Жанр: Философия
Собрание сочинений
...стве
и среди прочих греков, так что, если бы добродетели можно было обучить, он
позаботился бы найти кого-нибудь среди наших земляков или чужеземцев, кто
сделал бы его сыновей доблестными, раз уж ему самому попечение о делах
государства не оставляло досуга. Вот и получается, милый мой Анит, что
добродетели научить нельзя.
Анит. По-моему, слишком легко поносишь ты людей, Сократ. Если хочешь меня
послушаться, я бы советовал тебе поостеречься. Может быть, в другом городе
тоже легче делать людям зло, чем добро, а здесь и подавно. Впрочем, я
думаю, ты и сам это знаешь.
Сократ. Мне кажется, Менон, что Анит рассердился. Да я и не удивляюсь: он,
во-первых, считает, что я порочу всех этих людей, а во-вторых, полагает,
что и сам относится к их числу. Однако если он узнает, что значит порочить
людей, то перестанет сердиться (пока он этого еще не знает). А ты мне
скажи, ведь и у вас есть достойные люди?
Менон. Есть, конечно.
Сократ. Так что же, станут они по своему желанию учителями юношей,
согласятся ли признать себя учителями, а добродетель — доступной изучению?
Менон. Нет, клянусь Зевсом, Сократ! Иногда ты услышишь от них, что
добродетели можно научить, иногда — что нельзя.
Сократ. И мы признаем их учителями, если они даже в этом не согласны друг с
другом?
Менон. По-моему, Сократ, не признаем.
Сократ. Так как же? Уж не софисты ли, по-твоему, учители добродетели --
только потому, что единственные из всех объявляют себя таковыми?
Менон. Вот за то, Сократ, я и люблю больше всего Горгия, что от него
никогда не услышишь таких обещаний: он ведь и сам смеется, когда слышит,
как другие это обещают. Он думает, что следует делать человека искусным в
речах.
Сократ. Значит, по-твоему, и софисты не учители?
Менон. Не могу тебе сказать, Сократ. Тут со мной
то же самое, что с остальными: иногда мне кажется, что да, иногда — нет.
Сократ. А ты знаешь, что не только тебе и другим государственным людям
иногда кажется, что добродетели можно научиться, иногда — что нельзя, но и
у а поэта Феогнида ты найдешь то же самое?
Менон. В каких стихах?
Сократ. В элегиях, там, где у него сказано:
С этими пищу дели и питье, и сиди только с ними,
И одобренья ищи тех, кто душою велик,
От благородных и сам благородные вещи узнаешь,
С злыми погубишь и тот разум, что есть у тебя.
Видишь, здесь он говорит о добродетели так, будто ей можно научиться.
Менон. Это ясно.
Сократ. А в другом месте он говорит примерно так:
Если б умели мы разум создать и вложить в человека,
то, считает он,
Много бы выпало им очень великих наград --
тем, кто сумел бы это сделать.
И дальше:
...То у хороших отцов злых не бывало б детей:
Речи разумные их убеждала б; однако на деле,
Как ни учи, из дурных добрых людей не создашь.
Понимаешь, здесь он сам — и о том же самом — говорит совсем наоборот.
Менон. И это ясно.
Сократ. Что ж, можешь ты назвать какое-нибудь другое дело, в котором тех,
кто именует себя учителями, не только не признавали бы за учителей, но и
считали бы негодными и невеждами именно в том, чему они берутся обучать, те
же, кого признают людьми достойными, иногда говорили бы, что этому делу
можно научить, иногда — что нельзя? Разве тех, кто сами в чем-нибудь
путаются, ты назовешь настоящими учителями этого дела?
Менон. Ни за что, клянусь Зевсом.
Сократ. Ну а если ни софисты, ни достойные люди не будут учителями этого
дела, не ясно ли, что и все остальные тоже не будут?
Менон. По-моему, так.
Сократ. А раз нет учителей, то нет и учеников?
Менон. Я думаю, так оно и есть, как ты говоришь.
