Жанр: Философия
Собрание сочинений
...ритесняли?
Теэтет. Я вовсе этого не думаю; но они убеждают.
Сократ. А убеждать - не значит ли это, по-твоему, внушить мнение?
Теэтет. Как же иначе?
Сократ. Разве не бывает, что судьи, убежденные, что знать что-либо можно,
только если ты видел это сам, иначе же - нет, в то же время судят об этом
по слуху, получив истинное мнение, но без знания? При этом с убеждение их
правильно, если они справедливо судят.
Теэтет. Разумеется.
Сократ. По крайней мере, мой милый, если бы истинное мнение и знание были
одним и тем же, то без знания даже самый проницательный судья не вынес бы
правильного решения. На самом же деле, видимо, это разные вещи.
Теэтет. Сейчас я вспомнил, Сократ, то, что слышал от кого-то, но потом
забыл: он говорил, что знание - это истинное мнение с объяснением, а мнение
без объяснения находится за пределами знания. Что не имеет объяснения, то
непознаваемо - так он это называл, - а то, что его имеет, познаваемо.
Сократ. Ты прекрасно говоришь. Но скажи, как он различал это познаваемое и
непознаваемое - одно ли и то же слышали об этом ты и я.
Теэтет. Но я не знаю, восстановлю ли я это в памяти. Вот если бы говорил
кто-то другой, мне сдается, я мог бы следить за ним.
Сократ. Ну что же, слушай мой сон вместо своего. Мне сдается, я тоже слышал
от каких-то людей, что именно те первоначала, из которых состоим мы и все
прочее, не поддаются объяснению. Каждое из них само но себе можно только
назвать, но добавить к этому ничего нельзя - ни того, что оно есть, ни
того, что его нет. Ибо в таком случае ему приписывалось бы бытие или небытие,
а здесь нельзя привносить ничего, коль скоро высказываются только о
нем одном и к нему не подходит ни "само", ни "то", ни "каждое", ни "одно",
ни "это", ни многое другое в том же роде. Ведь все эти распространенные
слова, хотя и применяются ко всему, все же отличаются от того, к чему они
прилагаются. Если бы это первоначало можно было выразить и оно имело бы
свои внутренний смысл, его надо было бы выражать без посторонней помощи. На
самом же деле ни одно из этих начал невозможно объяснить, поскольку им дано
только называться, носить какое-то имя. А вот состоящие из этих первоначал
вещи и сами представляют собою некое переплетение, имена их, также
переплетаясь, образуют объяснение, сущность которого, как известно, в
сплетении имен. Таким образом, эти начала необъяснимы и непознаваемы, они
лишь ощутимы. Сложенное же познаваемо, выразимо и доступно истинному
мнению. Поэтому, если кто составляет себе истинное мнение о чем-то без
объяснения, его душа с владеет истиной, но по знанием этой вощи; ведь кто
не может дать или получить объяснение чего-то, тот этого не знает.
Получивший же объяснение может все это познать и в конце концов иметь это в
качестве знания. Так ли рассказывали тебе это сновидение или иначе?
Теэтет. В точности так.
Сократ. Значит, тебе нравится утверждение, что истинное мнение с
объяснением есть знание?
Те этот. Положительно нравится.
Сократ. В таком случае, Теэтет, мы в этот день и час завладели тем, в
поисках чего толпы мудрецов давно состарились, прежде чем это найти?
Теэтет. По-моему, Сократ, то, что мы высказали, прекрасно.
Сократ. Похоже, что это так. Ибо какое может быть знание без объяснения и
правильного мнения? Впрочем, кое-что в сказанном мне не правится.
Теэтет. Что именно?
Сократ. То, что с виду сказано наиболее складно: о что-де начала
непознаваемы, а род сложенного познаваем.
Теэтет. Разве это неправильно?
Сократ. Это еще нужно узнать. А заложниками того, что мы сказали, будут у
нас примеры, которыми пользовался тот, кто все это говорил.
Теэтет. Какие же?
