Жанр: Философия
Собрание сочинений
...вода являет больше косности, нежели воздух и тем более огонь; если от
избытка земли, четвертого по счету и самого косного рода, требующего для
своего изгнания вчетверо больше времени,- тело подвержено четырехдневной
лихорадке и выздоравливает с большим трудом. Так возникают телесные недуги;
что касается недугов души, то они проистекают из телесных следующим
образом. Нельзя не согласиться, что неразумие есть недуг души, но
существуют два вида неразумия - сумасшествие и невежество. Значит, все, что
сродно любому из двух названных состояний, заслуживает имени недуга, и
тогда к самым тяжелым среди этих недугов души придется причислить
нарушающие меру удовольствия и страдания. Когда человек упоен радостью или,
напротив, терзается- огорчением, он в своей неуемной жажде несвоевременно
получить одно и освободиться от другого с не может ничего правильно видеть
и слышать; его ум помрачен, и он в такое время менее всего способен
рассуждать. Между тем, если у кого-нибудь, словно у особо плодоносного
дерева, мозг рождает в избытке струящееся семя, такой человек по различным
поводам испытывает много терзаний, но и много удовольствий, то вожделея, то
насыщая вожделение; обуреваемый сильнейшими удовольствиями и
неудовольствиями, он живет в состоянии безумия большую часть жизни. Итак,
душа его больна и безумна по вине тела, однако все видят в нем не больного,
но добровольно порочного человека. На деле же любовная необузданность есть
недуг души, чаще всего рождающийся по вине одного-единственного вещества,
которое сочится сквозь поры костей и разливается по всему телу.
Когда так называемую невоздержность в удовольствиях хулят как добровольную
порочность, хула эта почти всегда несправедлива: никто не порочен по доброй
воле, но лишь дурные свойства тела или неудавшееся воспитание делают
порочного человека порочным, притом всегда к его же несчастью и против его
воли. Что касается области страданий, то и здесь тело зачастую оказывается
повинным в пороках души. Так, когда острая и соленая флегма, а также
горькие желчные соки, блуждая по телу, не находят себе выхода наружу, но
скапливаются внутри и возмущают примесью в? своих паров движения души, они
вызывают всевозможные душевные недуги разной силы и длительности. Поскольку
же они могут вторгаться в любую из трех обителей души, то в зависимости от
места, в которое они попадают, рождаются многообразные виды подавленности и
уныния, дерзости и трусости, забытья и тупоумия. Если же к такой
предрасположенности прибавляются порочные государственные установления, а
равно и дурные речи, наполняющие как частную, так и общественную жизнь, и
если при этом не изучаются уже с юных лет те науки, чья целительная сила
могла бы противостоять этому злу, то под воздействием этих двух причин,
совершенно неподвластных нашей воле, и становятся порочными все те из нас,
кто порочен. Ответственность за это лежит скорее на зачавших, нежели на
зачатых, и скорее на воспитателях, нежели на воспитуемых; и все же каждый
обязан напрягать свои силы, дабы с помощью воспитания, упражнений и занятий
избегнуть порока и обрести то, что ему противоположно.