Сократ. Но разве мы с тобой не согласились, что, раз нет ни учителей
какого-то дела, ни учеников, значит, ему нельзя научиться?
Менон. Да, так мы и говорили.
Сократ. Выходит, что нигде нет учителей добродетели?
Менон. Да.
Сократ. А раз нет учителей, то нет и учеников?
Менон. Конечно.
Сократ. Значит, добродетели нельзя научиться?
Менон. Кажется, нельзя, если только мы правильно вели исследование. Так что
я удивляюсь, Сократ, откуда берутся хорошие люди и каким образом могли они
стать такими?
Сократ. Видно, Менон, и я и ты — оба мы люди никудышные, и мало чему
научил тебя Горгий, а меня — Продик. Прежде всего нам надо взглянуть на
самих себя и поискать, кто бы мог каким-нибудь способом сделать нас лучше.
Я, когда говорю так, имею в виду наше исследование: ведь мы самым
смехотворным образом упустили, что люди поступают хорошо и правильно,
руководствуясь не только приобретенными знаниями; а без этого нам не
удастся, пожалуй, узнать, каким образом они становятся хорошими.
Менон. Что ты имеешь в виду, Сократ?
Сократ. А вот что. Хорошие люди должны непременно приносить пользу, иначе и
быть не может — это мы с тобой установили верно, не так ли?
Менон. Да.
Сократ. А что приносить пользу они будут в том случае, если станут
правильно вести наши дела,-- это мы тоже твердо установили?
Менон. Конечно.
Сократ. Но вот что нельзя правильно вести их, не будучи разумным, мы,
видно, установили неверно.
Менон. Что же, по-твоему, значит "правильно"?
Сократ. А вот что. Если кто-нибудь, зная дорогу в Ларису или куда угодно
еще, пойдет сам и поведет других, то ведь он поведет их хорошо и правильно,
не так ли?
Менон. Разумеется.
Сократ. А если кто-нибудь правильно предполагает, где эта дорога, но
никогда не ходил по ней и не знает ее, то разве не сможет и он правильно
повести других?
Менон. Сможет, конечно.
Сократ. Значит, поскольку у него есть о чем-нибудь правильное мнение — а
не знание, как у другого,-- он, догадываясь об истине, но не познав ее
разумом, будет вести других не хуже, чем тот, кто ее познал.
Менон. Ничуть не хуже, Сократ.
Сократ. Выходит, истинное мнение ведет нас к правильным действиям ничуть не
хуже, чем разум. Это-то мы сейчас и упустили из виду, когда рассуждали о
добродетели, какова она, и говорили, что разум с один ведет к правильным
действиям: ведь к этому ведет и истинное мнение.
Менон. Наверное, так.
Сократ. Значит, правильное мнение приносит не меньше пользы, чем знание.
Менон. Но не вполне, Сократ: обладающий знанием всегда попадет в цель, а
обладающий правильным мнением когда попадет, а когда и промахнется.
Сократ. Что ты говоришь? Разве тот, чье мнение всегда верно, не всегда
попадает в цель, пока его мнения правильны?
Менон. Это, без сомнения, так, Сократ. Вот я и удивляюсь, почему же, если
это так, знание ценится куда выше правильного мнения и почему знание — это
одно, а мнение — совсем другое,
Сократ. Ты сам знаешь, почему удивляешься, или мне сказать?
Менон. Скажи лучше ты.
Сократ. Да ведь ты никогда не обращал внимания на Дедаловы статуи, впрочем,
может быть, у вас их и нет.
Менон. К чему ты это говоришь?
Сократ. К тому, что и они, когда не связаны, убегают прочь, а когда
связаны, стоят на месте.
Менон. Ну и что же?