Сократ. Буквы и слоги письма. Или, по-твоему, не их имел в виду говоривший
то, о чем мы толкуем?
Теэтет. Нет, именно их.
Сократ. Давай-ка проверим их снова, более того, проверим самих себя - так
или но так мы обучились грамоте. Прежде всего: слоги поддаются объяснению,
а буквы необъяснимы?
Теэтет. Пожалуй, да.
Сократ. Вот и мне так кажется. Поэтому, если кто то спросит о первом слоге
"Сократ", вот так: "Теэтет, скажи, что такое ёСо"?", что ты ответишь?
Теэтет. Что это сигма и омега.
Сократ. Это и есть твое объяснение слога?
Теэтет. Да, именно.
Сократ. Тогда дай такое же объяснение сигмы,
Теэтет. Но разве можно назвать начала начал? Ведь сигма, Сократ, совсем
безгласная, это какой-то шум, род свиста в гортани. Л вот бета в свою
очередь - это и не звук, и не шум, да и большинство букв тоже. Поэтому
очень хорошо сказано, что они необъяснимы. Из них только семь наиболее
отчетливых имеют звучание - смысл же имеет одна.
Сократ. Что же, мой друг, здесь мы достигли относительно знания ясности.
Теэтет. По-видимому.
Сократ. Итак, мы правильно указали, что буква с непознаваема, а слог -
познаваем?
Теэтет. По крайней мере, похоже на то.
Сократ. А скажи, за слог мы принимаем две буквы или когда их больше двух,
то все? Или же одну какую-то идею, возникающую при их сложении?
Теэтет. Мне кажется, все вместе.
Сократ. Взгляни же на эти две: сигму и омегу. Обе составляют первый слог
моего имени. Разве не это знает тот, кто знает этот слог?
Теэтет. Как же иначе?
Сократ. Значит, он знает сигму и омегу?
Теэтет. Да.
Сократ. Как же так? Каждую из двух он но знает и, но зная ни одной, вдруг
узнает обе?
Теэтет. Но это совсем не имеет смысла, Сократ.
Сократ. Но если необходимо узнать каждую из двух, коль скоро кто-то
собирается узнать обе, то необходимо предварительно узнать все буквы, чтобы
потом узнать слог, и, таким образом, наше великолепное рас суждение
ускользает из рук.
Теэтет. И совсем неожиданно.
Сократ. Значит, плохо мы его стерегли. Ведь, показать. Если слог не то же,
что буквы, то и эти буквы неизбежно не будут его частями, иначе он был бы
тождествен своим буквам и познаваем в той же степени, что они?
Теэтет. Так.
Сократ. Значит, во избежание этого мы считали его отличным от них?
Теэтет. Да.
Сократ. Что же? Если буквы - не части слога, то можешь ли ты указать
какие-то другие части слога, которые не были бы буквами?
Теэтет. Никоим образом, Сократ. Если уж признавать какие-то части слога, то
смешно, отбросив одни начала, отправляться в поиски за другими.
Сократ. Разумеется, Теэтет. Согласно этому нашему рассуждению, слог,
видимо, есть какая-то единая, не имеющая частей идея.
Теэтет. Видимо.
Сократ. Помнишь, мой друг, как немного раньше мы одобрили и приняли
положение, что первоначала, из которых состоит все прочее, необъяснимы,
поскольку каждое из них само по себе частей не имеет, и неправильно было бы
прилагать к нему слова "есть" или "это", как отличные от него и ему чуждые?
Именно эта причина и делает их необъяснимыми и непознаваемыми.
Теэтет. Помню. (|
Сократ. И есть ли здесь другая какая-нибудь причина, кроме той, что эти
первоначала просты и неделимы? Я, по крайней мере, не вижу другой причины.
Теэтет. Кажется, другой и нет.
Сократ. Так не относится ли и слог к тому же виду, коль скоро он не имеет
частей и есть единая идея?
Теэтет. Безусловно, относится.
Сократ. Значит, если слог есть совокупность букв и представляет собой нечто
целое, буквы же - его части, то одинаково познаваемы и выразимы будут и
слоги и буквы, коль скоро совокупность частей оказалась тождественной
целому.
