Жанр: Философия
Джамбаттиста Вико, к тому II
Лифшиц Мих.
ДЖАМБАТТИСТА ВИКО СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ.
Том II. Из истории эстетики и общественной мысли.
- Москва: "Изобразительное искусство", 1986. Приложение к журналу
"Вопросы философии".
ДЖАМБАТТИСТА ВИКО1
1. ИДЕЯ "НОВОЙ НАУКИ"
Всякое историческое движение имеет свои сознательные мотивы, свое
отражение в головах людей, являющихся его участниками. Рабы и
вольноотпущенники древнего мира искали утешения в мифах христианской
религии, средневековый крестьянин мечтал о тех временах, когда Адам пахал, а
Ева пряла. Эти формы общественного сознания были стихийным выражением
определенных исторических обстоятельств. И все же судить о действительном
содержании эпохи на основании ее фантастических представлений нельзя, как
нельзя судить о болезни по сознанию больного. Сознание лишь там приобретает
действительную силу, где оно возвышается над своей собственной
ограниченностью, стихийным ходом событий, слепо идущих друг за другом.
У Щедрина крепостная девка Феклушка объявила однажды в общем собрании
всей девичьей, что скоро она, Феклушка, с барыней за одним столом сидеть
будет и что неизвестно еще, кто кому на сон грядущий пятки чесать будет, она
ли Прасковье Павловне или Прасковья Павловна ей. Такая Феклушка -
превосходный материал для наблюдения со стороны, в данном случае со стороны
великого писателя, как Щедрин. Горячим, словно уголь пылающим жизненным Слово - раб простой,
Что лжет над каждой гробовой плитой.
Язык, состоящий из слов, начертанных на пергаменте или высказанных в
устной речи, не есть самостоятельная стихия, господствующая над человеком и
подчиняющая его слепому авторитету, как заклинание подчиняет духов. Слова -
это только слова, нечто изменчивое, относительное, условное и служащее для
определенных человеческих надобностей.
Просветители XVIII века вложили в эту теорию более широкий утилитарный
смысл. Кондильяк заставляет первобытных людей - мужчину и женщину -
испытывать потребность в выражении своих чувств. Постепенно они переходят от
естественных знаков (signes naturels) - каковы, например, крики, вызванные
болью или приливом страсти, - к произвольно выбранным символам
артикулированной речи (signes arbitraires). Кондильяк вовсе не утверждает,
что выбор и понимание этих знаков были с обеих сторон вполне сознательны. Он
даже прямо отрицает присутствие сознательного момента в процессе изобретения
или, скорее, открытия языка. И все же первая пантомима или первый разговор,
описанный в "Опыте о происхождении человеческих знаний", - это обычная для
XVIII века робинзонада, с той разницей, что здесь действует не один
Робинзон,а два. Первобытному человеку приписывается позднейшее сознательное
стремление к выражению своих идей. Связь между языком и предметным миром
человеческой практики рассматривается как условное, правда, вошедшее в
привычку, но внешнее, аллегорическое соответствие. Из первобытного языка
жестов Кондильяк выводит танец, из просодии - музыку, драматическое
искусство и поэзию вообще. Происхождение живописи он объясняет потребностью
в передаче идей на расстоянии посредством изобразительного письма.
Таким образом, происхождение искусств утилитарно, они возникли на основе
практической потребности и лишь впоследствии стали делом чистого
удовольствия. Эта мысль, вообще говоря, правильна, но само понимание
материальной необходимости, практической нужды носит у Кондильяка настолько
отвлеченный характер, далекий от исторического развития общественных форм,
что вся его теория остается в области чистой условности. Подобно этому
экономисты XVII - XVIII столетий считали деньги условными знаками, выросшими
из материальной потребности в обмене. "Так как деньги в известных своих
функциях могут быть заменены простыми знаками денег, то отсюда возникла
другая ошибка, - что деньги только знаки".
