Жанр: Философия
Труды
...ительно того, нужно ли различать между религией как
культурным образованием и религией как идеей, т.е. значимой религией, между
искусством как культурным образованием и значимым искусством, между
историческим и значимым правом и, наконец, между исторической и значимой
философией, а затем и относительно того, существует или не существует между
теми и другими, выражаясь по-платоновски, отношение идеи и ее затемненной
феноменальной формы. И если духовные образования действительно могут быть
рассматриваемы и обсуждаемы с точки зрения подобных противоположностей
значимости, то научное решение касательно самого значения и его идеальных
нормативных принципов менее всего может быть делом эмпирической науки. Ведь
и математик не обратится к истории за познаниями относительно истинности
математических теорий; ему не придет в голову ставить в связь историческое
развитие математических представлений и суждений с вопросом об истине. Как
же может вообще, в таком случае, историк решать вопрос об истинности данных
философских систем и якобы впервые правильно судить о возможности в себе
значимой философской науки? И что мог бы он прибавить со своей стороны
такого, что было бы в силах поколебать веру философа в его идею, в чистую
истинную философию? Кто отрицает какую-либо определенную систему, а равным
образом и тот, кто отрицает идеальную возможность философской системы
вообще, тот должен указать основания. Исторические факты развития и самый
общий факт своеобразного развития систем вообще могут служить основаниями,
и достаточными основаниями. Но исторические основания в состоянии извлекать
из себя лишь исторические следствия. Желание обосновать или отвергнуть идеи
на основании фактов - это бессмыслица: ex pumice aquam, как цитировал Кант.
+ История не может, стало быть, сказать ничего серьезного ни против
возможности абсолютной значимости вообще, ни против возможности абсолютной,
т.е. научной, метафизики и иной философии в частности. Даже утверждение,
что до сих пор не было научной философии, она не в силах как история
сколько-нибудь обосновать: она может это обосновать лишь из других
познавательных источников; а эти последние, совершенно очевидно, уже
философские источники. Ибо ясно, что и философская критика, поскольку она в
действительности должна претендовать на значимость, есть философия и в
своем смысле заключает уже в себе идеальную возможность систематической
философии как точной науки. Безусловное утверждение химеричности всякой
научной философии на том основании, что мнимые попытки тысячелетий сделали
вероятной внутреннюю невозможность такой философии, не только потому
превратно, что умозаключение от двух тысячелетий высшей культуры к
бесконечному будущему было бы плохой индукцией, но превратно, как
абсолютная бессмыслица, как 2х2=5. И это в силу вышеуказанного основания:
философская критика находит перед собой нечто, что надо отвергнуть с
объективной значимостью; тогда есть место и для объективно-значимого
обоснования. Если проблемы поставлены "неверно" в определенном смысле, то
должно существовать возможное исправление и прямая их постановка. Раз
критика показывает, что исторически данная философия оперирует спутанными
понятиями, что она впала в смешение понятий и в ложные умозаключения, то в
этом заключается уже несомненно, если только нежелательны бессмыслицы,
возможность (выражаясь идеально) уяснять, освещать и различать понятия и
совершать в данной области правильные умозаключения и т.д. Всякая
справедливая проникновенная критика сама уже дает средство к дальнейшему
исследованию, указывает idealiter истинные цели и пути и, стало быть,
объективно значимую науку. В дополнение ко всему этому будет естественно
сказать, что историческая несостоятельность какого-либо духовного
образования как факта не имеет ничего общего с несостоятельностью в смысле
значимости; это, как и все до сих пор изложенное, касается всех сфер
претендующей значимости.
