Жанр: Философия
Труды
... 177 /Умолканье/ перед прекрасным есть глубокое /ожидание/,
/вслушивание/ в тончайшие, отдаленнейшие тона — мы ведем себя
подобно человеку, который весь обращается в слух и зрение:
красота имеет /нам нечто сказать/, /поэтому/ мы /умолкаем/ и не
думаем ни о чем, /о чем мы обычно думаем/. Тишина, присущая
каждой созерцательной, терпеливой натуре, есть, стало быть,
некая /подготовка/, /не больше/! Так обстоит со всякой
контемпляцией: эта утонченная податливость и расслабленность,
эта гладкость, в высшей степени чувствительная, уступчивая в
отношении нежнейших впечатлений.
А как же /внутренний покой/, /чувство удовлетворенности/,
/отсутствие напряжения/? Очевидно, здесь имеет место некое
весьма /равномерное излияние нашей силы/: мы как бы
/приспосабливаемся/ при этом к высоким колоннадам, по которым
мы бродим, и сообщаем своей душе такие движения, которые сквозь
покои и грацию суть /подражания/ тому, что мы видим. Словно бы
некое благодатное общество вдохновляло нас на благородные
жесты.
178
Смысл наших садов и дворцов (и поскольку же смысл
всяческого домогания богатств) заключается в том, чтобы
/выдворить из наших взоров беспорядок и пошлость и сотворить
родину дворянству души/.
Людям по большей части кажется, что они делаются /более
высокими натурами/, давая воздействовать на себя этим
прекрасным, спокойным предметам: отсюда погоня за Италией,
путешествия и т. д., всяческое чтение и посещение театров. /Они
хотят формироваться/ — таков смысл их культурной работы! Но
сильные, могущественные натуры хотят /формировать/ и /изгнать
из своего окружения все чуждое/.
Так же уходят люди и в великую природу: не для того, чтобы
находить себя, а чтобы утрачивать и забывать себя в ней.
"/Быть-вне-себя/" как желание всех.
Чарующее произведение! Но сколь нестерпимо то, что творец
его всегда напоминает нам о том, что это /его/ произведение.
Он научился выражать свои мысли, но с тех пор ему уже не
верят. Верят только заикающимся.
Кто, будучи поэтом, хочет платить наличными, тому придется
платить /собственными/ переживаниями: оттого именно не выносит
поэт своих ближайших друзей в роли толкователей — они
разгадывают, отгадывая /вспять/. Им следовало бы восхищаться
тем, /куда/ приходит некто путями своих страданий, — им
следовало бы учиться смотреть вперед и вверх, а не назад и
вниз.
Вовсе не легко отыскать книгу, которая научила нас столь
же многому, как книга, написанная нами самими.
Сначала приспособление к творению, затем приспособление к
его Творцу, говорившему только символами.
Вера в форме, неверие в содержании — в этом вся прелесть
сентенции, — следовательно, моральный парадокс.
Страстные, но бессердечные и артистичные — таковыми были
греки, таковыми были даже греческие философы, как /Платон/.
Отнюдь не самым желательным является умение переваривать
все, что создало прошлое: так, я желал бы, чтобы /Данте/ в
корне противоречил нашему вкусу и желудку.
Величайшие трагические мотивы остались до сих пор
неиспользованными: ибо что знает какой-нибудь поэт о сотне
трагедий совести?
"Герой радостен" — это ускользало до сих пор от
сочинителей трагедий.
/Фауст/, трагедия познания? В самом деле? Я /смеюсь/ над
Фаустом.
Видеть в /Гамлете/ вершину человеческого духа — по мне
это значит скромничать в отношении духа и вершины. Прежде всего
это /неудавшееся/ произведение: его автор, пожалуй, смеясь,
согласился бы со мной, скажи я ему это в лицо.
Вы сказали /мне/, что есть тон и что слух: но что за дело
до этого музыканту? Объяснили ли вы тем самым музыку или же
опровергли?