Сократ. А то, что владеть этими творениями, если они развязаны, мало проку,
как и владеть человеком, склонным к побегам: все равно они на месте не
останутся. А вот иметь их, если они связаны, весьма ценно: уж очень хороши
эти изваяния. К чему я это говорю? Я имею в виду истинные мнения: они тоже,
пока остаются при нас, вещь очень неплохая и делают немало добра; но только
они не хотят долго при нас оставаться, они улетучиваются из души человека и
потому не так ценны, пока он их не свяжет суждением о причинах. А оно и
есть, друг мой Менон, припоминание, как мы с тобой недавно установили.
Будучи связанными, мнения становятся, во-первых, знаниями и, во-вторых,
устойчивыми. Поэтому-то знание ценнее правильного мнения и отличается от
правильного мнения тем, что оно связано.
Менон. Клянусь Зевсом, Сократ, похоже, что это так.
Сократ. Да я и сам говорю это, не то чтобы зная, а скорее предполагая и
пользуясь уподоблением. Но вот что правильное мнение и знание — вещи
разные, я, кажется, берусь утверждать без всяких уподоблений; ведь если я о
чем скажу, что знаю это — а сказал бы я так не о многом, — то уж это я
причислю к вещам, которые я действительно знаю.
Менон. И будешь прав, Сократ.
Сократ. Ну а разве неверно, что истинное мнение, если им руководствоваться,
выполняя любое дело, поможет ничуть не хуже знания?
Менон. Нет, тут ты тоже, как видно, говоришь правду.
Сократ. И правильное мнение ничуть не хуже знания и не менее полезно в
делах, и человек, обладающий правильным мнением, ничуть не хуже обладающего
знанием?
Менон. Так оно и есть.
Сократ. А мы установили, что хороший человек приносит нам пользу. Менон. Ну
да.
Сократ. Но так как не только благодаря знанию хорошие люди бывают хорошими
и приносят пользу государству, но и благодаря правильному мнению, и так как
ни то ни другое — ни знание, ни правильное мнение — не дается людям от
природы и не приобретается... Или, по-твоему, одно из них дается от природы?
Менон. Нет, нет.
Сократ. Если не от природы, то и хорошие люди хороши не от природы. Менон.
Конечно.
Сократ. А раз не от природы, то мы потом стали исследовать, можно ли этому
научиться.
Менон. Ну да.
Сократ. И не показалось ли нам, что можно, если добродетель — это разум?
Менон. Показалось.
Сократ. И наоборот, что добродетель — это разум, если ей можно научиться?
Менон. Так и было.
Сократ. И если бы были учители добродетели, ей можно было бы научиться, а
коли их нет, то нельзя?
Менон. Именно так.
Сократ. Но мы установили, что учителей добродетели нет.
Менон. Да, это верно.
Сократ. И установили, что ей нельзя научиться и что она вовсе не разум.
Менон. Конечно.
Сократ. Но все же согласились, что добродетель — вещь хорошая.
Менон. Согласились.
Сократ. А хорошо и полезно то, что правильно руководит нами?
Менон. Конечно.
Сократ. Но есть только две вещи, которые правильно руководят нами,--
истинное мнение и знание: человек, обладающий тем и другим, руководствуется
правильно. Если что происходит по счастливой случайности — тем руководит
не человек; если же сам человек приведет правильно к цели, то лишь
благодаря истинному мнению или знанию.
Менон. И мне так кажется.
Сократ, Но если добродетели нельзя научиться, получается, что она вовсе не
знание?
Менон. Очевидно, нет.
Сократ. А из двух названных нами хороших и полезных вещей одна слишком
скоро исчезает, да и другая — знание — не руководит государственными
делами.
Менон. Видимо, нет.
Сократ. Значит, не с помощью некоей мудрости и не как мудрецы руководят
государствами люди вроде Фемистокла и других, о которых говорил Анит.
Потому-то и не удается им сделать других подобными себе, что сами они стали
такими, как есть, не благодаря знанию.
Менон. Наверное, все это так, как ты говоришь, Сократ.
Сократ. А если не благодаря знанию, то только благодаря правильным мнениям
люди государственные ведут свои города по правильному пути; разумом же они
совсем не отличаются от прорицателей и боговдохновенных провидцев: ведь и
те в исступлении говорят правду, и очень часто, но сами не ведают, что
говорят.
