Жанр: Философия
Бытие и время
... через "телесные
глаза". Восприятие в более широком смысле дает подручному и наличному самим
по себе встретиться "телесно" в аспекте их вида. Это допущение встречи
основано в актуальности. Последняя задает вообще экстатичный горизонт,
внутри которого сущее способно быть телесно пребывающим. Любопытство
актуализирует подручное, однако, не чтобы его, при нем задержавшись, понять,
но оно хочет смотреть только чтобы видеть и увидеть. Как эта запутывающаяся
в самой себе актуализация любопытство состоит в экстатичном единстве с
соответствующим будущим и бывшестью. Жажда нового, есть правда,
стремление вперед к еще-не-виданному, но так, что
актуализация хочет уклониться от ожидания. Любопытство целиком и полностью
несобственно настающе, и опять же таким образом, что не ждет возможности, но
в своей жажде желает ее уже только лишь как действительное. Любопытство
конституируется невыдержанной актуализацией, которая, лишь актуализируя, тем
самым постоянно ищет избежать ожидания, в котором оно все же остается
невыдержанно "удержано". Актуальность "отталкивается" от соответствующего
ожидания в подчеркнутом смысле избежания. "Отталкивающаяся" актуализация при
любопытстве опять же столь мало отдается "сути дела", что по достижении
увидения сразу же отвлекается на ближайшее. Актуализация, постоянно
"отталкивающаяся" от ожидания определенной схваченной возможности, делает
онтологически возможным непребывание, отличительное для любопытства.
Актуализация "отталкивается" от ожидания не так, что, понятая как бы
онтически, от него отрешается и предоставляет его себе самому.
"Отталкивание" есть экстатичная модификация ожидания, а именно так, что
последнее подстегивает актуализацию. Ожидание отбрасывает так сказать само
себя, оно больше уже не дает несобственным возможностям озабочения настать
для себя из озаботившего, исключая лишь таковые для невыдержанной
актуализации. Экстатичная модификация ожидания через отталкивающуюся от него
актуализацию в подстегивающее ожидание есть экзистенциально-временное
условие возможности рассеяния.
Через подстегивающее ожидание актуализация оказывается все больше и
больше предоставлена себе самой. Она актуализирует ради актуальности. Так, в
самой себе запутываясь, рассеянная несобранность становится
беспочвенностью. Этот модус актуальности есть
феномен предельно противоположный мгновению-ока. В первой бытие-вот повсюду
и нигде. Второе вводит экзистенцию в ситуацию и размыкает собственное "вот".
Чем несобственнее настоящее, т.е. чем больше актуализация обращена на
себя "саму", тем больше ускользает она, замыкаясь от какой-то определенной
бытийной возможности , но тем меньше тогда будущее способно вернуться к
брошенному сущему. В "отталкивании" актуальности лежит вместе с тем растущее
забывание. Что любопытство всегда уже держится ближайшего и забыло прежнее,
есть не результат, получающийся впервые лишь из любопытства, но
онтологическое условие для него самого.
Выявленные выше черты падения: соблазн, успокоенность, отчуждение и
самозапутывание говорят в аспекте их временного смысла о
том, что ''отталкивающаяся" актуализация по своей экстатичной тенденции
стремится временить из себя самой. Присутствие запутывается, это определение
имеет экстатичный смысл. Прорыв экзистенции в актуализации не означает ведь,
что присутствие отвязывается от своего Я и самости. И в самой крайней
актуализации оно остается временным, т.е. ожидающим, за-бывающим. И
актуализируя присутствие еще понимает себя, хотя от самой своей способности
быть, которая первично основана в собственном настающем и в бывшести, оно
отчуждено. Поскольку, однако, актуализация всегда предлагает "новое", она не
дает присутствию вернуться к себе и успокаивает его постоянно снова. Но это
успокоение усиливает опять же тенденцию к отталкиванию. Не бесконечная
необозримость еще не виданного "вызывает к жизни" любопытство, но падающий
способ временения отталкивающейся актуальности. Даже когда человек видел
все, именно тогда любопытство изобретает новости.