Существует гораздо больше языков, чем думают, и человек
выдает себя гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Что только не
обладает речью? — Но слушателей всегда бывает меньше, так что
человек как бы выбалтывает свои признания в пустое
пространство: он расточает свои "истины", подобно солнцу,
расточающему свой свет. — Ну разве не досадно, что у пустого
пространства нет ушей?
Лишь теперь брезжит человеку, что музыка — это
символический язык аффектов: а впоследствии научатся еще
отчетливо узнавать систему влечений музыканта из его музыки.
Он, должно быть, и не подозревал, что /выдает себя тем самым/.
Такова /невинность/ этих добровольных признаний, в
противоположность всем литературным произведениям.
Если бы богине Музыке вздумалось говорить не тонами, а
словами, то пришлось бы заткнуть себе уши.
В современной музыке дано звучащее единство религии и
чувственности и, стало быть, больше женщины, чем когда-либо в
прежней музыке.
/Вагнер/ не испытывал недостатка в благодеяниях со стороны
своих современников, но ему казалось, что принципиальная
несправедливость по отношению к благодетелям принадлежит к
"большому стилю": он жил всегда, как актер, и в плену у иллюзии
образования, к которому по обыкновению влекутся все актеры.
Я сам, должно быть, был величайшим его благодетелем.
Возможно, что в этом случае образ переживет того, кто в нем
изображен: причина этого лежит в том, что в образе, созданном
мною, есть еще место для целого множества действительных
Вагнеров, и прежде всего — для гораздо более одаренных и более
чистых в намерениях и целях.
Наиболее вразумительным в языке является не слово, а тон,
сила, модуляция, темп, с которыми проговаривается ряд слов, --
короче, музыка за словами, страсть за этой музыкой, личность за
этой страстью: стало быть, все то, что не может быть
/написано/. Посему никаких дел с писательщиной.
* К УЧЕНИЮ О СТИЛЕ *
Первое, что необходимо здесь, есть /жизнь/: стиль должен
/жить/.
Стиль должен всякий раз быть соразмерным /тебе/
относительно вполне определенной личности, которой ты хочешь
довериться. (Закон /двойного соотношения/.)
Прежде чем быть вправе писать, следует точно знать: "это я
высказал бы и /испортил бы/ таким-то и таким-то образом".
Писание должно быть только подражанием.
Поскольку пишущему /недостает/ множества /средств
исполнителя/, ему надлежит в общем запастись неким образцом
/весьма выразительного/ способа исполнения: отражение этого,
написанное, неизбежно окажется уже намного более блеклым (и для
тебя более естественным).
Богатство жизни выдает себя через /богатство жестов/.
/Нужно учиться/ ощущать все — длину и краткость предложения,
пунктуацию, выбор слов, паузы, последовательность аргументов --
как жесты.
Осторожно с периодами! Право на периоды дано лишь тем
людям, которым и в речи свойственно долгое дыхание. Для
большинства период — это вычурность.
Стиль должен доказывать, что /веришь/ в свои мысли и не
только мыслишь их, но и /ощущаешь/.
Чем абстрактней истина, которую намереваешься преподать,
тем ревностнее следует совращать к ней /чувства/.
Такт хорошего прозаика в том, чтобы /вплотную
подступиться/ к поэзии, но /никогда/ не переступать черты. Без
тончайшего чувства и одаренности в самом поэтическом невозможно
обладать этим тактом.
Предупреждать легкие возражения читателя — неучтиво и
неблагоразумно. Большой учтивостью и /большим благоразумием/
было бы — предоставить читателю /самому высказать/ последнюю
квинтэссенцию нашей мудрости.
* 6. МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА *
Убожество в любви охотно маскируется отсутствием
/достойного/ любви.
Безусловная любовь включает также и страстное желание быть
истязуемым: тогда она изживается вопреки самой себе, и из
готовности отдаться превращается под конец даже в желание
самоуничтожения: "Утони в этом море!"
Желание любить выдает утомленность и пресыщенность собой;
желание быть любимым, напротив, — тоску по себе, себялюбие.