Менон. Надо полагать, так оно и есть.
Сократ. И разве не будет справедливо, Менон, назвать божественными тех
людей, которые, хоть и не обладают разумом, достигают великого успеха во
многом из того, что делают и говорят?
Менон. Конечно, будет.
Сократ. Значит, мы правильно назовем людьми божественными тех, о ком только
что говорили, — прорицателей и провидцев и всякого рода поэтов; и не с
меньшим правом мы можем назвать божественными и вдохновенными
государственных людей: ведь и они, движимые и одержимые богом, своим словом
совершают много великих дел, хотя и сами не ведают, что говорят.
Менон. Конечно.
Сократ. Да и женщины, Менон, именуют хороших людей божественными, и
спартанцы, восхваляя доблестного мужа, говорят: "Это — человек
божественный".
Менон. И ясно, что они правы, когда так говорят. А вот наш Анит злится на
тебя, Сократ, за то, что ты это повторяешь.
Сократ. Об этом, Менон, мне мало заботы, с ним мы еще побеседуем. А коль
скоро мы с тобой на протяжении всей нашей беседы хорошо искали и говорили,
то получается, что нет добродетели ни от природы, ни от учения, и если она
кому достается, то лишь по божественному уделу, помимо разума, разве что
найдется среди государственных людей такой, который и другого умеет сделать
государственным человеком. Если бы он нашелся, то о нем можно было бы
сказать, что он среди живых почти то же самое, что Тиресий, по словам
Гомера, среди мертвых: ведь о нем поэт говорит, что "он лишь с умом, все
другие безумными тенями веют". Такой человек был бы среди нас как подлинный
предмет среди теней, если говорить о добродетели.
Менон. Золотые твои слова, Сократ!
Сократ. Из этого нашего рассуждения стало ясно, Менон, что если нам
достается добродетель, то достается она по божественному уделу, а узнаем мы
это как следует тогда, когда, прежде чем искать, каким образом достается
человеку добродетель, мы попробуем выяснить, что такое добродетель сама по
себе. Теперь мне пора идти, а ты убеди в том, в чем сейчас сам убедился,
своего приятеля Анита, чтобы он стал мягче: ведь если ты его убедишь, это и
афинянам будет на пользу.
ПАРМЕНИД
ПАРМЕНИД
Кефал (рассказывает)
К е ф а л. Когда мы прибыли в Афины из нашего родного города Клазомены, мы
встретились на площади с Адимантом и Главконом. Адимант, взяв меня за руку,
сказал:
- Здравствуй, Кефал!. Если тебе здесь что-нибудь нужно, скажи, и мы
сделаем, что в наших силах.
- Затем-то я и прибыл,- ответил я,- чтобы обратиться к вам с просьбой.
- Скажи же, что тебе нужно,- сказал он. Тогда я спросил: - Как было имя
вашего единоутробного брата? Сам я не помню: он был еще ребенком, когда я
прежде приезжал сюда из Клазомен. С той поры, однако, прошло много времени.
Отца его звали, кажется, Пирилампом.
- Совершенно верно.
- А его самого?
- Антифонтом. Но к чему, собственно, ты об этом спрашиваешь?
- Вот эти мои сограждане,- объяснил я,- большие почитатели мудрости; они
слышали, что этот вот самый Антифонт часто встречался с приятелем Зенона, с
неким Пифодором, и знает на память ту беседу, которую вели однажды Сократ,
Зоной и Парменид, так как часто слышал от Пифодора ее пересказ.
- Ты говоришь совершенно верно,- сказал Адимант.
- Вот ее-то,- попросил я,- мы и хотели бы прослушать.