"С другой стороны, в этом заблуждении сквозит смутная догадка, что
денежная форма вещей есть нечто постороннее для них самих и что она только
форма проявления скрытых за ней человеческих отношений. В этом смысле каждый
товар представлял бы собой только знак, потому что как стоимость он лишь
вещная оболочка затраченного на него человеческого труда. Но, объявляя
простыми знаками те общественные свойства, которые на основе определенного
способа производства приобретают вещи, или те вещные формы, которые на
основе этого способа производства приобретают общественные определения
труда, их тем самым объявляют произвольным продуктом человеческого разума.
Такова была излюбленная манера просветителей XVIII века, применявшаяся ими
для того, чтобы, по крайней мере временно, снимать покров таинственности с
тех загадочных форм, которые имели человеческие отношения и возникновение
которых еще не умели объяснить"22
Это типичный прием общественной философии XVII - XVIII веков. То, что
казалось ей простым, рациональным, желательным, она переносила в отдаленное
прошлое. Изолированный эгоистический индивид буржуазного общества,
освобожденный от всех патриархальных связей, превращается в естественного
человека, Робинзона, стоящего у истоков культуры. Он охотится или удит рыбу,
изобретает язык для выражения своих мыслей, деньги - для обмена, искусство и
поэзию - для своего удовольствия и, наконец, вместе с другими охотниками и
рыболовами заключает общественный договор. Эти условные образы, как бы
геометрические допущения общественной науки, почти заслоняют в эту эпоху
реальную историю культуры.
Ничего подобного нет у Вико. "Новая наука" отвергает кабинетные фикции
ученых и популярные предрассудки буржуазного кругозора. Государственная
власть, право, язык, поэзия - не искусственное изобретение общества. Они
непосредственно вплетены в материальную жизнь первобытных народов и
развиваются вместе с классовой борьбой, которую Вико понимал как борьбу
угнетенных и угнетателей. Уже в начале своего сочинения он обращается против
тщеславия наций и тщеславия ученых. Так называет Вико привычку мыслить
поверхностно, неисторически, переносить в отдаленное прошлое современные
отношения между людьми, судить о всех временах на основе тех представлений,
которые воспитывает в людях буржуазная цивилизация.
Два представления были особенно распространены в эпоху Вико. Согласно
одной из распространенных теорий у истоков культуры безраздельно
господствовало правило "человек человеку волк". Люди необщительны и злы по
природе, они ищут во всем своей собственной выгоды. Только насилие и
привычка могут заставить их соблюдать некоторый порядок и законы общежития.
Цивилизация является искусственной надстройкой, под сенью которой шевелится
естественный эгоизм.
Мы увидим в дальнейшем, что Вико отвергает эту теорию, созданную или,
вернее, теоретически выраженную Гоббсом. Но еще наивнее представление, будто
история общества началась с тихой идиллии, блаженного естественного
состояния первобытных людей, нравственных, справедливых, мудрых и
благовоспитанных. Вико смеется над "беспочвенным мнением о невинности
Золотого века". Философы и филологи рассказывают басни о таинственной
мудрости первобытных людей, они переносят в древние времена новейшие
представления о праве и справедливости. Вико приводит десятки примеров
бесчеловечности древних народов, для того чтобы показать "до какой степени
пусто тщеславие Ученых, восхваляющих Невинность Золотого века, наблюдаемую у
первых языческих наций".
Древние времена были царством жестокости и грубой силы. Полуживотные,
полулюди, гиганты телом и дети умом, бродили предки современного
человечества по "великому лесу Земли". Они овладевали женщинами там, где
могли, не зная ни правильного брака, ни законов, запрещающих кровосмешение.
Наиболее могущественные из них основали цивилизацию, состоявшую на первых
порах из самых грубых привилегий. В это время государство еще не
существовало, но ему предшествовала циклопическая семейная дисциплина,
власть отцов. Патриархат - господство руководителей кланов выглядит в
изображении Вико далеко не так благодушно, как у Бодена или английского
теоретика патриархальной монархии Филмера. Это не юридическая фикция, а
реальная власть, деспотическая и жестокая, власть над собственностью и телом
членов семьи, а семья, по утверждению Вико, включала не только сыновей, но и
famuli, то есть домочадцев, клиентов, новоселов, зависимых от "владыки
Полифема" (отсюда и название семьи - familia).