Любящий раздаривает себя; тот, кто хочет стать любимым,
стремиться получить в подарок самого себя.
Любовь — /плод послушания/: но расположение полов часто
оказывается между плодом и корнем, а плод самой любви --
свобода.
Любовь к жизни — это почти противоположность любви к
долгожительству. Всякая любовь думает о мгновении и вечности,
— но /никогда/ о "продолжительности".
Дать своему аффекту имя — значит уже сделать шаг за
пределы аффекта. Глубочайшая любовь, например, не умеет назвать
себя и, вероятно, задается вопросом: "не есть ли я ненависть?".
Немного раздражения вначале и — и вслед за этим большая
любовь? Так от трения спички происходит взрыв.
Жертвы, которые мы приносим, доказывают лишь, сколь
незначительной делается для нас любая другая вещь, когда мы
/любим/ нечто.
Не через взаимную любовь прекращается несчастье
неразделенной любви, но через большую любовь.
Не то, что мешает нам быть любимыми, а то, что мешает нам
любить полностью, ненавидим мы больше всего.
Гордость внушает злополучно влюбленному, что возлюбленная
его нисколько не заслуживает того, чтобы быть любимой им. Но
более высокая гордость говорит ему: "Никто не заслуживает того,
чтобы быть любимым, — ты лишь недостаточно любишь ее!"
"Моя любовь вызывает страх, она столь взыскательна! Я не
могу любить, не веря в то, что любимый мною человек
предназначен совершить нечто бессмертное. А он догадывается, во
что я верю, чего я — требую!"
"Я сержусь: ибо ты неправ" — так думает любящий.
Требование взаимности не есть требование любви, но
тщеславия и чувственности.
Удивительно, на какую только глупость ни способна
чувственность, прельщенная любовью: она вдруг начисто лишается
хорошего вкуса и называет безобразное прекрасным, достаточно
лишь любви убедить ее в этом.
Действительно справедливые люди недароприимны
(unbeschenkbar): они возвращают все обратно. Оттого у любящих
они вызывают отвращение.
Всегда возвращать обратно: не принимать никаких даров,
кроме как в /вознаграждение/ и в знак того, что мы по ним
/узнаем/ действительно любящих и возмещаем это /нашей любовью/.
Повелительные натуры будут повелевать даже своим Богом,
сколько бы им ни казалось, что они служат Ему.
Ревность — остроумнейшая страсть и тем не менее все еще
величайшая глупость.
Самец жесток к тому, что он любит, — не из злобы, а из
того, что он слишком бурно ощущает себя в любви и начисто лишен
какого-либо чувства к чувству другого.
Величайшее в великих — это материнское. Отец — всегда
только случайность.
Стремление стать функцией — женский идеал любви. Мужской
идеал — ассимиляция и возобладание либо сострадание (культ
страдающего Бога).
Женщина не хочет признаваться себе, насколько она любит в
своем возвышенном мужчину (именно мужчину); оттого обожествляет
она "человека" в нем — перед собой и другими.
Женщины гораздо более чувствительны, чем мужчины, --
именно потому, что они далеко не с такой силой осознают
чувственность как таковую, как это присуще мужчинам.
Для всех женщин, которым обычай и стыд воспрещает
удовлетворение полового влечения, религия, как духовное
расцепление эротической потребности, оказывается чем-то
незаменимым.
*/Потребности сердца/*. Животные во время течки не с такой
легкостью путают свое сердце и свои вожделения, как это делают
люди и особенно бабенки.
Если женщина нападает на мужчину, то оттого лишь, чтобы
защититься от женщины. Если мужчина заключает с женщиной
дружбу, то ей кажется, что он делает это оттого, что не в
состоянии добиться большего.
Наш век охоч до того, чтобы приписывать умнейшим мужам
вкус к незрелым, скудоумным и покорным простушкам, вкус Фауста
к Гретхен: это свидетельствует против вкуса самого столетия и
его умнейших мужей.