- Это не трудно устроить,- ответил Адимант,- потому что Антифонт в юности
основательно ее усвоил, хотя теперь-то он, по примеру своего деда и тезки,
занимается главным образом лошадьми. Но, если надо, пойдемте к нему: он
только что ушел отсюда домой, а живет близко, в Мелите [2]. После этого
разговора мы пошли к Антифонту и застали его дома; он отдавал кузнецу в
починку уздечку. Когда он того отпустил, братья сообщили ему о цели нашего
прихода; он узнал меня, помня по моему прежнему приезду сюда, и
приветствовал. А когда мы стали просить его пересказать ту беседу, он
сначала отказывался, говоря, что дело это трудное, но потом стал
рассказывать.
Итак, Антифонт сказал, что, по словам Пифодора, однажды приехали на Великие
Панафинеи [3] Зенон и Парменид. Парменид был уже очень стар, совершенно
сед, но красив и представителен; лет ему было примерно за шестьдесят пять.
Зенону же тогда было около сорока, он был высокого роста и приятной
наружности; поговаривали, что он был любимцем Парменида. Они остановились у
Пифодора, за городской сткной, в Керамике [4]. Сюда-то и пришли Сократ и с
ним многие другие, желая послушать сочинения Зенона, ибо они тогда впервые
были привезены им и Парменидом. Сократ был в то время очень молод. Читал им
сам Зенон, Парменид же как раз отлучился; оставалось дочитать уже совсем
немного, когда вошел сам Пифодор и с ним Парменид и Аристотель, бывший
впоследствии одним из Тридцати, и вошедшие успели еще услышать кое-что из
сочинения, но очень немногое; впрочем, сам Пифодор еще прежде слушал
Зенона.
Прослушав все, Сократ попросил прочесть снова первое положение первого
рассуждения и после прочткния его сказал:
Основной элейский тезис - Как это ты говоришь, Зенон? Если существует
многое, то оно должно быть подобным и не подобным а это, очевидно,
невозможно, потому что и неподобное не может быть подобным, и подобное -
неподобным. Не так ли ты говоришь?
- Так,- ответил Зенон.
- Значит, если невозможно неподобному быть подобным и подобному -
неподобным, то невозможно и существование многого, ибо если бы многое
существовало, то оно испытывало бы нечто невозможное? Это хочешь ты сказать
своими рассуждениями? Хочешь утверждать вопреки общему мнению, что многое
не существует? И каждое из своих рассуждений ты считаешь доказательством
этого, так что сколько ты написал рассуждений, столько, по-твоему,
представляешь и доказательств того, что многое не существует? Так ли ты
говоришь, или я тебя неправильно понимаю?
- Нет,- сказал Зоной,- ты хорошо схватил смысл сочинения в целом.
- Я замечаю, Парменид,- сказал Сократ,- что наш Зоной хочет быть близок
тебе во всем, даже в сочинениях. В самом деле, он написал примерно то же,
что и ты, но с помощью переделок старается ввести нас в заблуждение, будто
он говорит что-то другое: ты в своей поэме утверждаешь, что все есть
единое, и представляешь прекрасные доказательства этого; он же отрицает
существование многого и тоже приводит многочисленные и веские
доказательства [5] . Но то, что вы говорите, оказывается выше разумения нас
остальных: действительно, один из вас утверждает существование единого,
другой отрицает существование многого, но каждый рассуждает так, что
кажется, будто он сказал * совсем не то, что другой, между тем как оба вы
говори те почти что одно и то же.