Впрочем, это относится уже к иному роду рассуждений. Напротив, весьма
уместно и ко времени противопоставить всему вышесказанному повествование о
средствах, силой которых поддерживается здоровье тела и здравомыслие; сама
справедливость требует уделять больше внимания доброму, нежели злому. Между
тем все доброе, без сомнения, прекрасно, а прекрасное не может быть чуждо
меры. Значит, приходится признать, что и живое существо, долженствующее
оказаться прекрасным, соразмерно. Но что касается соразмерности, здесь мы
привыкли принимать в расчет мелочи, а самое важное и существенное упускаем
из виду. Когда стоит вопрос о здоровье и болезни, о добродетели и пороке,
нет ничего важнее, нежели соразмерность или несоразмерность между душой и
телом как таковыми. Но мы не задумываемся над этим и не понимаем, что,
когда могучая и во всех отношениях великая душа восседает как бы на
колеснице слишком слабого и хилого тела или когда равновесие нарушено в
противоположную
сторону, живое существо в целом не прекрасно, ибо ему не хватает
соразмерности как раз в самом существенном; однако, когда в нем есть эта
соразмерность, оно являет собою для каждого, кто умеет видеть, самое
прекрасное и отрадное из всех зрелищ. Ведь и тело, в котором либо длина
ног, либо величина других членов нарушает меру, не просто безобразно: когда
всем его частям приходится работать сообща, оно то и дело подпадает
утомлению или судорогам, делается неустойчивым, падает, оказываясь само же
для себя причиной нескончаемых бед. То же самое следует предположить и о
том двухчастном соединении, которое мы именуем живым существом. Когда
входящая в его состав душа слишком сильна для тела и притом яростна, она
расшатывает тело и наполняет его изнутри недугами; самозабвенно предаваясь
исследованиям и наукам, она его истощает; если же ее распаляют задором и
честолюбием труды учительства и публичные или частные словопрения, тогда
она перегревает тело, сотрясает его устои, вызывает истечения и притом
вводит в обман большинство так называемых врачей, понуждая их винить в
происходящем неповинное тело.
Напротив, когда большое, превосходящее душу тело соединяется со скудными и
немощными мыслительными способностями, то, поскольку людям от природы даны
два вида вожделений - телесное вожделение к еде и божественнейшее в нас
вожделение к разуму,- порывы более сильной стороны побеждают и умножают
собственную силу, а душу между тем делают тупой, непонятливой и забывчивой,
навлекая на человека невежество, этот злейший из всех недугов. От того и
другого есть лишь одно спасение - не возбуждать ни души в ущерб телу, ни
тела в ущерб душе, но давать обеим сторонам состязаться между собой, дабы
они пребывали в равновесии и здравии. Скажем, тот, кто занимается
математикой или другим делом, требующим сильного напряжения мысли, должен
давать и телу необходимое упражнение, прибегая к гимнастике; напротив,
тому, кто преимущественно трудится над развитием своего тела, следует в
свой черед упражнять душу, занимаясь музыкой и всем тем, что относится к
философии, если только он хочет по праву именоваться не только прекрасным,
но и добрым. Сообразно с этим должно заботиться и об отдельных частях
[тела], подражая примеру Вселенной. Ведь если то, что входит в тело,
изнутри горячит его и охлаждает, а то, что обступает его извне, сушит и
увлажняет и в придачу ому приходится терпеть последствия и того и другого
воздействия, значит, тело, пребывающее в неподвижности, станет игрушкой
этих воздействий, будет ими осилено и погибнет.
Напротив, тот, кто, взяв за пример кормилицу и пестунью Вселенной, как мы
ее в свое время назвали, не дает своему телу оставаться праздным, но без
устали упражняет его и так или иначе заставляет расшевелиться, сообразно
природе поддерживает равновесие между внутренними и внешними движениями и
посредством умеренных толчков принуждает беспорядочно блуждающие но телу
состояния и частицы стройно располагаться в зависимости от взаимного
сродства, как мы об этом говорили раньше применительно ко Вселенной,- тот,
кто все это делает, не допустит враждебное соединиться с враждебным для
порождения в теле раздоров и недугов, но дружественное сочетает с
дружественным во имя собственного здоровья.
Что касается движений, наилучшее из них то, которое совершается [телом]
внутри себя и самим по себе, ибо оно более всего сродно движению мысли, а
также Вселенной; менее совершенно то, которое вызвано посторонней силой, но
хуже всего то, при котором тело покоится в бездействии, между тем как
посторонняя сила движет отдельные его части. Соответственно из всех видов
очищения и укрепления тела наиболее предпочтительна гимнастика; на втором
месте стоит колебательное движение при морских или иных поездках, если
только они не приносят усталости; а третье место занимает такой род
воздействий, который, правда, приносит пользу в случаях крайней
необходимости, но в остальное время, безусловно, неприемлем для разумного
человека: речь идет о врачебном очищении тела силой лекарств. Если только
недуг не представляет чрезвычайной опасности, не нужно дразнить его
лекарствами. Дело в том, что строение любого недуга некоторым образом
сходно с природой живого существа; между тем последняя устроена так, что
должна пройти определенную последовательность жизненных сроков, причем как
весь род в целом, так и каждое существо в отдельности имеет строго
положенный ему предел времени, которого и достигает, с если не вмешается
сила необходимости. Сами составляющие это существо треугольники при своем
соединении наделены способностью держаться только до назначенного срока и
не могут продлить свою жизнь долее.