Теэтет. Да, именно.
Сократ. Если же слог един и неделим, то одинаково неопределимы и
непознаваемы будут слог и буква. Ибо одна и та же причина приведет к
одинаковому результату.
Теэтет. Ничего не могу возразить.
Сократ. Следовательно, мы не согласились бы, если бы кто-нибудь утверждал,
что слог познаваем и выразим, а буква - наоборот?
Теэтет. Нет, если мы будем верны нашему рассуждению.
Сократ. А с другой стороны? Не примешь ли ты скорее противоположное
утверждение, правоту которого ты мог осознать, обучаясь грамоте?
Теэтет. Какое именно?
Сократ. Ведь, обучаясь, ты только и делал, что старался различить каждую
букву самое по себе на взгляд и на слух, чтобы при чтении и письме тебя не
затрудняло их расположение?
Теэтет. Ты говоришь сущую правду.
Сократ. А в совершенстве обучиться у кифариста разве не значило для тебя
уметь следить за каждым звуком и определять, от какой струны он исходит? А
что звуки - буквы музыки, это всякий согласится повторить. ;
Теэтет. Не иначе.
Сократ. И если бы на основании постигнутых нами букв и слогов нужно было
судить о прочих, то мы сказали бы, что род букв дает гораздо более ясное
познание и более основательное, чем слоги, и позволяет достичь совершенства
в любом виде учения. И если бы кто-то утверждал, что слог познаваем, а
буква по своей природе непознаваема, то мы подумали бы, что он
волей-неволей впадает в детство.
Теэтет. Несомненно.
Сократ. Здесь, мне кажется, можно было бы при- с вести и другие
доказательства. Но как бы нам не забыть об исходном утверждении.
Рассмотрим, что это, собственно, значит: объяснение вместе с истинным
мнением оказывается совершенным знанием.
Теэтет. Это следует рассмотреть.
Сократ. Скажи, что можно было бы подразумевать под объяснением? Сдается
мне, что речь идет об одном из трех.
Теэтет. Из каких же трех?
Сократ. Первое, пожалуй, вот что: [объяснять- значит] выражать свою мысль
звуками с помощью глаголов и имен, причем мнение как в зеркале или в воде
отражается в потоке, изливающемся из уст. Или объяснение представляется
тебе иначе?
Теэтет. Мне - так. По крайней мере, про действующего так мы говорим: он
объясняет.
Сократ. Значит, всякий может "то делать быстрее или медленнее - показывать,
что од мнит по поводу каждой вещи, коль скоро он не глух не нем от
рождения. Таким образом, сколько людей имеет правильное мнение, все они
обнаруживают это посредством объяснения, и ни у кого еще правильное мнение
не возникло помимо знания.
Теэтет. Ты прав.
Сократ. Не будем же легкомысленно осуждать того, кто предложил
рассматривать знание так, как мы теперь это делаем, за то, что он будто бы
ничего не сказал. Ведь может статься, он имел в виду совсем не это, но то,
что на вопрос о каждой вещи можно дать ответ при помощи начал.
Теэтет. Что ты имеешь в виду, Сократ?
Сократ. Например, Гесиод говорит, что в повозке сто деревянных частей. Я не
в состоянии их назвать, да и ты, я думаю, тоже. Но достаточно и того, если
на вопрос, что такое повозка, мы сможем назвать колеса, оси, кузов,
поручни, ярмо.
Теэтет. Вполне достаточно.
Сократ. А может быть, он нашел бы нас смешными, если бы на вопрос о твоем
имени мы стали выговаривать его по складам и, хотя мы имеем о нем верное
представление и произношение, сочли бы себя знатоками грамматики,
располагающими грамматически точным объяснением имени Теэтета. Ведь нельзя
говорить о чем-либо со знанием дела, прежде чем не определишь каждую вещь
при помощи начал, имея при этом истинное мнение, как это было уже сказано
раньше.
Теэтет. Да, это было сказано.