+ Что еще может обманывать историциста, так это то обстоятельство, что мы
путем вживания в исторически реконструированное духовное образование, в
господствующий в нем смысл, а также в относящиеся сюда связи мотивации, не
только постигаем его внутренний смысл, но можем установить и его
относительную ценность. Если мы перенесемся в те предпосылки, которыми
располагает какой-либо исторический философ, то, возможно, мы будем в
состоянии признать относительную "консеквентность" его философии, даже
восхищаться ею; с другой стороны, мы будем в состоянии извинить
непоследовательности сдвигом проблем и смешениями, которые были неизбежны
при тогдашнем положении проблематики и анализа смысла. Мы можем тогда
признать за великое деяние достигнутое разрешение научной проблемы, нынче
принадлежащей к тому классу проблем, с которыми легко справился бы
гимназист. То же самое относится ко всем областям. Но, с другой стороны, мы
остаемся, разумеется, при том мнении, что и принципы таких относительных
оценок лежат в идеальных сферах, и что оценивающий историк, который
стремился более чем к простому пониманию развития, может только
предполагать их, но не обосновывать как историк. Норма математического
лежит в математике, норма логического - в логике, норма этического - в
этике и т.д. Если историк желает и в оценках действовать научно, он должен
именно в этих дисциплинах искать основания и методы обоснования. Если же в
этом отношении нет совсем строго изложенных наук, ну, тогда он оценивает на
свой страх, а именно, как нравственный или религиозный человек, но, во
всяком случае, не как научный историк.
+ Если я, таким образом, рассматриваю историцизм как
теоретико-познавательное заблуждение, которое в силу своих противоречивых
последствий должно быть также энергично отвергнуто, как и натурализм, то
все же я хотел бы ясно подчеркнуть, что я вполне признаю громадное значение
за "историей" в широком смысле для философа. Для него открытие общего духа
столь же важно, как открытие природы. И даже более: углубление в общую
духовную жизнь доставляет философу более первичный и потому более
фундаментальный материал исследования, чем углубление в природу. Ибо
царство феноменологии как учения о сущности распространяется от
индивидуального духа тотчас же на всю сферу общего духа, и если Дильтей с
такой выразительностью показал, что психофизическая психология не есть та,
которая могла бы послужить в качестве "основы наук о духе", то я со своей
стороны сказал бы, что обосновать философию духа в силах единственно лишь
феноменологическое учение о сущности.
+ ***
+ Мы перейдем теперь к уяснению смысла и права миросозерцательной
философии, чтобы противопоставить ее впоследствии философии как точной
науке. Миросозерцательная философия нового времени, как уже было отмечено,
является детищем исторического скептицизма. Обычно этот последний
останавливается в своем скепсисе перед положительными науками, которым он,
будучи непоследователен, как и всякий скептицизм вообще, приписывает
действительную ценностную значимость . философия миросозерцания
предполагает, согласно этому, все отдельные науки как хранилища объективной
истины; и поскольку она видит свою цель в том, чтобы по мере возможности
удовлетворить нашу потребность в завершающем и объединяющем,
всеохватывающем и всепостигающем познании, она рассматривает все отдельные
науки как свой фундамент. Она именует себя в этом отношении иногда даже
научной философией, а именно философией, строящей свои здания на основе
прочных наук. Впрочем, ввиду того, что будучи правильно понята, научность
дисциплины заключает в себе не только научность оснований, но также и
научность указывающих цель проблем, научных методов и, особенно, некоторую
логическую гармонию между лейтпроблемами, с одной стороны, и как раз этими
основами и методами - с другой, обозначение "научная философия" говорит еще
мало. И, на самом деле, оно принимается вообще не вполне серьезно.
Большинство философов миросозерцания хорошо чувствует, что в их философии с
претензией на научное значение дело обстоит не совсем-то ладно, и многие из
них открыто и честно признают, по крайней мере, менее высокую степень
научности за своими результатами. Тем не менее они ценят очень высоко
значение такого рода философии, которая хочет быть больше миросозерцанием,
чем миронаукой; ценят его тем выше, чем скептичнее они выступают под
влиянием историцизма против всякого тяготения к строго философской
миронауке. Их мотивы, одновременно подробнее определяющие и смысл философии
миросозерцания, приблизительно следующие . Каждая великая философия есть не
только исторический факт - она обладает также в развитии духовной жизни
человечества великой, даже единственной в своем роде, телеологической
функцией, а именно - функцией высшего усиления жизненного опыта,
образования и мудрости своего времени. Остановимся на минуту на этих
понятиях.