В недрах большой семьи начинается борьба классов. Первым в мире
авторитетом была собственность. Не нужно думать, что собственность отцов
покоилась на какомнибудь общественном условии или формальном праве. Вико
следующим образом разъясняет манципацию - один из титулов собственности в
Древнем Риме. Термин mancipatio происходит от capere manu, то есть брать,
хватать рукой. Юридический титул имеет реальное вещественное содержание.
Прототип всякого владения есть захват, простая оккупация. Это первый великий
естественный источник всякой собственности. Mancipatio началось с "истинной
руки" (vera mano): говорили рука вместо сила, так как сила абстрактна, а
рука ощутима. Рука у всех наций обозначает власть. Отсюда - возложение рук,
поднятие рук кверху и другие обычаи, которые постепенно отделились от их
простейшей основы. "У Римлян впоследствии это выражение сохранилось на
войне; поэтому рабы назывались mancipia, а добыча и завоевания - res mancipi
Римлян, став в результате победы nes - necmancipi для побежденных".
Вот почему первая собственность не была юридическим понятием. "Еще не
понимали права и думали, что имеют благосклонного или неблагосклонного
Бога". Собственность освящалась религией, но об этой религии также не
следует судить на основе позднейших представлений. Ученые пытались толковать
религиозные легенды древних аллегорически, вкладывая в них глубокий
моральный смысл. Но смысл их в первые времена был более прост. "Варрон
обладал достаточным прилежанием, чтобы собрать имена тридцати тысяч Богов,-
и столько их насчитывали Греки. Эти имена относились к такому же числу нужд
жизни, или природной, или нравственной, или экономической, или, наконец,
гражданской первых времен".
Обращение с религией - одна из наиболее двойственных черт исторического
анализа Вико. С одной стороны, он постоянно заявляет, что без религии не
было бы культуры. Вико полемизирует против предшественника просветителей
Бейля, утверждавшего, что государство атеистов вполне возможно. Словарь
Бейля подготовлял буржуазно-демократическую идею отделения церкви от
государства. Вико, разумеется, неправ, отвергая эту идею. Но он глубоко прав
в другом, если понять его взгляд на религию достаточно полно. Первые
времена, согласно теории Вико, были божественным веком именно потому, что
это времена наибольшей грубости и варварства. Вообще, там, "где народы
настолько озверели от войн, что у них уже больше не действуют человеческие
законы, там единственным могущественным средством обуздать их является
Религия". Положение в высшей степени двусмысленное для католического
писателя, каким был или по крайней мере хотел казаться Вико.
Это отчасти напоминает религиозность Фейербаха и позднего Гейне. Мне
нужна религия, ибо я исковеркан болезнью, а на костылях куда же пойти?
Только в церковь. Будь я здоров, я бы, конечно, отбросил костыли и пошел
гулять на бульвар. Так рассуждал однажды Гейне в беседе с Альфредом
Мейснером. Начало культуры освящено религией именно потому, что положение
человека в это время было наиболее жалким. Государство атеистов невозможно.
Что хотел сказать этим Вико? Прежде всего то, что государство основано не на
"Естественной справедливости вполне развитого Человеческого Разума", а на
угнетении большинства людей меньшинством. Это угнетение не может быть
санкционировано развитым чувством истины и справедливости, а только темным
религиозным сознанием, теорией священного авторитета власти. Подлинное
отделение церкви от государства было бы возможно только вместе с падением
самого государства, основанного на классовой несправедливости. В пределах
классового общества государство атеистов - такая же фикция, как общественный
договор. Вот что сказал бы Вико, если бы он пожелал освободить свою мысль от
двусмысленной фразеологии. И нужно признать, что в основе своей его
понимание исторической роли религии глубже, чем самые остроумные домыслы
писателей эпохи Просвещения.