Сократ. Так и о повозке мы имеем правильное мнение, но лишь тот, кто
способен уяснить ее сущность с помощью ста частей, присоединивши [к мнению]
и это умение, присоединяет к истинному мнению объяснение и вместо имеющего
мнение становится искусным знатоком сущности повозки, определив целое с
помощью начал.
Теэтет. И ты находишь это благом, Сократ?
Сократ. Только если и ты так находишь, мой друг, и если ты допускаешь, что
описание каждой вещи с помощью начал [букв] и есть ее объяснение, а
описание по слогам или еще большими частями - отсутствие такового. Но
подтверди это, чтобы мы вместе подвергли это рассмотрению.
Теэтет. Я охотно это допускаю.
Сократ. Считаешь ли ты кого-либо знатоком чего-то, если он одно и то же
относит то к одному, то к другому или если об одном и том же он имеет то
одно, то другое мнение?
Теэтет. Клянусь Зевсом, я - нет.
Сократ. А не припоминаешь ли ты, с чего ты и другие начинали изучение букв?
Теэтет. Ты имеешь в виду, что к одному и тому же слогу мы относили то одну,
то другую букву или одну и ту же букву ставили то в подобающий, а то и в
иной слог?
Сократ. Я имею в виду это.
Теэтет. Нет, клянусь Зевсом, я этого не забыл и не считаю знатоками тех,
кто так поступает.
Сократ. Но что же? Если в одно и то же время кто-нибудь, письменно
изображая имя "Теэтет" подумает, что следует написать тету (в) и эпсилон
(е), и так и напишет, а с другой стороны, принимаясь писать имя "Феодор",
напишет тау (Т) и эпсилон (е), подумав, что так и следует, скажем ли мы,
что он знает первый слог ваших имен?
Теэтет. Но мы только что согласились, что поступающий так не знаток.
Сократ. А что мешает ему так же поступить со вторым и с третьим и с
четвертым слогом?
Теэтет. Ничто.
Сократ. Значит, у него бывает правильное мнение в соединении с побуквенным
описанием, когда он пишет имя Теэтет по порядку?
Теэтет. Ясно же.
Сократ. Значит, еще не будучи знатоком, он уже имеет правильное мнение, как
мы говорим.
Теэтет. Да.
Сократ. И вместе с правильным мнением он имеет объяснение, поскольку он
применял побуквенное описание, а этот путь мы и назвали объяснением.
Теэтет. Правда.
Сократ. Выходит, бывает правильное мнение с объяснением, которое нельзя
назвать знанием.
Теэтет. Боюсь, что да.
Сократ. Как видно, мы обогатились еще одним сном, считая, что располагаем
наиболее истинным объяснением знания. Или не будем винить себя раньше
времени? Может быть, его нужно определять не так, а с помощью третьего
способа: ведь мы говорили, что только один из трех способов имел в виду
тот, кто определил знание как правильное мнение с объяснением.
Теэтет. Ты прав. Действительно, один способ еще остался. Первый был как бы
изображением мысли в звуке, второй - недавно разобранный способ перехода от
начал к целому, а что же третье? Как ты скажешь?
Сократ. Как сказали бы многие: [объяснять] - значит иметь какой-либо знак,
по которому искомую вещь можно было бы отличить от всего остального.
Теэтет. Можешь ты мне дать пример [объяснения] какой-либо вещи?
Сократ. Например, если угодно, о Солнце достаточно будет, по-моему,
сказать, что оно самое яркое из всего, что движется в небе вокруг Земли.
Теэтет. Разумеется.
Сократ. Подумай же, ради чего это сказано. Не о том ли мы только что
толковали, что, если подметить отличительный признак отдельной вещи - чем
она отличается от прочих вещей, - тем самым, как говорят некоторые, можно
найти объяснение этой вещи? А пока ты касаешься только общего, у тебя будет
объяснение лишь того, что обще вещам.
Теэтет. Понимаю. И мне кажется, что прекрасно назвать это объяснением.