+ Опыт как личный habitus есть осадок совершенных в течение жизни актов
естественного опытного к ней отношения. Он обусловлен по существу своему
тем, в какой форме личность как вот эта особая индивидуальность допускает
мотивацию своих действий актами своего собственного испытания, а равным
образом и тем, в какой форме допускает она воздействие на себя со стороны
чужих и унаследованных опытов, обнаруживающихся в признании или отклонении
их ею. Что касается познавательных актов, означаемых словом опыт, то
таковыми могут быть познания всяческого естественного существования, либо
простые восприятия и другие акты непосредственно-созерцательного познания,
либо основывающиеся на них умственные акты, соответствующие различным
ступеням логической обработки и правомерности. Но этого недостаточно. Мы
имеем в опыте так же и произведения искусства и прочие ценности
прекрасного; равным образом этические ценности (причем безразлично,
благодаря ли нашему собственному этическому поведению или проникновению в
этическое поведение других) и равным образом благо, практические
полезности, технические приспособления. Словом, мы получаем не только
теоретические, но и аксиологические и практические опыты. Анализ
показывает, что последние своим созерцательным фундаментом имеют
оценивающее и водящее переживание. И на этих опытах строятся опытные
познания высшего, логического достоинства. Согласно этому, всесторонне
опытный человек или, как мы тоже можем сказать, "образованный" обладает не
только миро-опытом, но и опытом религиозным, эстетическим, этическим,
политическим, практико-техническим и т.д., или "образованностью" .Между
тем, мы употребляем это, разумеется, чрезвычайно затрепанное слово
"образование", поскольку мы имеем противоположное ему слово
"необразование", лишь по отношению к релятивно более ценным формам
описанного habitus'а. Особенно же высокие ценностные формы обозначаются
старомодным словом мудрость (миро-мудрость, мирская и жизненная мудрость),
а по большей части также излюбленным нынче термином: миро- и жизнепонимание
или миросозерцание.
+ Мы должны будем рассматривать мудрость или миросозерцание в этом смысле
как существенный момент того еще более ценного человеческого habitus'а,
который преподносится нам в идее совершенной добродетели и означает собой
привычную искусность в сфере всех возможных направлений человеческого
отношения к совершающемуся, отношения познающего, оценивающего и водящего.
Ибо - что очевидно -рука об руку с этой искусностью идет вполне развитая
способность разумно судить о предметностях такого отношения, об окружающем
мире, ценностях, благах, деяниях и т.д., другими словами, способность явно
оправдать свое отношение к окружающему. Это же предполагает уже мудрость и
принадлежит к ее высшим формам.
+ Мудрость или миросозерцание в этом определенном, хоть и охватывающем
собой целое множество типов и ценностных степеней, смысле, не являются
простым деянием отдельной личности, которая и без того была бы абстракцией
(что не нуждается в дальнейшем обосновании); они принадлежат культурному
обществу и времени; и по отношению к их наиболее выраженным формам имеет
полный смысл говорить не только об образовании и миросозерцании какого-либо
отдельного индивидуума , но об образованности и миросозерцании времени. И
это особенно приложимо к тем формам, которые мы сейчас имеем в виду.
+ Умственное усвоение внутренне богатой, но для себя самой еще темной и
непостигнутой мудрости, живущей в душе великой философской личности,
открывает возможность логической обработки, а на более высокой культурной
ступени - применение логической методики, выработавшейся в точных науках.