Таким же образом устроены и недуги, и потому обрывать их течение прежде
положенного предела силой лекарств может лишь тот, кто хочет, чтобы из
легких расстройств проистекли тяжелые, а из немногих - бесчисленные.
Следовательно, лучше руководить недугом с помощью упорядоченного образа
жизни, насколько это позволяют нам обстоятельства, нежели дразнить его
лекарствами, делая тем самым беду закоренелой.
На этом мы кончим наши рассуждения о живом существе в целом и о частях его
тела, а равно и о том, как жить сообразно с рассудком, в одно и то же время
осуществляя руководство самим собой и оказывая себе послушание. Но что
касается того [начала], которому предстоит быть руководящим, то его
чрезвычайно важно наперед снабдить силой, дабы оно смогло наипрекраснейшим
и наилучшим образом осуществить свое руководительство.
Впрочем, обстоятельный разбор этого предмета сам по себе составил бы особую
задачу; если же коснуться дела лишь попутно, то имело бы смысл в связи с
предшествующим заметить вот что: как мы уже не раз повторяли, в нас обитают
три различных между собой вида души, каждый из которых имеет собственные
движения. В соответствии с этим мы должны сейчас совсем вкратце сказать,
что тот вид души, который пребывает в праздности и забрасывает присущие ему
движения, по необходимости оказывается слабейшим, а тот, который предается
упражнениям, становится сильнейшим; поэтому надо строго следить за тем,
чтобы движения их сохраняли должную соразмерность. Что касается главнейшего
вида нашей души, то ее должно мыслить себе как демона, приставленного к
каждому из нас богом; это тот вид, который, как мы говорили, обитает на
вершине нашего тела и устремляет нас от земли к родному небу как небесное,
а не земное порождение; и эти наши слова были совершенно справедливы, ибо
голову, являющую собою наш корень, божество простерло туда, где изначально
была рождена душа, а через это оно сообщило всему телу прямую осанку.
Правда, у того, кто погряз в вожделениях или тщеславии и самозабвенно им
служит, все мысли могут быть только смертными, и он не упустит случая,
чтобы стать, насколько это возможно, еще более смертным и приумножить в
себе смертное начало. Но если человек отдается любви к учению, стремится к
истинно разумному и упражняет соответствующую способность души
преимущественно перед всеми прочими, он, прикоснувшись к истине, обретает
бессмертные и божественные мысли, а значит, обладает бессмертием в такой
полноте, в какой его может вместить человеческая природа; поскольку же он
неизменно в себе самом пестует божественное начало и должным образом
ублажает сопутствующего ему демона, сам он не может не быть в высшей
степени блаженным.
Вообще говоря, есть только один способ пестовать что бы то ни было - нужно
доставлять этому именно то питание и то движение, которые ему подобают.
Между тем если есть движения, обнаруживающие сродство с божественным
началом внутри нас, то это мыслительные круговращения Вселенной; им и
должен следовать каждый из нас, дабы через усмотрение гармоний и
круговоротов мира исправить круговороты в собственной голове, нарушенные
уже при рождении, иначе говоря, добиться, чтобы созерцающее, как и требует
изначальная его природа, стало подобно созерцаемому, и таким образом
стяжать ту совершеннейшую жизнь, которую боги предложили нам как цель на
эти и будущие времена.