Модус временения "отталкивающейся" актуальности основан в существе
временности, которая конечна. Брошенное в бытие к смерти, присутствие обычно
и чаще от этой более или менее выражение обнажившейся брошенности бежит.
Актуальность отталкивается от ее собственного настающего и бывшести, чтобы
лишь обходом через себя дать присутствию прийти к собственной экзистенции.
Источник "отталкивания" актуальности, т.е. падения в потерянность, дает сама
исходная, собственная временность, делающая возможным брошенное бытие к
смерти.
Брошенность, хотя присутствие может собственно быть перед ней
поставлено, чтобы себя в ней собственно понять, остается от него, все равно,
в аспекте ее онтических откуда и как замкнута. Эта замкнутость однако никоим
образом не есть некое эмпирически имеющееся незнание, но конституирует
фактичность присутствия. Она сообусловливает экстатичный характер
предоставленности экзистенции ничтожному основанию ее самой. Бросок
брошенности в мир сперва не бывает собственно уловлен присутствием;
заложенная в нем "подвижность" еще не приходит к "остановке" из-за того, что
присутствие теперь "есть вот". Присутствие тоже захвачено брошенностью, т.е.
как брошенное в мир оно теряет себя среди "мира" в фактичной обреченности на
озабочивающее. Актуальность, составляющая экзистенциальный смысл этой
тоже-захваченности, никогда от себя не достигнет никакого другого
экстатичного горизонта, кроме как если будет в решении
извлечена назад из своей потерянности, чтобы как выдержанное мгновение-ока
разомкнуть всегдашнюю ситуацию и заодно с ней исходную "граничную ситуацию"
бытия к смерти.
г) Временность речи
Полная, пониманием, расположением и падением конституируемая
разомкнутость вот получает через речь артикуляцию. Поэтому речь временит
первично не в каком-то определенном экстазе. Но поскольку она фактично
выговаривает себя большей частью в языке и ближайшим образом говорит
способом озабоченно-осуждающего обращения к "окружающему миру", то конечно,
актуализация имеет приоритетную конститутивную функцию.
Времена равно как прочие временные феномены языка, "виды глагола" и
"временные ступени", возникают не оттого, что речь высказывается "также" и о
"временных", т.е. "во времени" встречающих процессах. Их основание и не в
том, что говорение протекает "в психическом времени". Речь сама по себе
временна, ибо всякое говорение о чем, чье и к кому основано в экстатичном
единстве временности. Виды глагола укоренены в исходной временности
озабочения, относится ли последнее к внутривременному или нет. С помощью
расхожей и традиционной концепции времени, за какую поневоле хватается
языкознание, проблема экзистенциально-временной структуры глагольных
видов не может быть даже поставлена. Поскольку,
однако, в речи речь всегда идет о сущем, хотя не первично и не
преимущественно в смысле теоретического высказывания, за анализ временной
конституции речи и экспликацию временных характеристик языковых образований
можно будет взяться лишь когда из проблематики временности будет развернута
проблема принципиальной связи бытия и истины. Тогда удастся очертить и
онтологический смысл самого "есть", искаженного поверхностной теорией
предложения и суждения до "копулы". Из временности речи, т.е. присутствия
вообще, впервые можно будет прояснить "возникновение" "значения" и сделать
онтологически понятной возможность формирования
концептов.
Понимание основывается первично в будущем (заступание соотв. ожидание).
Расположение временит первично в бывшести (возобновление соотв. забытость).
Падение первично укоренено по времени в настоящем (актуализация соотв.
мгновение-ока). Тем не менее, понимание есть всегда "бывшествующее"
настоящее. Тем не менее, расположение временит как "актуализирующее"
будущее. Тем не менее, актуальность "отталкивается" от бывшествующего
будущего, соотв. сдержана им. Отсюда становится видно: временность временит
в каждом экстазе целой, т.е. в экстатичном единстве всегда полного
временения времени основана целость структурного целого экзистенции,
фактичности и падения, и значит единство структуры заботы.