Итак, первые времена человеческой истории были божественны, ибо они
покоились на "недостаточной экономике и ложной политике". Это классический
век религии. Но не ищите здесь благочестия, теплого религиозного чувства,
единения одинокой души с богом и тому подобных вещей в духе исповеди
савойского викария. Первое благочестие означало выполнение жестоких и
суеверных обрядов, которые должны были отделить господствующий слой от
непосвященной толпы плебеев. Главы семей обладали монополией исполнения этих
обрядов. Они одни заключали торжественные браки и производили законных
наследников, тогда как остальная масса долгое время довольствовалась простым
сожительством. Один плебейский трибун у Тита Ливия так определяет римских
патрициев: это те, которые могут назвать родовые имена своих отцов.
"Оказывается, что отцы у Евреев назывались Левитами от el, что значит
сильный. У Ассирийцев они назывались Халдеями, то есть мудрецами, Персы
называли их Магами, то есть предсказателями, Египтяне, как каждый знает -
жрецами". У греков они назывались Героями и вели свою родословную от богов.
В эти древнейшие времена все религиозные, моральные и эстетические
добродетели являются только выражением материального господства. Главная
функция религии заключалась в охране "суверенной Собственности на Поля" от
"безбожных бродяг, воровавших хлеб". Грозные божества охраняли границы и
держали в страхе плебеев. Таков источник религиозного благочестия, согласно
Вико. Атеизм древнейшего мира также прост и реален. "Люди без бога" - это
famuli, то есть угнетенная масса, находящаяся в подчинении у "благочестивых
сильных людей", основателей городов.
Вико придает огромное значение филологическому анализу особого рода. Он
берет слова цивилизованные, утратившие всякую связь с вещественной, грубой
основой, и сопоставляет их с материальными условиями жизни первобытных
людей. Слово благородство давно уже приобрело общечеловеческий, нейтральный
оттенок. Вико постоянно напоминает, что первое благородство означало
принадлежность к господствующей касте (вспомним, что в русском языке слово
подлый означало когдато принадлежность к подчиненному, тягловому сословию и
лишь впоследствии приобрело свой широкий моральный смысл). Латинские
выражения summo loco, illustri loco nati в смысле "благородные", и imo loco,
obscuro loco nati вместо "плебеи" означают буквально "рожденные на высоком,
светлом месте" и "рожденные на противоположном, темном месте".
Первоначальные поселения благородных были устроены на высотах, а деревни
разбросаны по равнинам.
Таково происхождение позднейшей моральной противоположности высокого и
низкого. Красота и уродство также имели первоначальный гражданский смысл.
Спартанцы сбрасывали уродливых новорожденных с Тайгета, законы XII таблиц
предписывали топить их в Тибре. Но эти легенды следует понимать в
примитивном, варварском смысле, а не в позднейшем - эстетическом. Дело здесь
не в природной красоте, "подлежащей человеческим чувствам, а потому и
чувствам тех людей, которые руководствуются умом, понятливы и умеют
различать части или составлять соответствие в целом человеческого тела, в
чем и заключается сущность красоты". Такого рода эстетическое мышление
доступно только более развитым и демократическим временам. Первоначальная
Венера была религиозным образом гражданской красоты. "Совершенно
неправдоподобно, что Децемвиры при тогдашней скудости законов, свойственной
первым Государствам, думали о природных уродах, которые настолько редки, что
редкие в природе вещи называются уродливыми; даже при современном богатстве
законов законодатель предоставляет на усмотрение судей редко встречающиеся
случаи". Безобразные новорожденные, которых уничтожали в древних
государствах, это - гражданские уроды, "то есть рожденные благородной
женщиной без торжественной свадьбы". Вико приводит множество разнообразных
примеров, показывающих, что элемент безобразного в античной мифологии -
соединение человеческих и животных черт - является символическим образом
гражданского уродства, то есть смешения благородной породы с подчиненной
плебейской средой, живущей вне закона и вне официальной религии.