Вот мы, кажется, и покончили с той задачей, которую взяли на себя в самом
начале: довести рассказ о Вселенной до возникновения человека. Что касается
вопроса о том, как возникли прочие живые существа, его можно рассмотреть
вкратце, не вдаваясь без особой нужды в многословие, чтобы сохранить в этих
наших речах должную меру. Вот что скажем мы об этом: среди произошедших на
свет мужей были и такие, которые оказывались трусами или проводили свою
жизнь в неправде, и мы не отступим от правдоподобия, если предположим, что
они при следующем рождении сменили свою природу на женскую, между тем как
боги, воспользовавшись этим, Как раз тогда создали влекущий к соитию эрос и
образовали по одному одушевленному существу внутри наших и женских [тел],
построив каждое из них следующим образом. В том месте, где проток для
выпитой влаги, миновав легкие, подходит пониже почек к мочевому пузырю,
чтобы извергнуть оттуда под напором воздушного давления воспринятое, они
открыли вывод для спинного мозга, который непрерывно тянется от головы
через шею вдоль позвоночного столба и который мы ранее нарекли семенем.
Поскольку же мозг этот одушевлен, он, получив себе выход, не преминул
возжечь в области своего выхода животворную жажду излияний, породив таким
образом детородный эрос. Вот почему природа срамных частей мука строптива и
своевольна, словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом
непереносимого вожделения способна на все.
Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или
утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный
детородного вожделения; когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая
зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные
пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности и до
всевозможных недугов, пока наконец женское вожделение и мужской эрос не
сведут чету вместе и не снимут как бы урожай с деревьев, чтобы засеять
пашню утробы посевом живых существ, которые по малости своей пока невидимы
и бесформенны, однако затем обретают расчлененный вид, вскармливаются в
чреве матери до изрядной величины и после того выходят на свет, чем и
завершается рождение живого существа.
Итак, вот откуда пошли женщины и все, что принадлежит к женскому полу.
Растить на себе перья вместо волос и дать начало племени птиц пришлось
мужам незлобивым, однако легкомысленным, а именно таким, которые любили
умствовать о том, что находится над землей, но в простоте душевной
полагали, будто наивысшая достоверность в таких вопросах принадлежит
зрению. А вот племя сухопутных животных произошло из тех, кто был вовсе
чужд философии и не помышлял о небесном, поскольку утратил потребность в
присущих голове круговращениях и предоставил руководительство над собой тем
частям души, которые обитают в груди. За то, что они вели себя так, их
передние конечности и головы протянулись к сродной им земле и уперлись в
нее, а череп вытянулся или исказил свой облик каким-либо иным способом, в
зависимости от того насколько совершающиеся в черепе круговращения
сплющились под действием праздности. Вот причина, почему род их имеет по
четыре ноги или даже более того: чем неразумнее существо, тем щедрее бог
давал ему опоры, ибо его сильнее тянуло к земле. Те, которые были еще
неразумнее и всем телом прямо-таки распластывались по земле, уже не имели
нужды в ногах, и потому бог породил их безногими и пресмыкающимися.
Четвертый, или водный, род существ произошел от самых скудоумных неучен,
души которых были так нечисты из-за всевозможных заблуждений, что ваятелям
тел стало жалко для них даже чистого воздуха, и потому их отправили в
глубины - вдыхать мутную воду, позабыв о тонком и чистом воздушном дыхании.
Отсюда ведет начало порода рыб, устриц и вообще всех водяных животных,
глубинные жилища которых являют с собою возмездие за глубину их невежества.
Сообразно этому все живые существа и поныне перерождаются друг в друга,
меняя облик по мере убывания или возрастания своего ума или глупости.
Теперь мы скажем, что наше рассуждение пришло к концу. Ибо, восприняв в
себя смертные и бессмертные живые существа и пополнившись ими, наш космос
стал видимым живым существом, объемлющим все видимое, чувственным богом,
образом бога умопостигаемого, величайшим и наилучшим, прекраснейшим и
совершеннейшим, единородным небом.
Платон. Государство
Книга первая
Кефал. Ведь в старости возникает полнейший покой и освобождение от всех
этих вещей; ослабевает и прекращается власть влечений, и во всех отношениях
возникает такое самочувствие, как у Софокла, то есть чувство избавления от
многих неистовствующих владык. А огорчения по поводу этого, как и домашние
неприятности, имеют одну причину, Сократ, - не старость, а самый склад
человека. Кто вел жизнь упорядоченную и был добродушен, тому и старость лишь
в меру трудна. А кто не таков, тому, Сократ, и старость, и молодость в
тягость.