- Да, Сократ,- сказал Зоной,- но только ты не вполне постиг истинный смысл
сочинения. Хотя ты, подобно лакейским щепкам [6], отлично выискиваешь и
выслеживаешь то, что содержится в сказанном, но прежде всего от тебя
ускользает, что мое сочинение вовсе не притязает на то, о чем ты говоришь,
и вовсе не пытается скрыть от людей некий великий замысел. Ты говоришь об
обстоятельстве побочном. В действительности это сочинение поддерживает
рассуждение Парменид против тех, кто пытается высмеять его, утверждая, что
если существует единое, то из этого утверждения следует множество смешных и
противоречащих ему выводов. Итак, мое сочинение направлено против
допускающих многое, возвращает им с избытком их нападки и старается
показать, что при обстоятельном рассмотрении их положение "существует
многое" влечет за собой еще более смешные последствия, чем признание
существования единого. Под влиянием такой страсти к спорам я в молодости и
написал это сочинение, но, когда оно было написано, кто-то его у меня
украл, так что мне не пришлось решать вопрос, следует ли его выпускать в
свет или нет. Таким образом, от тебя ускользнуло, Сократ, что сочинение это
подсказано юношеской любовью к спорам, а вовсе не честолюбием пожилого
человека. Впрочем, как я уже сказал, твои соображения недурны. Критика
дуализма вещи и идеи - Принимаю твою поправку, - сказал Сократ, - и
полагаю,что дело обстоит так, как ты говоришь. Но скажи мне вот что: не
признаешь ли ты, что существует сама по себе некая идея подобия и другая,
противоположная ей,- идея неподобия [7]? Что к этим двум идеям приобщаемся
и я, и ты, и все прочее, что мы называем многим? Далее, что приобщающееся к
подобию становится подобным по причине и согласно мкре своего приобщения,
приобщающееся же к неподобию - таким же образом неподобным и приобщающекся
к тому и другому - тем и другим вместе? И если все вещи приобщаются к обеим
противоположным [идеям] и через причастность обеим оказываются подобными и
неподобными между собой, то что же в этом удивительного? Было бы странно,
думается мне, если бы кто-нибудь показал, что подобное само по себе
становится неподобным или неподобное [само по себе] - подобным; но если мне
указывают, что причастное тому и другому совмещает признаки обоих, то мне,
Зоной, это вовсе не кажется нелепым, равно как если бы кто-нибудь
обнаружил, что все есть единое вследствие причастности единому и оно же, с
другой стороны, есть многое вследствие причастности ко множественному.
Пусть-ка кто докажет, что единое, взятое само по себе, есть многое и, с
другой стороны, что многое [само по себе] есть единое, вот тогда я выкажу
изумление. И по отношению ко всему другому дело обстоит так же: если бы
было показано, что роды и виды испытывают сами в себе эти противоположные
состояния, то это было бы достойно удивления. Но что удивительного, если
кто будет доказывать, что я - единый и многий, и, желая показать
множественность, скажет, что во мне различны правая и левая, передняя и
задняя, а также верхняя и нижняя части,- ведь ко множественному, как мне
кажется, я причастен, - желая же показать, что я един, скажет, что, будучи
причастен к единому, я как человек - один среди нас семерых: таким образом
раскрывается истинность того и другого. Итак, если кто примется показывать
тождество единого и многого в таких предметах, как камни, бревна и т. п.,
то мы скажем, что он приводит нам примеры многого и единого, но не
доказывает ни того, что единое множественно, ни того, что многое едино, и в
его словах нет ничего удивительного, но есть лишь то, с чем все мы могли бы
согласиться. Если же кто-то сделает то, о чем я только что говорил, то есть
сначала установит раздельность и обособленность идей самих по себе, таких,
как подобие и неподобие, множественность и единичность, покой и движение, и
других в этом роде, а затем докажет, что они могут смешиваться между собой
и разобщаться, вот тогда, Зкнон, я буду приятно изумлен. Твои рассуждения я
нахожу смело разработанными, однако, как я уже сказал, гораздо более я
изумился бы в том случае, если бы кто мог показать, что то же самое
затруднение всевозможными способами пронизывает самые идеи, и, как вы
проследили его в видимых вещах, так же точно обнаружить его в вещах,
постигаемых с помощью рассуждения.
Во время этой речи Пифодор думал, что Парменид и Зенон будут досадовать
из-за каждого замечания Сократа, однако они внимательно слушали его и часто
с улыбкой переглядывались между собой, выказывая этим свое восхищение;
когда же Сократ кончил, Пармкнид сказал:
- Как восхищает, Сократ, твой пыл в рассуждкниях! Но скажи мне: сам-то ты
придерживаешься сделанного тобой различения, то есть признаешь, что
какие-то идеи сами по себе, с одной стороны, и то, что им причастно, с
другой, существуют раздельно? Представляется ли тебе, например, подобие
само по себе чем-то отдельным от того подобия, которое присуще нам, и
касается ли это также единого, многого и всего, что ты теперь слышал от
Зенон?