Сопоставления и анализ часто бывают у Вико искусственны, фантастичны, но
основное содержание его метода чрезвычайно просто и убедительно. Уже из
немногих приведенных нами примеров совершенно ясно, почему Маркс так высоко
ценил "Новую науку". В XIX веке Гладстон еще рассматривал гомеровскую Грецию
сквозь очки лицемерного буржуазного либерализма. Нравственность, любовь к
отечеству, монархический принцип - все это было и в Греции. Буржуазные
писатели XIX века, при всей своей основательности, не могли освободиться от
тщеславия наций и тщеславия ученых: гражданскую историю, мифы и понятия
древних народов они толковали в духе современной цивилизации, упуская из
виду, что слова остаются, но содержание их совершенно меняется. Вот почему,
несмотря на огромный прогресс исторической науки, книга Вико до сих пор
производит освежающее впечатление. Высокое и низкое, красивое и безобразное,
доблесть и ничтожество, одиночество мудреца и косность толпы - все эти
популярные абстракции получают у него настолько глубокое, реалистическое
освещение, что история человеческого сознания сразу оживает во всем ее
своеобразии.
В конце XIX века началась критика либеральной манеры писать историю.
Буржуазная литература этой эпохи уже сомневается в применимости общих,
нейтральных принципов права и гуманности ко всем историческим периодам.
Появилась модная фраза о морали господ - красивых, мужественных и жестоких.
На первый взгляд может показаться, что учение Вико предвосхищает реакционную
филологию Ницше. Автор "Новой науки" доказывает, что мудрость, красота и
благородство были когдато однозначны с могуществом и сословной чистотой. Он
презрительно отзывается о первоначальной общности имуществ, в которой жили
люди до утверждения "суверенной Собственности на Поля". Он отвергает мнение
Макиавелли о высоких достоинствах римского плебса как преувеличенное. И все
же основная тенденция "Новой науки" не имеет никакого сходства с
прославлением сильных. "Генеалогия морали" Ницше - жалкая дилетантская
игрушка по сравнению с историческим анализом Вико.
"В одном письме, написанном весной 1882 г., Маркс в самых резких
выражениях отзывается о полном искажении первобытной эпохи в вагнеровском
тексте "Нибелунгов". "Слыхано ли было когданибудь, чтобы брат обнимал сестру
как супругу?" По поводу этих вагнеровских "богов сладострастия", которые
совсем по-современному придают своим любовным похождениям большую
пикантность некоторой дозой кровосмесительства, Маркс замечает: "В
первобытную эпоху сестра была женой, u это было нравственно"23. Так пишет
Энгельс в "Происхождении семьи, частной собственности и государства". Ницше
делает ошибку, совершенно аналогичную ошибке Вагнера. Посредством
филологического анализа он открывает первоначальное значение понятий
"добрый", "благородный", "прекрасный", которые выражали только
принадлежность к касте господ. И вместе с тем он сохраняет современное
эстетическое или моральное содержание этих понятий, подобно тому как Вагнер
превращает первобытное половое общение между братом и сестрой в современное
кровосмешение. Этот реакционный модернизм, оставляя в силе узость
буржуазного кругозора, только заменяет моральную ограниченность -
извращенной и циничной. Но историческое понимание прошлого от этого ничего
не выигрывает.
"Благочестивые сильные люди" Вико не имеют ничего общего с красивыми и
жестокими варварами Ницше. Эти последние - такая же фикция, как добродушные
Робинзоны прежней историографии. Вико не отрицает того, что в древнейшем
понимании благородные были красивы и мудры, а плебеи - уродливы и глупы. По
его убеждению, эти понятия вовсе не имели еще современного широкого
общечеловеческого смысла, выработанного только позднейшей цивилизацией.