Само собой понятно, что все содержание этих наук, противостоящих
индивидууму в качестве значимых требований общего духа, принадлежит на этой
ступени развития к фундаментальным основаниям полноценного образования или
миросозерцания. И когда живые, и потому наделенные громадной силой
убеждения, образовательные мотивы времени получают не только отвлеченную
формулировку, но и логическое развитие и всякую иную умственную обработку,
а полученные результаты приводятся, благодаря взаимодействию с новыми
взглядами и постижениями, к научному всеобъединению и последовательному
завершению, то первоначально непостигнутая мудрость испытывает чрезвычайное
распространение и усиление. Тогда вырастает философия миросозерцания,
которая дает в своих великих системах относительно наиболее совершенный
ответ на загадку жизни и мира и возможно наилучшим способом разрешает и
уясняет теоретические, акси-ологические и практические несогласованности
жизни, которые могут быть превзойдены опытом, мудростью и простым жизне- и
миропониманием лишь несовершенным образом. Духовная же жизнь человечества
идет все далее и далее вместе с обилием своих все новых и новых
образований, своих новых духовных битв, новых опытов, новых оценок и
стремлений; с расширением жизненного горизонта, в который вступают все
новые духовные образования, изменяется философия, поднимаясь все выше и
выше.
+ Поскольку ценность миросозерцательной философии, а стало быть и
стремления к такой философии, обуславливается прежде всего ценностью
мудрости и стремлением к ней, постольку отдельное рассмотрение цели, ею
себе полагаемой, вряд ли необходимо. При нашем употреблении понятия
мудрости она являет собой существенный момент идеала той совершенной
искусности, которая достижима при наличности той или другой формы жизни
человечества, другими словами, момент относительно совершенного конкретного
выявления идеи гуманности. Стало быть, ясно, как каждый должен стремиться
быть возможно более и всесторонне искусной личностью, умелым по всем
основным направлениям жизни, которые, в свою очередь, соответствуют
основным формам возможных точек зрения,- значит, в каждом из этих
направлений возможно больше "испытывать", быть возможно более "мудрым", а
потому и возможно более "любить мудрость". Согласно идее, всякий
стремящийся является неизбежно "философом" в самом первоначальном смысле
этого слова.
+ Как известно, из естественных размышлений о том, каков лучший путь,
ведущий к высокой цели гуманности и, стало быть, к совершенной мудрости,
выросло особое учение об искусстве, учение о добродетельном или дельном
человеке. Если оно, как это обыкновенно бывает, определяется как учение о
правильных поступках, то от этого в сущности ничего не меняется. Ибо
последовательно совершенное поведение, которое имеется здесь в виду,
сводится на совершенный практический характер, а этот последний
предполагает привычное совершенство в аксиологическом и умственном
отношении. Сознательное стремление к совершенству, в свою очередь,
предполагает стремление к всесторонней мудрости. По содержанию эта
дисциплина указывает стремящемуся на различные группы ценностей в науках,
искусствах, религии и т.п., признаваемых каждым поступающим индивидуумом за
сверхсубъективные и обязательные значимости. Одной из высших среди этих
ценностей является идея такой мудрости и само совершенство умения.
Разумеется, и это, то более популярное, то более научное, этическое учение
об искусстве принадлежит к миросозерцательной философии, которая, со своей
стороны, со всеми своими сферами, в которых она выросла в общественном
сознании своего времени и с полнейшей убедительностью выступает перед
индивидуальным сознанием как объективная значимость, должна стать в высшей
степени важной образовательной силой, фокусом ценнейших образовательных
энергий для ценнейших личностей времени.
+ ***
+ После всего того, что мы сказали в пользу миросозерцательной философии,
может показаться, будто ничто не в состоянии удержать нас от безусловного
признания ее.