У многих женщин, как у медиумических натур, интеллект
проявляется лишь внезапно и толчками, притом с неожиданной
силой: дух веет тогда "над ними", а не из них, как кажется.
Отсюда их трехглазая смышленость в путаных вещах, — отсюда же
их вера в наитие.
Женщин лишает детскости то, что они постоянно возятся с
детьми, как их воспитатели.
Достаточно скверно! Время брака наступает гораздо раньше,
чем время любви: понимая под последним свидетельство зрелости
— у мужчины и женщины.
Возвышенная и честная форма половой жизни, форма страсти,
обладает нынче /нечистой/ совестью. А пошлейшая и бесчестнейшая
— /чистой/ совестью.
230а
Брак — это наиболее изогланная форма половой жизни, и как
раз поэтому на его стороне чистая совесть.
Брак может оказаться впору таким людям, которые не
способны ни на любовь, ни на дружбу и охотно стараются ввести
себя и других в заблуждение относительно этого недостатка, --
которые, не имея никакого опыта ни в любви, ни в дружбе, не
могут быть разочарованы и самим браком.
231а
Брак выдуман для посредственных людей, которые бездарны
как в большой любви, так и в большой дружбе, — стало быть, для
большинства: но и для тех вполне редкостных людей, которые
способны как на любовь, так и на дружбу.
231б
Кто не способен ни на любовь, ни на дружбу, тот вернее
всего делает свою ставку — на брак.
* 7. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ВСЯЧИНА *
Кто сильно /страдает/, тому /завидует/ дьявол и выдворяет
— на небо.
Нужно гордо поклоняться, если не можешь быть идолом.
У язвительного человека чувство пробивается наружу редко,
но всегда очень громко.
Лабиринтный человек никогда не ищет истины, но всегда лишь
Ариадну, — что бы ни говорил нам об этом он сам.
В старании /не/ познать самих себя обыкновенные люди
выказывают больше тонкости и /хитрости/, чем утонченнейшие
мыслители в их противоположно старании — /познать/ себя.
Есть дающие натуры и есть воздающие.
Даже в своем голоде по человеку ищешь, прежде всего,
/удобоваримой/ пищи, хотя она и была малокалорийной: подобно
картофелю.
Многое мелкое счастье дарит нас многим мелким убожеством:
оно портит этим характер.
Всяким маленьким счастьем надлежит пользоваться, как
больной постелью: для выздоровления — и никак иначе.
Испытываешь ужас при мысли о том, что внезапно испытываешь
ужас.
После опьянения победой всегда проявляется чувство большой
утраты: наш враг, наш враг мертв! Даже потерю друга оплакиваем
мы не столь глубоко — и оттого громче!
Потребность души не следует путать с потребностью /в
душе/: последняя свойственна отдельным холодным натурам.
Помимо нашей способности к суждениям мы обладаем еще и
нашим /мнением/ о нашей способности судить.
Ты хочешь, чтобы тебя оценивали по твоим замыслам, а /не/
по твоим действиям? Но откуда же у тебя твои замыслы? Из твоих
действий!
Только несгибаемый вправе молчать о самом себе.
Мы начинаем подражателями и кончаем тем, что подражаем
себе, — это есть последнее детство.
"Я оправдываю, ибо и я поступил бы так же — историческое
образование. Мне страшно! Это значит: "я терплю самого себя --
раз так!"
Если что-то не удается, нужно вдвое оплачивать помощь
своему помощнику.
Наши недостатки суть лучшие наши учителя: но к лучшим
учителям всегда бываешь неблагодарным.
Наше внезапно возникающее отвращение к самим себе может в
равной степени быть результатом как утонченного вкуса, — так и
испорченного вкуса.
Лишь в зрелом муже становится /характерный признак семьи/
вполне очевидным; меньше всего в легко возбудимых, импульсивных
юношах. Прежде должна наступить тишина, а /количество/ влияний,
идущих извне, сократиться; или, с другой стороны, должна
значительно ослабеть /импульсивность/. — Так, /стареющим/
народам свойственна словоохотливость по части /характерных для
них свойств/, и они отчетливее обнаруживают эти свойства, чем в
пору своего /юношеского цветения/.