Более того — гениальное демократическое чутье, которое сказывается в "Новой
науке" на каждом шагу, помогает Вико заметить, что развитие подлинной
человечности приходит не сверху, а снизу. Какая колоссальная разница между
сословным представлением о превосходстве одного человека над другим
(гражданская красота) и современным чувством прекрасного, умением
беспристрастно оценивать красоту человеческих форм! Это уже совершенно иное
чувство, подобно тому как современное понятие о нравственной доброте весьма
отличается от варварской доброты феодальных времен (добрый меч, добрый
молодец), а научная философия - от фантастической мудрости отцов.
В средние века, эпоху вернувшегося варварства, людей, зависимых от
феодальных сеньоров, называли homines. Вспомним значение слов человек, люди,
людская в крепостнические времена русской культуры. Такого рода определения
отчасти представляют собой простые обозначения социального неравенства,
отчасти в них заключается позднейший элемент моральной оценки, осуждения.
Однако, поскольку господская мораль становится моралью в современном смысле
этого слова, она теряет все свое историческое оправдание. Да, люди
древнейшего общества, то есть бесправная масса, были ничтожны и глупы по
сравнению с полубогами из благородных. Именно глупы - ибо они позволяли
править собой при помощи священных законов, "иными словами - тайных и
запретных для простого народа". Но эти глупость, злодейство, безбожность,
уродство плебеев носят у Вико относительный, исторический характер. В
переводе на современный язык все это означает только зависимость, подобно
тому как все блестящие качества благородных означают господство.
Напротив - то, что плебеи были людьми, имеет гораздо более широкий смысл.
И если в устах благородных слово человек звучало презрительной кличкой, то
лучшего осуждения господской морали трудно найти. Именно победа плебейской
массы над кастой героев создала, согласно "Новой науке", настоящие
человеческие нравы, включающие "стремление к удобству, нежность к детям,
любовь к женщинам и жажду жизни", создала человеческие правления, основанные
на равенстве перед законом, воспитывающие современное чувство
справедливости, чувство красоты и бескорыстного благородства, понимание
того, что "разумная природа - а это и есть истинная человеческая природа -
равна во всех".
Наконец, народная масса создала те языки, на которых говорят и пишут все
цивилизованные нации. "Эти языки в подлинном смысле Латиняне называли
vernaculae, что можно произвести только от vernae - "рабы, рожденные дома от
взятых в плен на войне" (как их определяют Грамматики), т.е. рабы, которые
естественно выучиваются языкам тех народов, где они родятся. Однако ниже
будет показано, что первоначально и в собственном смысле vernae назывались
famuli Героев в состоянии Семей; из них составился народ первых плебеев
Героических Городов; это были прототипы рабов, которых Города под конец
создавали для себя во время войн. Все это подтверждается двумя языками, о
которых говорит Гомер, языком Богов и языком Людей".
Мы вступаем здесь в новый исторический период - эпоху борьбы двух природ
- героической и человеческой, народной. Это век Героев, по терминологии
Вико.
Прежде чем перейти к дальнейшему изложению, вернемся к вопросу о
происхождении языка. Теперь уже совершенно очевидно, что теория условных
знаков не имеет ничего общего с "Новой наукой". Вико замечает, что эта
теория выдумана грамматиками "ради успокоения своего невежества". Не зная
происхождения всей массы слов, неясно выражающих идеи вещей, "они установили
ту общую максиму, что значение артикулированных человеческих слов
произвольно". Отсюда вовсе не следует, что Вико вообще отвергает всякий
элемент условности и символизма в языке. Наоборот, целая эпоха истории
устной и письменной речи носит, с его точки зрения, символический характер.
Так, Гегель, отвергая теорию романтиков, которые видели символ в каждом
художественном произведении, показывает вместе с тем, что определенная и
притом наиболее ранняя эпоха истории искусства развивается именно под знаком
религиозной символики.
Вико также считает, что корни человеческой речи уходят в священный и
немой язык иероглифов. Только эти знаки вовсе не похожи на
...Закладка в соц.сетях