Сократ. Кто соединяет с правильным мнением отличительный признак вещи, тот
и окажется знатоком того, о чем он прежде имел лишь мнение.
Теэтет. Так мы и скажем.
Сократ. И вот теперь, когда я оказался уже совсем близко, словно перед
картиной того, о чем я толковал, я не понимаю ни капли. А издали мне
казалось, будто я рассуждал не без толку.
Теэтет. В чем же дело? я"
Сократ. Скажу, если смогу. Если я имею правильное мнение о тебе, то,
присоединив к нему еще касающееся тебя объяснение, я узнаю тебя, если же
нет - останусь с одним только мнением.
Теэтет. Да.
Сократ. Объяснение же было истолкованием твоего отличительного признака?
Теэтет. Так.
Сократ. Когда же я всего лишь имел мнение, я не схватывал мыслью ничего из
того, чем ты отличаешься от других? 272
Теэтет. Видимо, нет.
Сократ. Значит, я мыслил что-то общее, что тебе присуще ничуть не больше,
чем кому-то другому?
Теэтет. Безусловно.
Сократ. Так скажи, ради Зевса, чем же больше в таком случае я имел мнение о
тебе, нежели о ком-то другом? Предположи, что я мыслил, что существует вот
этот Теэтет, который есть человек, с носом, глазами, ртом и прочими членами
тела. Разве такая мысль заставила бы меня мыслить Теэтета скорее, чем
Феодора или - по пословице - последнего из мисийцов?
Теэтет. А как же быть?
Сократ. Но если я мыслю не только имеющего нос и глаза, но курносого и с
глазами навыкате, то больше ли я мыслю тебя, нежели себя самого и всех в
таком же роде?
Теэтет. Ничуть.
Сократ. И не прежде, думаю я, составится у меня мнение о Теэтете, чем когда
эта твоя курносость даст мне какой-то отличительный признак в сравнении с
любой другой, какую я видел, курносостью, и так же обстоит со всеми
остальными твоими членами: если я завтра тебя встречу, этот отличительный
признак напомнит мне тебя и внушит мне правильное о тебе мнение.
Теэтет. Ты совершенно прав.
Сократ. Значит, правильное мнение о каждой вещи касается и отличительного
признака?
Теэтет. Очевидно.
Сократ. Тогда что бы еще могло значить это присоединение объяснения к
правильному мнению? Ведь крайне смешным оказывается наставление,
предписывающее примыслить, чем что-то отличается от прочего.
Теэтет. Почему?
Сократ. Потому что оно наказывает нам составить себе правильное мнение [о
вещах],- чем они отличаются от других вещей, в то время как мы уже имеем
правильное мнение о них на основе отличия их от других. И сколько бы мы ни
толкли подобным образом воду в ступе, это ничего не даст нам для этого
наставления, которое справедливее назвать приказом слепого, ибо наказывать
присоединить то, чем мы уже обладаем, чтобы постигнуть то, о чем мы имеем
мнение, - это воистину ослепление.
Теэтет. Скажи, к чему же сводились эти твои вопросы?
Платон - Тимей
ПЛАТОН
ТИМЕЙ
OCR: К. Дрязгунов
Сократ, Тимей, Критий, Гермократ
Сократ. Один, два, три - а где же четвертый из тех, что вчера были нашими
гостями, любезный Тимей, а сегодня взялись нам устраивать трапезу?
Тимей. С ним приключилась, Сократ, какая-то хворь, уж по доброй воле он ни
за что не отказался бы от нашей беседы.
Сократ. Если так, не на тебя ли и вот на них ложится долг восполнить и его
долю?
Тимей. О, разумеется, и мы сделаем все, что в наших силах! После того как
вчера ты как подобает исполнил по отношению к нам долг гостеприимства, с
нашей стороны было бы просто нечестно не приложить усердия, чтобы отплатить
тебе тем же.
Сократ. Так. Но помните ли вы, сколько предметов и какие именно я предложил
вам для рассуждения?