Да,- ответил Сократ.
И таких идей,- продолжал Парменид,- как, например, идеи справедливого
самого по себе, прккрасного, доброго и всего подобного?
Да,- ответил он.
Что же, идея человека тоже существует отдельно от нас и всех нам подобных -
идея человека сама по себе, а также идея огня, воды? Сократ на это ответил:
-Относительно таких вещей, Парменид, я часто бываю в недоумении, следует ли
о них высказаться так же, как о перечисленных выше, или иначе.
- А относительно таких вещей, Сократ, которые могли бы показаться даже
смешными, как, например, волос, грязь, сор и всякая другая не заслуживающая
внимания дрянь, ты тоже недоумеваешь, следует или нет для каждого из них
признать отдельно сущкствующую идею, отличную от того, к чему прикасаются
наши руки?
- Вовсе нет,- ответил Сократ,- я полагаю, что такие вещи только таковы,
какими мы их видим. Предположить для них существование какой-то идеи было
бы слишком странно. Правда, меня иногда беспокоила мысль, уж нет ли
чего-либо в этом роде для всех вещей, но всякий раз, как я к этому подхожу,
я поспешно обращаюсь в бегство, опасаясь потонуть в бездонной пучине
пустословия. И вот, дойдя до этого места, я снова обращаюсь к вещам, о
которых мы сейчас сказали, что они имеют идеи, и занимаюсь тщательным их
рассмотрением.
- Ты еще молод, Сократ,- сказал Парменид,- и философия еще не завладела
тобой всецело, как, по моему мнению, завладеет со временем, когда ни одна
из таких вещей не будет казаться тебе ничтожной; теперь же ты, по
молодости, еще слишком считаешься с мнением людей. Но как бы то ни было,
скажи вот что: судя по твоим словам, ты полагаешь, что сущкствуют
определенные идеи, названия которых получают приобщающиеся к ним другие
вещи; например, приобщающиеся к подобию становятся подобными, к великости -
большими, к красоте - красивыми, к справедливости - справедливыми?
- Именно так,- ответил Сократ.
- Но каждая приобщающаяся [к идее] вещь приобщается к целой идее или к ее
части? Или возможен какой-либо иной вид приобщения, помимо этих?
- Как так? - сказал Сократ.
- По-твоему, вся идея целиком - хоть она и едина-находится в каждой из
многих вещей или дело обстоит как-то иначе?
- А что же препятствует ей, Парменид, там находиться? - сказал Сократ.
- Ведь оставаясь единою и тождественною, она в то же время будет вся
целиком содержаться во множестве отдельных вещей и таким образом окажется
отдкленной от самой себя [8].
- Ничуть,- ответил Сократ,- ведь вот, например, один и тот же день [9]
бывает одновременно во многих местах и при этом нисколько не отделяется от
самого себя, так и каждая идея, оставаясь единою и тождественною, может в
то же время пребывать во всем.
- Славно, Сократ,- сказал Парменид,- помкщаешь ты единое и тождественное
одновременно во многих местах, все равно как если бы, покрыв многих людей
одною парусиною, ты стал утверждать, что единое все целиком находится над
многими. Или смысл твоих слов не таков? - Пожалуй, таков,- сказал Сократ. -
Так вся ли парусина будет над каждым или над одним - одна, над другим -
другая ее часть?
- Только часть.
- Следовательно, сами идеи, Сократ, делимы, сказал Парменид,- и причастное
им будет причастно их части и в каждой вещи будет находиться уже не вся
идея, а часть ее.
- По-видимому, так.
- Что же, Сократ, реш
...Закладка в соц.сетях