Временение не означает никакого "друг-за-другом" экстазов. Настающее не
позже чем бывшесть и эта последняя не раньше, чем актуальность. Временность
временит как бывшествующе-актуализирующее настающее.
Разомкнутость вот и экзистентные основовозможности присутствия,
собственность и несобственность, фундированы во временности. Разомкнутость
задействует, однако, всегда равноисходно полное бытие-в-мире, бытие-в равно
как мир. В ориентации на временную конституцию разомкнутости должно,
поэтому, дать выявить себя также онтологическое условие возможности того,
чтобы умело быть сущее, экзистирующее как бытие-в-мире.
¦ 69. Временность
бытия-в-мире и проблема трансценденции мира.
Экстатичное единство временности, т.е. единство "вне-себя" в прорывах
настающего, бывшести и актуальности, есть условие возможности того, что
способно быть сущее, экзистирующее как свое "вот". Сущее, носящее титул
присутствия, "просвечено". Свет, создающий эту
просвеченность присутствия, не какая-то онтически наличная сила и источник
излучающей, иногда в этом сущем случающейся ясности. Что сущностно
просвечивает это сущее, т.е. делает его для него самого как "открытым", так
равно и "ясным", было до всякой "временной" интерпретации определено как
забота. В ней основана полная разомкнутость вот. Эта просвеченность впервые
только и делает возможным всякое высвечивание и
выяснение, любое восприятие, "видение" и имение чего-либо. Свет этой
просвеченности мы поймем, только если будем не выискивать какую-то
внедренную, наличную силу, но допросим целое бытийное устройство
присутствия, заботу, о единой основе ее экзистенциальной возможности. Ее вот
исходно просвечено экстатичной временностью. Она есть первичный регулятив
возможного единства всех сущностно экзистенциальных структур присутствия.
Лишь из укоренения присутствия во временности, становится видна
экзистенциальная возможность феномена, который в начале аналитики
присутствия мы отметили как его основоустройство: бытия-в-мире. Вначале надо
было обеспечить неразрывное, структурное единство этого феномена. Вопрос об
основе возможного единства этой членораздельной структуры оставался на
заднем плане. В видах защиты феномена от самопонятнейших и потому
губительнейших тенденций его рассечения был подробнее интерпретирован
ближайше-обыденный модус бытия-в-мире, - озаботившееся бытие при внутримирно
подручном. После того, как отныне забота сама онтологически очерчена и
возведена к ее экзистенциальной основе, временности, озабочение, со своей
стороны, может быть специально осмыслено из заботы, соотв. из временности.
Анализ временности озабочения держится ближайшим образом модуса
усматривающего имения-дела с подручным. Затем он прослеживает
экзистенциально-временную возможность модификации усматривающего озабочения
в "лишь" вглядывающееся открытие внутримирно сущего в смысле известных
возможностей научного исследования. Интерпретация временности
усматривающего, равно как теоретически озаботившегося бытия при внутримирно
подручном и наличном покажет вместе с тем, как та же самая временность
заранее уже есть условие возможности бытия-в-мире, в которой вообще
основывается бытие при внутримирном сущем. Тематический анализ временной
конституции бытия-в-мире ведет к вопросам: каким образом нечто подобное миру
вообще возможно, в каком смысле есть мир, что - и как - трансцендирует мир,
как "взаимо"-"связано" "независимое" внутримирное сущее с трансцендирующим
миром? Онтологическая экспозиция этих вопросов не есть уже и ответ на них.
Зато, пожалуй, вместо этого, она дает предварительно необходимое прояснение
тех структур, во внимании к которым, требует постановки проблема
трансценденции. Экзистенциально-временная интерпретация
бытия-в-мире рассматривает троякое:
1. временность усматривающего озабочения;
2. временной смысл модификации усматривающего озабочения в
теоретическое познание внутримирно наличного;
3. временная проблема трансценденции мира.