+ Но нельзя ли, несмотря на все это, все же утверждать, что по отношению к
идее философии должны быть приняты во внимание другие, а с некоторых точек
зрения и более высокие ценности, именно ценности философской науки? При
этом нужно подумать вот над чем. Наше размышление отправляется от высот
научной культуры нашего времени, которое является временем строгих наук,
ставших объективно могучей силой. Для современного сознания идеи
образования или миросозерцания и науки - будучи поняты как идеи
практические - строго разграничились; и они будут разграничены отныне и во
все времена. Мы можем об этом печалиться, но мы должны признать это за
действительный факт, неизбежно определяющий собой соответственным образом
наши практические точки зрения. Исторические философии, несомненно, были
философиями миросозерцания, поскольку над их творцами господствовало
влечение к мудрости; но они были совершенно в таких же размерах философиями
научными, поскольку в них жила вместе с тем и цель строгой научности. Эти
два момента или не были вовсе разграничены, или были разграничены слабо. В
практическом стремлении они сливались воедино; и они лежали в достижимых
далях, как бы высоко над конечностью ни ощущались они стремящимися умами.
Такое положение изменилось совершенно с установлением сверхвременной
universitas точных наук. Поколения за поколениями работают с одушевлением
над громадным зданием науки и присоединяют к нему свои скромные
произведения, ясно сознавая при этом, что здание это бесконечно и никогда и
нигде не найдет своего завершения. Миросозерцание хоть и представляет собой
"идею", но является идеей цели, лежащей в конечном и долженствующей по
самому своему принципу быть постепенно осуществленной в отдельной жизни;
подобно нравственности, которая потеряла бы свой смысл, если бы была идеей
чего-либо принципиально трансфинитного. "Идея" миросозерцания, как это ясно
следует из данного нами выше анализа ее понятия, меняется вместе со
временем. Наоборот, "идея" науки сверхвременна, а это значит в данном
случае: не ограничена никаким отношением к духу времени. С этими различиями
в тесной связи находятся существенные различия в практических
целенаправлениях. Наши жизненные цели вообще двоякого рода: одни - для
времени, другие - для вечности; одни служат нашему собственному
совершенствованию и совершенствованию наших современников, другие- также и
совершенствованию наших потомков до самых отдаленных будущих поколений.
Наука есть название абсолютных и вневременных ценностей. Каждая из них,
будучи раз открыта, с этого момента принадлежит к ценностной сокровищнице
всего остального человечества. Каждый научный прогресс есть общее достояние
человечества вообще и, понятно, тотчас же определяет собой материальное + ***
+ Итак, куда бы ни направлялась философия в своих изменениях, вне всякого
сомнения остается, что она не имеет права поступаться стремлением к строгой
научности, что, наоборот, она должна противопоставить себя практическому
стремлению к миросозерцанию как теоретическая наука и с полным сознанием
отграничиться от него. Ибо тут должны быть отвергнуты и все попытки
примирения. Возможно, что защитники новой миросозерцательной философии
возразят, что следование ей вовсе не должно означать собой отказа от идеи
строгой научности. Истый миросозерцательный философ-де научен не только в
обосновании, т.е. не только принимает за устойчивый строительный материал
все данности строгих отдельных наук, но он пользуется также и научным
методом и охотно испробует всякую возможность строго научного развития
философских проблем. Только в противоположность метафизической робости и
скепсису предшествующей эпохи он пойдет смело по следам самых высоких
метафизических проблем, чтобы достичь цели миросозерцания, удовлетворяющего
гармонически, согласно требованиям времени, ум и душу.
