которые
более уже не представляют собой табу. Возможность рациональной
рефлексии по поводу встающих перед человеком
218 МОТИВЫ ПЛАТОНОВСКОЙ БОРЬБЫ
проблем - вот что составляет коренное различие этих двух
типов общества. Кстати, рациональная рефлексия начинается
с Гераклита*. А с Алкмеона, Фался, Гипподама, Геродота и
софистов поиск "наилучшего закона" приобретает постепенно
характер проблемы, которую можно и должно обсуждать
рационально. В наше же время многие принимают рациональные
решения, касающиеся желательности или нежелательности
новых законов и других институциональных изменений,
т. е. решения, основанные на оценке возможных последствий
наших действий и на сознательном предпочтении некоторых
из них. Мы признаем рациональную личную ответственность.
В дальнейшем магическое, племенное или коллективистское
общество мы будем именовать закрытым обществом,
а общество, в котором индивидуумы вынуждены принимать
личные решения, - открытым обществом.
Закрытое общество в его лучших образцах можно справедливо
сравнить с организмом. Так называемая органическая
или биологическая теория государства достаточно успешно
применима к нему. Закрытое общество сходно со стадом
или племенем в том, что представляет собой полуорганическое
единство, члены которого объединены полубиологическими
связями - родством, общей жизнью, участием в общих
делах, одинаковыми опасностями, общими удовольствиями и
бедами. Это - все еще конкретная группа конкретных индивидуумов,
связанных друг с другом не только такими
абстрактными социальными отношениями, как разделение
труда и обмен товаров, но и конкретными физическими
отношениями типа осязания, обоняния и зрения. И хотя такое
общество может быть основано на рабстве, наличие рабов не
обязательно создает проблемы, радикально отличные от проблем
ухода за домашними животными. В результате в закрытом
обществе отсутствуют как раз те стороны, которые
делают невозможным успешное применение органической
теории к открытому обществу.
Стороны, которые я имею в виду, связаны с тем фактом,
что в открытом обществе многие его члены стремятся подняться
по социальной лестнице и занять места других членов.
Это может привести, например, к такому важному общественному
явлению, как классовая борьба. В то же время в
организме нельзя обнаружить ничего похожего на классовую
борьбу. Правда, о клетках или тканях организма иногда
говорят, что они соответствуют членам государства и поэтому,
возможно, могут соперничать по поводу пищи. Однако
ноги обычно не проявляют склонности стать мозгом, а другие
члены тела обычно не проявляют желания стать животом.
Поскольку ничто в организме не соответствует одной из
важнейших характеристик открытого общества - конкуренции
за статус среди его членов, то так называемая органическая
теория государства основана на ложной аналогии.
Закрытому же обществу такие свойства практически не
присущи. Его институты, включая касты, получают священную
санкцию - табу. Поэтому органическая теория в этом
случае оказывается не такой уж плохой. В результате, я
думаю, мы совсем не удивимся, когда обнаружим, что большинство
попыток применить к нашему ооществу органическую
теорию - это замаскированные формы пропаганды
возврата к племенному строю".
Вследствие потери органического характера открытое общество
постепенно может стать тем, что я хочу назвать
"абстрактным обществом". Оно может в значительной степени
потерять характер конкретной или реальной группы людей
или системы таких реальных групп. Свойства "абстрактного
общества" можно объяснить при помощи одной гиперболы. Мы
можем вообразить общество, в котором люди практически
никогда не встречаются лицом к лицу. В таком обществе все
дела совершаются индивидуумами в полной изоляции, и эти
индивидуумы связываются друг с другом при помощи писем
или телеграмм и разъезжают в закрытых автомобилях. (Искусственное
осеменение позволило бы даже размножаться без
личных контактов.) Такое выдуманное общество можно назвать
"полностью абстрактным или безличным обществом".
Интересно, что наше современное общество во многих отношениях
напоминает такое совершенно абстрактное общество.
Хотя мы не всегда ездим в одиночку в закрытых автомобилях
(а сталкиваемся лицом к лицу с тысячами людей, проходящих
мимо нас на улице), однако мы очень близки к тому, как если
бы мы это делали, - мы не устанавливаем, как правило,
никаких личных контактов со встретившимися нам пешеходами.
Аналогичным образом членство в профсоюзе может
означать не более чем обладание членской карточкой и уплату
взносов неизвестному секретарю. Имеется множество людей
в современном обществе, которые или совсем не вступают в
непосредственные личные связи, либо вступают в них очень
редко, которые живут в анонимности и одиночестве, а следовательно,
в несчастье. Дело в том, что, хотя общество стало
абстрактным, биологическое устройство людей изменилось
незначительно. У людей есть социальная потребность, которую
они нс могут удовлетворить в абстрактном обществе.
Конечно, нарисованная картина - это большое преувеличение.
Никогда не было и не может быть совершенно
220 МОТИВЫ ПЛАТОНОВСКОЙ БОРЬБЫ
абстрактного или даже по преимуществу абстрактного общества.
Люди всегда образуют те или иные реальные группы,
вступают в действительные социальные связи всех видов и
пытаются в меру возможностей удовлетворить свои эмоциональные
потребности. Однако большинство социальных групп
современного открытого общества (за исключением некоторых
счастливых семейных групп) являются не более, чем
суррогатами, поскольку они не создают действительных условий
для общетвенной жизни. И многие из них не обладают
никакой реальной функцией в жизни общества в целом.
Картина абстрактного общества, которую мы нарисовали,
сильно преувеличена и в другом отношении. Она нс отражает
достигнутых успехов, а фиксирует только одни потери. Однако
есть и несомненные приооретения. Личные отношения
нового рода могут возникнуть только там, где в них можно
вступить свободно, где они не определяются случайностями
рождения. В результате возникает нов
...Закладка в соц.сетях