а) Временность усматривающего озабочения
Как нам достичь направленности взгляда для анализа временности
озабочения? Озаботившееся бытие при "мире" мы назвали обращением в
окружающем мире и с ним. Примерными феноменами
бытия при... мы избрали применение, манипулирование, изготовление наличного
и их дефектные и индифферентные модусы, т.е. бытие при том, что принадлежит
к повседневной потребности. И собственная экзистенция присутствия тоже
держится в таком озабочении — даже тогда, когда оно для нее оказывается
"безразлично". Не озаботившее подручное, - причина озабочения, так чтобы
последнее возникало лишь на почве воздействий внутримирного сущего. Бытие
при подручном и не дает себя онтически объяснить из последнего, и наоборот
это последнее не выводимо из того. Озабочение как бытийный модус
присутствия, и озаботившее как внутримирно наличное, опять же, и не просто
вместе наличны. Тем не менее, между ними имеется
"взаимосвязь". От верно понятого с-чем обращения падает свет на само
озабочивающееся обращение. И обратно, упущение феноменальной структуры с-чем
обращения имеет следствием неузнание экзистенциального устройства обращения.
Для анализа ближайше-встречного сущего, правда, существенное приобретение
уже, если мы перескочим через специфический для этого сущего характер
средства. Надлежит, однако, сверх того понять, что озабочивающееся обращение
никогда не останавливается на отдельном средстве. Применение определенного
средства и орудование им, остается как таковое ориентировано на взаимосвязь
средств. Когда мы напр. ищем "задевавшийся" инструмент, то при этом ни
единственно, ни первично не подразумевается в изолированном "акте" лишь это
искомое, но заранее уже раскрыт круг инструментального целого. Всякий
"приступ к работе" и задел не из ничего, натыкается на изолированно
предданное средство. Но возвращается из всегда уже
разомкнутого в заделе рабочего мира к тому или иному средству.
Для анализа обращения в аспекте его с чем отсюда вытекает указание
ориентировать экзистирующее бытие при озаботившем сущем именно не на
изолированно подручное средство, но на целое средств. Так формулировать
с-чем обращения заставляет и осмысление отличительной бытийной черты
подручного средства, имения-дела . Оборот речи: имение с чем-то дела,
которое в том-то, призван не онтически констатировать некое обстоятельство,
но указать на способ бытия подручного. Релятивный характер имения-дела, его
"с чем... в чем...", означает, что одно средство
онтологически невозможно. Конечно, под рукой может быть лишь одно
единственное средство, а других "недостает". Тут, однако, дает о себе знать
принадлежность как раз подручного к другому. Озаботившееся обращение
способно вообще дать подручному в усмотрении встретиться только когда оно
уже понимает нечто подобное имению-дела, которое всегда с чем-то в чем-то.
Усматривающе-раскрывающее бытие озабочения при... есть допущение-иметь-дело,
т.е. понимающий набросок имения-дела. Если допущение-имения-дела составляет
экзистенциальную структуру озабочения, а оно как бытие при... принадлежит к
сущностному устройству заботы, и если забота со своей стороны основана во
временности, то экзистенциальное условие возможности допущения-иметь-дело
надо искать в некоем модусе временения временности.
В простейшем орудовании средством, лежит допущение-имения-дела. В-чем
дела имеет характер для-чего: в виду его средство применимо, соотв.
применяется. Понимание для-чего, т.е. в-чем, дела имеет временную структуру
ожидания. В ожидании для-чего озабочение только и способно вместе с тем
вернуться к чему-то такому, в чем имеется-дело. Ожидание того, в-чем дело,
вместе с удержанием того, с-чем имеется-дело, делает в своем экстатичном
единстве возможной специфически манипулирующую актуализацию средства.
Ожидание для-чего не есть ни усмотрение "цели", ни выжидание
предстоящей готовности срабатываемся произведения. Оно вообще не имеет
характера тематического схватывания. Но и удержание того, с-чем имеется
дело, не означает тематической фиксации. Манипулирующее обращение в равно
малой мере относится лишь к тому, в-чем, как и к тому,
с-чем допущения-имения-дела. Последнее конституируется скорее в единстве
ожидающего удержания, а именно так, что отталкивающаяся отсюда актуализация
делает возможным характерное растворение озабочения в его мире средств.