Всякое сильное ожидание переживает свое исполнение, если
последнее наступает раньше, чем — его ожидали.
Для очень одинокого и шум оказывается утешением.
Одиночество придает нам большую черствость по отношению к
самим себе и большую ностальгию по людям: в обоих случаях оно
улучшается характер.
Иной находит свое сердце не раньше, чем он теряет свою
голову.
Есть черствость, которой хотелось бы, чтобы ее понимали
как силу.
Человек никогда не имеет, ибо человек никогда не /есть/.
Человек всегда приобретает или теряет.
Доподлинно знать, что именно причиняет нам боль и с какой
легкостью некто причиняет нам боль, и, зная это, как бы наперед
предуказывать своей мысли безболезненный для нее путь — к
этому и сводится все у многих любезных людей: они доставляют
радость и вынуждают других излучать радость, — так как их
/очень страшит боль/, это называется "чуткостью". — Кто по
черствости характера привык рубить сплеча, тому нет нужды
ставить себя таким образом на место другого, и /зачастую/ он
причиняет ему /боль/: он и /понятия не имеет/ об этой легкой
одаренности на боль.
Можно так сродниться с кем-нибудь, что видишь его во сне
делающим и претерпевающим все то, что он делает и претерпевает
наяву, — настолько сам ты мог бы сделать и претерпеть это.
"Лучше лежать в постели и чувствовать себя больным, чем
быть /вынужденным делать/ что-то" — по этому негласному
правилу живут все самоистязатели.
Люди, недоверчивые в отношении самих себя, больше хотят
быть любимыми, нежели любить, дабы однажды, хотя бы на
мгновение, суметь поверить в самих себя.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Этой паре присущ, по сути дела, одинаковый дурной вкус: но
один из них тщится убедить себя и нас в том, что вкус этот --
верх изысканности. Другой же стыдится своего вкуса и хочет
убедить себя и нас в том, что ему присущ иной и более
изысканный — наш вкус. К одному из этих типов относятся все
филистеры образования.
Он называет это верностью своей партии, но это лишь его
комфорт, позволяющий ему не вставать больше с этой постели.
Для переваривания, в целях здоровья, потребна некоторого
рода лень. Даже для переваривания переживания.
Вид наивного человека доставляет мне наслаждение, если
только по природе он зол и наделен умом.
Изворотливые люди, как правило, суть обыкновенные и
несложные люди.
Чтобы взваливать неприятные последствия собственной
глупости на саму свою глупость, а не на свой характер, --- для
этого требуется больше характера, чем есть у большинства людей.
Там, где дело идет о большом благополучии, следует
/накоплять/ свою репутацию.
/Стендаль/ цитирует как закулисную сентенцию: "Telle
trouve a se vendre, qui n'eut pas trouve a se donner". "Никто
не хочет ее задаром: оттого вынуждена она продаваться!" --
сказал бы я.
Человек придает поступку ценность, но как удалось бы
поступку придать человеку ценность!
Есть персоны, которые хотели бы вынудить каждого к полному
приятию или отрицанию их собственной персоны, — к таковым
принадлежал /Руссо/: их мучительный бред величия проистекает из
их недоверия к самим себе.
Я воспринимаю как вредных всех людей, которые не могут
больше быть противниками того, что они любят: они портят тем
самым лучшие вещи и лучших людей.
Я хочу знать, если ли ты /творческий/ или /переделывающий/
человек, в каком-либо отношении: как творческий, ты
принадлежишь к свободным, как переделывающий, ты — их раб и
оружие.
"Не будем говорить об этом!" — "Друг, /об этом/ мы не
вправе даже молчать".
Берегись его: он говорит лишь для того, чтобы затем
получить право слушать, — ты же, собственно, слушаешь лишь для
оттого, что неуместно всегда говорить, и это значит: ты
слушаешь плохо, а он только и умеет что слушать.