Тимей. Кое-что помним, а если что и забыли, ты здесь, чтобы напомнить нам;
а еще лучше, если это тебя не затруднит, повтори вкратце все с самого
начала, чтобы оно тверже укрепилось у нас в памяти.
Сократ. Будь по-твоему! Если я но ошибаюсь, главным предметом моих
рассуждений вчера было государственное устройство - каким должно оно быть и
каких граждан требует для своего совершенства.
Тимей. Так, Сократ; и описанное тобой государство всем нам очень по сердцу.
Сократ. Не правда ли, мы начали с того, что отделили искусство землепашцев
и прочие ремесла от сословия, предназначенного защищать государство на
войне?
Тимей. Да.
Сократ. И, определив, что каждый будет иметь сообразно своей природе
подходящий лишь ему род занятий и лишь одно искусство, мы решили: те, кому
придется сражаться за всех, не должны быть никем иным, как только стражами
города против любой обиды, чинимой извне или изнутри; им должно кротко
творить справедливость по отношению к своим подчиненным, их друзьям по
природе, но быть суровыми в битве против любого, кто поведет себя как враг.
Тимей. Совершенно верно.
Сократ. Притом мы рассудили, что по природе душа этих стражей должна быть и
пылкой, и в то же время по преимуществу философической, чтобы они могли в
надлежащую меру вести себя и кротко, и сурово по отношению к тем и другим.
Тимей. Да.
Сократ. А как быть с воспитанием? Их нужно упражнять в гимнастических,
мусических и прочих науках, которые им приличествуют, но правда ли?
Тимей. Еще бы!
Сократ. А еще мы говорили, что, когда они пройдут все эти упражнения, они
не должны считать своей собственностью ни золота, ни серебра, ни чего-либо
иного. Вместо этого они будут получать от тех, кого они охраняют,Тимей. Именно так и было сказано.
Сократ. Речь зашла и о женщинах, и мы решили, что их природные задатки
следует развивать примерно так же, как и природные задатки мужчин, и что
они должны делить все мужские занятия как на войне, так и в прочем
житейском обиходе.
Тимей. Да, так было решено.
Сократ. А как с произведением потомства? Это уж, наверно, хорошо
запомнилось по своей необычности. Но правда ли, речь шла о том, что все
относящееся к браку и деторождению должно быть общим, и мы хотели добиться
того, чтобы никто и никогда не мог знать, какой младенец родился именно от
него, но каждый почитал бы каждого родным себе: тех, кто родился недалеко
по времени от него самого,- за братьев и сестер, а старших и младших
соответственно либо за родителей и родителей родителей, либо же за детей и
внуков?
Тимей. Да, это в самом деле легко запомнить, как ты говоришь.
Сократ. Затем мы сказали, как ты, может быть, помнишь, что ради обеспечения
возможно лучшего потомства на должностных лиц обоего пола возлагается
обязанность устраивать браки посредством хитрости со жребием, так, чтобы
лучшие и худшие сочетались бы с равными себе и в то же время никто не
испытывал бы неудовольствия, но все полагали бы, что этим распорядилась
судьба
Тимей. Да, я припоминаю.
Сократ. Далее, дети лучших родителей подлежат воспитанию, а дети худших
должны быть тайно отданы в другие сословия; когда же они войдут в возраст,
правителям надлежит следить и за теми, и за другими и достойных возвращать
на прежнее место, а недостойных отправлять на место тех, кто возвращен. Не
так ли? Тимей. Да.
Сократ. Что же, любезный Тимей, удалось нам вкратце восстановить ход наших
вчерашних рассуждений, или мы что-нибудь упустили?
Тимей. Да нет, Сократ, ты перечислил все, о чем мы говорили.
Сократ. Тогда послушайте, какое чувство вызывает у меня наш набросок
государственного устройства. Это чувство похоже на то, что испытываешь,
увидев каких-нибудь благородных, красивых зверей, изображенных на картине,
а то и живых, но неподвижных: непременно захочется поглядеть, каковы они в
движении и как они при борьбе выявляют те силы, о которых с позволяет
догадываться склад их тел. В точности то же самое испытываю я относительно
изображенного нами государства: мне было бы приятно послушать описание
того, как это государство ведет себя в борьбе с другими государствами, как
оно достойным его образом вступает в войну, как в ходе войны его граждане
совершают то, что им подобает, сообразно своему обучению и воспитанию, будь
то на поле брани или в переговорах с каждым из других государств.