"Собственная", цельно отдавшаяся занятость чем-то не бывает "вся вместе" ни
лишь при работе, ни при ее средстве, ни при обоих. Основывающееся во
временности допущение-имения-дела уже учредило единство связей, в которых
озабочение усматривающе "движется".
Для временности, которая конституирует допущение-имения-дела,
существенно специфическое забывание. Чтобы "потерявшись" в мире средств
"вработаться" в работу и уметь манипулировать, самость должна забыться.
Поскольку, однако, в единстве временения озабочения ведет всегда ожидание,
то все равно, как мы еще покажем, своя бытийная способность озаботившегося
присутствия тоже подлежит заботе.
Ожидающе-удерживающая актуализация создает свойскость, в меру которой
присутствие как бытие-друг-с-другом "разбирается" в публичном мироокружении.
Допущение-имения-дела мы понимаем экзистенциально как допущсние-"быть". На
его основе подручное способно встретиться усмотрению как сущее, какое оно
есть. Временность озабочения мы можем, поэтому, еще прояснить, обратив
внимание на те модусы усматривающего допущения-встречи, которые
раньше были характеризованы как заметность,
навязчивость и назойливость. Подручное средство встречно в аспекте своего
"истинного по-себе" именно не для тематического восприятия вещей, но в
незаметности "самопонятного", "объективно" преднаходимого. Если, однако, в
целом этого сущего что-то бросается в глаза, то здесь лежит возможность, что
совокупность средств, как таковая, тоже навязчива. Как должно быть
экзистенциально структурировано допущение-имения-дела, чтобы оно могло дать
встретиться чему-то заметному? Вопрос нацелен сейчас не на фактичные
стимулы, направляющие внимание на что-то предданное, но на онтологический
смысл этой направимости как таковой.
Неприменимость, напр. определенный отказ средства труда, может быть
заметна лишь в манипулирующем обращении и для него. Самое острое и
пристальное "восприятие" и "представление" вещей никогда не сумело бы
открыть ничего подобного порче рабочего средства. Должна быть
помеха орудованию, чтобы встретилось несподручное. Что, однако, это значит
онтологически? Ожидающе-удерживающая актуализация через то, что потом
выявится как порча, остановлена со стороны своего растворения во
взаимосвязях имения-дела. Актуализация, равноисходно ожидающая своего
для-чего, застопорена применяемым средством, а именно так, что теперь
впервые отчетливо встречны ее для-чего и с-тем-чтобы. Однако актуализация
сама может столкнуться с чем-то неприспособленным к... опять же, лишь
поскольку уже движется в ожидающем удержании того, с чем имеет в чем-то
дело. Актуализация "застопорена", значит: она вкладывает себя, в единстве с
удерживающим ожиданием, еще больше в саму себя и устраивает так "осмотр",
проверку и устранение помехи. Будь озаботившееся обращение лишь
последовательностью протекающих "во времени" "переживаний" и будь между
этими последними сколь угодно глубокая "ассоциация", допущение встречности
заметного, неприменимого средства оставалось бы онтологически невозможно.
Допущение-имения-дела как таковое, что бы из взаимосвязи средств оно ни
делало доступным в обращении, необходимо основывается в экстатичном единстве
ожидающе-удерживающей актуализации.
А как возможно "фиксировать" недостающее, т.е. неподручное, а не просто
несподручно подручное? Неподручное открывается усмотрению в нехватке. Она и
фундированная в ней "констатация" неналичия чего-либо, имеет свои особые
экзистенциальные предпосылки. Нехватка никоим образом не неактуализация, но
дефективный модус актуальности в смысле недоактуализации ожидавшегося,
соотв. всегда уже имеющегося-в-распоряжении. Не будь усматривающее
имение-дела "с порога" ожидающим по отношению к озаботившему и не временно,
это ожидание в единстве с актуализацией, присутствие никогда не сумело бы
"найти", что чего-то не хватает.