У нас есть что сказать друг другу: и как хорошо нам
спорить — ты влеком страстями, я полон оснований.
Он поступил со мной несправедливо — это скверно. Но что
он хочет теперь выспросить у меня прощения за свою
несправедливость, это уже по части вылезания-из-кожи-вон!
*/После разлада/*. "Пусть говорят мне что угодно, чтобы
причинить мне боль; слишком мало знают меня, чтобы быть в
курсе, что больше всего причиняет мне боль".
Ядовитейшие стрелы посылаются вслед за тем, кто
отделывается от своего друга, не оскорбляя его даже.
Поверхностные люди должны всегда лгать, так как они лишены
содержания.
281а
К этому человеку прилган не его внешний вид, но его
внутренний мир: он ничуть не хочет казаться мнимым и плоским --
каковым он все-таки является.
Противоположностью актера является не честный человек, но
исподтишка пролгавшийся человек (именно из них выходят
большинство актеров).
Актеры, не сознающие своего актерства, производят
впечатление настоящих алмазов и даже превосходят их — блеском.
Актерам некогда дожидаться справедливости: и часто я
рассматриваю нетерпеливых людей с этой точки зрения — не
актеры ли они.
Не путайте: актеры гибнут от недохваленности, настоящие
люди — от недолюбленности.
Так называемые любезники умеют давать нам сдачу и с мелочи
любви.
Мы хвалим то, что приходится нам по вкусу: это значит,
когда мы хвалим, мы хвалим собственный вкус — не грешит ли это
против всякого хорошего вкуса?
287а
Хваля, хвалишь всегда самого себя; порицая, порицаешь
всегда другого.
Ты говоришь: "Мне нравится это" — и мыслишь, что тем
самым хвалишь меня. Но /мне/ не нравишься ты! --
В каждом сношении людей речь идет только о беременности.
Кто не оплодотворяет нас, делается нам явно безразличным.
Но тот, кого оплодотворяем /мы/, отнюдь не становится тем самым
для нас любимым.
Со всем своим знанием других людей не выходишь из самого
себя, а все больше входишь в себя.
/Мы/ более искренни по отношению к другим, чем по
отношению к самим себе.
Когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет
свой рассудок и получает какой-то другой.
Собака оплачивает хорошее расположение к себе покорностью.
Кошка наслаждается при этом собою и испытывает сладострастное
чувство силы: она ничего не дает обратно.
Фамильярность превосходящего нас человека озлобляет, так
как мы не можем расплатиться с ним тою же монетой. Напротив,
следует посоветовать ему быть вежливым, т. е. постоянно делать
вид, что он уважает нечто.
Что какой-то человек приходятся нам по душе, это мы охотно
зачитываем в пользу его и нашей собственной моральности.
Кто беден любовью, тот скупиться даже своей вежливостью.
297а
Кто честно относится к людям, тот все еще скупится своей
вежливостью.
Когда мы желаем отделаться от какого-то человека, нам
надобно лишь унизить себя перед ним — это тотчас же заденет
его тщеславие, и он уберется восвояси.
Бюргерские и рыцарские добродетели не понимают друг друга
и чернят друг друга.
Незаурядный человек познает в несчастьи, сколь ничтожно
все достоинство и порядочность осуждающих его людей. Они
лопаются, когда оскорбляют их тщеславие, — нестерпимая,
ограниченная скотина предстает взору.
Из своего озлобления к какому-то человеку стряпаешь себе
моральное негодование — и любуешься собою после: а из
пресыщения ненавистью — прощение — и снова любуешься собою.
Познавая нечто в человеке, мы в то же время разжигаем в
нем это, а кто познает лишь низменные свойства человека, тот
обладает и стимулирующей их силой и дает им разрядиться.
Аффекты ближних твоих, обращенные против тебя, суть критика
твоего познания, сообразно уровню его высоты и низости.
Не то, что он делает и замышляет против меня днем,
беспокоит меня, а то, что я по ночам
...Закладка в соц.сетях