Так вот, Критий и Гермократ, мне ясно, что сам я не справлюсь с задачей
прочесть подобающее похвальное слово мужам и государству. И в моей
неспособности нет ничего странного: мне кажется, что этого не могут и
поэты, будь то древние или новейшие. Не то чтобы я хотел обидеть род
поэтов, но ведь всякому ясно, что племя подражателей легче и лучше всего
будет воссоздавать то, к чему каждый из них привык с ранних лет, а то, что
лежит за пределом привычного, для них еще труднее хорошо воссоздать в речи,
нежели на деле.
Что касается рода софистов, я, разумеется, всегда считал его весьма
искушенным в составлении разнообразных речей и в других прекрасных вещах,
но из-за того, что эти софисты привыкли странствовать из города в город и
нигде не заводят собственного дома, у меня есть подозрение, что им не под
силу те дела и слова, которые свершили и сказали бы в обстоятельствах
войны, сражений или переговоров как философы, так и государственные люди.
Итак, остается только род людей вашего склада, по природе и по воспитанию
равно причастный философским и государственным занятиям. Вот перед нами
Тимей: будучи гражданином государства со столь прекрасными законами, как
Локры Италийские, и не уступая никому из тамошних уроженцев по богатству и
родовитости, он достиг высших должностей и почестей, какие только может
предложить ему город, но в то же время поднялся, как мне кажется, и на
самую вершину философии. Что касается Крития, то уж о нем-то все в Афинах
знают, что он не невежда ни в одном из обсуждаемых нами предметов.
Наконец, Гермократ, по множеству достоверных свидетельств, подготовлен ко
всем этим рассуждениям и природой, и выучкой. Потому-то и я вчера по зрелом
размышлении охотно согласился, вняв вашей просьбе, изложить свои мысли о
государственном устройстве, ибо знал, что, если только вы согласитесь
продолжать, никто лучше вас этого не сделает; вы так способны представить
паше государство вовлеченным в достойную его войну и действующим сообразно
своим свойствам, как никто из ныне живущих людей. Сказав все, что от меня
требовалось, я в свою очередь обратил к вам то требование, о котором сейчас
вам напоминаю. Посовещавшись между собой, вы согласились отдарить меня
словесным угощением сегодня; и сейчас я, как видите, приготовился к нему и
с нетерпением его ожидаю.
Гермократ. Конечно же, Сократ, как сказал наш Тимей, у нас не будет
недостатка в усердии, да мы и не нашли бы никакого себе извинения, если бы
отказались. Ведь и вчера, едва только мы вошли к Критию, в тот покой для
гостей, где и сейчас проводим время, и даже на пути туда, мы рассуждали об
этом самом предмете. Критий тогда еще сообщил нам одно сказание, слышанное
им в давнее время. Расскажи-ка его теперь и Сократу, чтобы он помог нам
решить, соответствует ли оно возложенной на нас задаче или не
соответствует.
Критий. Так и надо будет сделать, если согласится Тимей, третий соучастник
беседы.
Тимей. Конечно, я согласен.
Критий. Послушай же, Сократ, сказание хоть и весьма странное, но,
безусловно, правдивое, как засвидетельствовал некогда Солон, мудрейший из
семи мудрецов . Он был родственником и большим другом прадеда нашего
Дропида, о чем сам неоднократно упоминает в своих стихотворениях; и он
говорил деду нашему Критию - а старик в свою очередь повторял это нам,- что
нашим городом в древности были свершены великие и достойные удивления дела,
которые были потом забыты по причине бега времени и гибели людей;
величайшее из них то, которое сейчас нам будет кстати припомнить, чтобы
...Закладка в соц.сетях