Сократ. Как поэты любят свои творения, а отцы - своих детей, так и
разбогатевшие люди заботливо относятся к деньгам - не только в меру
потребности, как другие люди, а так, словно это их произведение. Общаться с
такими людьми трудно: ничто не вызывает их одобрения, кроме богатства.
Кефал. ...Обладать состоянием - это, конечно, очень хорошо, но не для
всякого, а лишь для порядочного человека.
Сократ. Прекрасно сказано, Кефал, но вот что касается этой самой
справедливости: считать ли нам ее попросту честностью и отдачей взятого в
долг, или же одно и то же действие бывает подчас справедливым, а подчас и
несправедливым?
Полемарх. ...Это будет искусство приносить пользу друзьям, а врагам
причинять вред.
Сократ. Так что, и по-твоему, и по Гомеру, и по Симониду,
справедливость - это нечто воровское, однако направленное на пользу друзьям
и во вред врагам?
...Нужно ли теперь дополнить тем, что справедливо делать добро другу,
если он хороший человек, и зло - врагу, если он человек негодный? ...
Значит, справедливому человеку свойственно наносить вред некоторым
людям? ...
...И они, если им нанесен вред, теряют свои человеческие достоинства?
И те из людей, друг мой, кому нанесен вред, обязательно становятся
несправедливыми? ... А справедливые люди посредством справедливости могут
сдeлать кого-либо несправедливыми? Или вообще: могут ли хорошие люди с
помощью своих достоинств сделать других негодными?
Фрасимах. Справедливость, утверждаю я, это то, что пригодно
сильнейшему. ...
...В каждом государстве силу имеет тот, кто у власти. ...
Устанавливает же законы всякая власть в свою пользу: демократия -
демократические законы, тирания - тиранические, так же и в остальных
случаях. Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных - это
и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как
нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший
Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а
именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она - сила, вот и
выходит, если кто правильно рассуждает, что справедливость - везде одно и то
же: то, что пригодно для сильнейшего. -
Скажи-ка мне, Сократ, у тебя есть нянька? ... Да пусть твоя нянька не
забывает утирать тебе нос, ты ведь у нее не отличаешь овец от пастуха. ...
Потому что ты думаешь, будто пастухи или волопасы заботятся о благе овец или
волов, когда откармливают их и холят, и что делают они это с какой-то иной
целью, а не ради блага владельцев и своего собственного. Ты полагаешь, будто
и в государствах правители - те, которые по-настоящему правят, - относятся к
своим подданным как-то иначе, чем пастухи к овцам, и будто они днем и ночью
только и думают о чем-то ином, а не о том, откуда бы извлечь для себя
пользу. "Справедливое", "справедливость", "несправедливое",
"несправедливость" - ты так далек от всего этого, что даже не знаешь:
справедливость и справедливое - в сущности это чужое благо, это нечто,
устраивающее сильнейшего, правителя, а для подневольного исполнителя это
чистый вред, тогда как несправедливость - наоборот... Подданные осуществляют
то, что пригодно правителю, так как в его руках сила. Вследствие их
исполнительности он благоденствует, а сами они - ничуть.
Частичное нарушение справедливости, когда его обнаружат, наказывается и
покрывается величайшим позором. Такие частичные нарушители называются,
смотря по виду своих злодеяний, то святотарцами, то похитителями рабов, то
взломщиками, то грабителями, то ворами. Если же кто, мало того что лишит
граждан имущества, еще и самих их поработит, обратив в невольников, его
вместо этих позорных наименований называют преуспевающим и благоденствующим,
и не только его соотечественники, но и чужеземцы, именно потому, что знают:
такой человек сполна осуществил несправедливость. Ведь те, кто порицает
несправедливость, не порицают совершение несправедливых поступков, они
просто боятся за себя, как бы им самим не пострадать. Так вот, Сократ:
достаточно полная несправедливость сильнее справедливости, в ней больше
силы, свободы и властности, а справедливость, как я с самого начала и
говорил, - это то, что пригодно сильнейшему, несправедливость же
целесообразна и пригодна сама по себе.