Обратно, возможность быть захваченным чем-то врасплох основана в том,
что ожидающая актуализация одного подручного не ожидает другого, состоящего
с тем в возможной взаимосвязи имения-дела. Неожидательность растерянной
актуализации впервые размыкает "горизонтный" простор, внутри которого
непредвиденность может застать присутствие врасплох.
Чем не овладевает озаботившееся обращение как изготовление, устройство,
но также как отклонение, отодвигание, оберегание себя от..., то обнажается в
своей неодолимости. Озабочение мирится с этим. Примирение
с... есть опять же особый модус усматривающего допущения встречи. На основе
этого раскрытия озабочение способно обнаруживать неудобное, портящее,
мешающее, угрожающее, вообще как-то сопротивляющееся. Временная структура
примирения лежит в ожидающе-актуализирующем неудержании. Ожидающая
актуализация напр. не рассчитывает "на" непригодное, но при том имеющееся в
распоряжении. Непринятие в расчет есть модус ведения расчета в отношении
того, за что люди не могут держаться. Такое не забыто, но удержано так, что
оно остается под руками именно в своей негодности. Подобное подручное
принадлежит к повседневному составу фактично разомкнутого окружающего мира.
Лишь поскольку на основе экстатичной временности озабочения открыто
сопротивляющееся, фактичное присутствие способно понимать в своей
оставленности "миру", которым оно никогда не овладеет. Даже если озабочение
остается ограничено настоятельными нуждами обыденности, оно все же никогда
не есть чистая актуализация, но отталкивается от ожидающего удержания, на
основе которого, соотв. в качестве какового "основания" присутствие
экзистирует в мире. Потому фактично экзистирующее присутствие всегда уже
известным образом разбирается и в чужом "мире".
Фундированное через временность допущение-имения-дела при озабочении
есть еще сплошь да рядом доонтологическое, нетематическое понимание
имения-дела и подручности. Насколько временность, в конечном счете,
фундирует и понятность этих бытийных определений как таковых, будет показано
в последующем. Прежде надо еще конкретнее продемонстрировать временность
бытия-в-мире. В видах этого мы проследим "возникновение" теоретического
отношения к "миру" из усматривающего озабочения подручным. Усматривающее
равно как теоретическое раскрытие внутримирного сущего фундированы на
бытии-в-мире. Их экзистенциально-временная интерпретация будет подготовкой к
временной характеристике этого основоустройства присутствия.
б) Временной смысл модификации усматривающего
озабочения в теоретическое раскрытие внутримирно наличного.
Если мы в ходе экзистенциально-онтологических анализов спрашиваем о
"возникновении" теоретического раскрытия из усматривающего
озабочения, то здесь уже заложено, что не онтическая история
и развитие науки, ее фактичные стимулы и ближайшие целеполагания делаются
проблемой. Разыскивая онтологический генезис теоретической установки, мы
спрашиваем: каковы лежащие в бытийном устройстве присутствия,
экзистенциально необходимые условия возможности того, что присутствие
способно экзистировать способом научного исследования? Эта постановка
вопроса нацелена на экзистенциальное понятие науки. От него отличается
"логическое" понятие, понимающее науку во внимании к ее результату и
определяющее ее как "обосновательную взаимосвязь истинных, т.е. значимых
тезисов''. Экзистенциальное понятие видит в науке способ
экзистенции и тем самым модус бытия-в-мире, раскрывающий, соотв. размыкающий
сущее, соотв. бытие. Вполне удовлетворительную экзистенциальную
интерпретацию науки удастся, однако, провести лишь тогда, когда смысл бытия
и "взаимосвязь" между бытием и истиной будут
прояснены из временности экзистенции. Нижеследующие соображения
подготавливают понимание этой центральной
проблематики, внутри которой впервые развернется
также идея феноменологии, в отличие от ее вводно заявленного предпонятия.
Соответственно, достигнутой пока ступени рассмотрения, на интерпретацию
теоретического поведения накладывается дальнейшее ограничение. Мы разбираем
переключение
...Поділитися у соцмережах