Сократ. Если бы государство состояло из одних только хороших людей, все
бы, пожалуй, оспаривали друг у друга возможность устраниться от управления,
как теперь оспаривают власть. Отсюда стало бы ясно, что по существу
подлинный правитель имеет в виду не то, что пригодно ему, а то, что пригодно
подвластному, так что всякий понимающий это человек вместо того, чтобы
хлопотать о пользе другого, предпочел бы, чтобы другие позаботились о его
пользе. Я ни в коем случае не уступлю Фрасимаху, будто справедливость - это
то, что пригодно сильнейшему.
- Ну-ка, Фрасимах, отвечай нам с самого начала. Ты утверждаешь, что
совершенная несправедливость полезнее совершенной справедливости?
- Конечно, я это утверждаю, и уже сказал почему. И я говорю, что
несправедливость целесообразна, а справедливость - нет!
- Ну и что же тогда получается? ... Неужели, что справедливость
порочна?
- Нет, но она - весьма благородная тупость.
- Но называешь ли ты несправедливость злоумышленностью?
- Нет, это здравомыслие.
- Разве несправедливые кажутся тебе разумными и хорошими?
- По крайней мере те, кто способен довести несправедливость до
совершенства и в состоянии подчинить себе целые государства и народы. А ты,
вероятно, думал, что я говорю о тех, кто отрезает кошельки? Впрочем, и это
целесообразно, пока не будет обнаружено. Но о них не стоит упоминать; иное
дело то, о чем я сейчас говорил.
- Мне прекрасно известно, что ты этим хочешь сказать, но меня удивляет,
что несправедливость ты относишь к добродетели и мудрости, а справедливость
- к противоположному.
- Конечно, именно так.
- Это уж слишком резко, мой друг, и не всякий найдется, что тебе
сказать. Если бы ты утверждал, что несправедливость целесообразна, но при
этом, подобно другим, признал бы ее порочной и позорной, мы нашлись бы, что
сказать, согласно общепринятым взглядам. А теперь ясно, что ты станешь
утверждать, будто несправедливость - прекрасна и сильна...
...Признаешь ли ты, что государство может быть несправедливым и может
пытаться несправедливым образом поработить другие государства и держать их в
порабощении, причем многие государства бывают порабощены ими?
- А почему бы нет? Это в особенности может быть осуществлено самым
превосходным из государств, наиболее совершенным в своей несправедливости.
- Я понимаю, что таково твое утверждение. Но я вот как его
рассматриваю: государство, становясь сильнее другого государства,
приобретает свою мощь независимо от справедливости или обязательно в
сочетании с нею?
Хотя мы и говорим, что когда-то кое-что было совершено благодаря
энергичным совместным действиям тех, кто несправедлив, однако в этом случае
мы выражаемся не совсем верно. Ведь они не пощадили бы друг друга, будь они
вполне несправедливы, стало быть ясно, что было в них что-то и справедливое,
мешавшее им обижать друг друга так, как тех, против кого они шли.
Книга вторая
Главкон. Скажи-ка мне, представляется ли тебе благом то, что для нас
приемлемо не ради его последствий, но ценно само по себе? Вроде как,
например, радость или какие-нибудь безобидные удовольствия - они в
дальнейшем ни к чему, но они веселят человека.
- К какому же виду благ ты относишь справедливость?
- Я-то полагаю, что к самому прекрасному, который и сам по себе, и по
своим последствиям должен быть ценен человеку, если тот стремится к счастью.
- А большинство держится иного взгляда и относит ее к виду тягостному,
которому можно предаваться только за вознаграждение, ради уважения и славы,
сама же она по себе будто бы настолько трудна, что лучше ее избегать. -
Фрасимах, по-моему, слишком скоро поддался, словно змея, твоему
заговору, а я все еще не удовлетворен твоим доказательством как той, так и
другой стороны вопроса. Я желаю услышать, что же такое справедливость и
несправедливость и какое они имеют значение, когда сами по себе содержатся в
душе человека; а что касается вознаграждения и последствий, это мы оставим в
стороне.
Говорят, что творить несправедливость обычно бывает хорошо, а терпеть
ее - плохо. Однако, когда терпишь несправедливость,
...Закладка в соц.сетях