+ Поскольку этим полагается примирительный путь с тем, чтобы стереть линию,
разделяющую миросозерцательную философию и научную философию, мы должны
предостеречь против него. Он может привести лишь к расслаблению научного
стремления и содействовать мнимо научной литературе, которой недостает
умственной честности. Здесь не может быть компромисса, как не может его
быть в любой другой науке. Нам нечего надеяться на теоретические
результаты, раз только миросозерцательное влечение становится единственно
господствующим и своими научными формами обманывает также и теоретические
натуры. Там, где за тысячелетия великие научные умы, страстно руководимые
научным стремлением, не достигли в философии хотя бы частично чистого
учения, но сотворили все великое, что ими было, правда, содеяно в
несовершенном виде, все же только под влиянием этого стремления, там
миросозерцательные философы не должны надеяться между прочим содействовать
успеху философской науки и окончательно обосновать ее. Они, полагающие цель
в конечном, они, которые хотят иметь свою систему настолько ко времени,
чтобы жить сообразно ей, они не призваны к этому. Тут нужно сделать только
одно: миросозерцательная философия должна сама отказаться вполне честно от
притязания быть наукой и, благодаря этому, перестать смущать души - что и
на самом деле противоречит ее чистым намерениям - и тормозить прогресс
научной философии.
+ Ее идеальной целью остается чистое миросозерцание, которое по самому
существу своему не есть наука. И она не должна вводить себя в заблуждение
тем фанатизмом научности, который в наше время слишком распространен и
отвергает все, что не допускает "научно точного" изложения, как
"ненаучное". Наука является одной среди других одинаково правоспособных
ценностей. Мы выяснили себе выше, что ценность миросозерцания в особенности
твердо стоит на своем собственном основании, что миросозерцание нужно
рассматривать как habitus и создание отдельной личности, науку же - как
создание коллективного труда исследующих поколений. И подобно тому, как и
миросозерцание и наука имеют свои различные источники ценности, так имеют
они и свои различные функции и свои различные способы действия и поучения.
Миросозерцательная философия учит так, как учит мудрость: личность
обращается тут к личности. Только тот должен обращаться с поучением в стиле
такой философии к широким кругам общественности, кто призван к тому своей
исключительной своеобразностью и мудростью или является служителем высоких
практических - религиозных, этических, юридических и т.п. - интересов.
Наука же безлична. Ее работник нуждается не в мудрости, а в теоретической
одаренности. Его вклад обогащает сокровищницу вечных значимостей, которая
должна служить благополучию человечества. И как мы выше видели, это имеет
исключительное значение по отношению к философской науке.
+ Только тогда, когда в сознании какого-либо времени осуществится всецелое
разграничение этих двух философий, только тогда можно будет мечтать о том,
что философия примет форму и язык истинной науки и признает за
несовершенность то, что было в ней столько раз превозносимо до небес и
служило даже предметом подражания, а именно: глубокомыслие. Глубокомыслие
есть знак хаоса, который подлинная наука стремится превратить в космос, в
простой, безусловно ясный порядок. Подлинная наука не знает глубокомыслия в
пределах своего действительного учения. Каждая часть готовой науки есть
некоторая целостная связь умственных поступков, из которых каждый
непосредственно ясен и совсем не глубокомыслен. Глубокомыслие есть дело
мудрости; отвлеченная понятность и ясность есть дело строгой теории.
Превращение чаяний глубокомыслия в ясные рациональные образования - вот в
чем заключается существенный процесс новообразования строгих наук. И точные
науки имели свой длительный период глубокомыслия; и подобно тому, как они в
период Ренессанса в борьбе поднялись от глубокомыслия к научной ясности,
так и философия - я дерзаю надеяться - поднимется до этой последней в той
борьбе, которая переживается нынче. А для этого нужна лишь подлинная
определенность цели и великая воля, сознательно направленная на цель и
пользующая все предоставленные ей научные теории. Наше время принято
называть временем упадка. Я не согласен признать правильность такого
упрека. Вряд ли можно сыскать в истории такой период, который привел бы в
движение столько рабочих сил и достиг бы таких успехов. Мы можем не всегда
одобрить цели; мы можем также печалиться, что в более спокойные и
мирноживущие эпохи вырастали такие цветы духовной жизни, каких мы не
находим теперь и о которых мы даже не в состоянии мечтать. И все же, как бы
ни отталкивало эстетическое чувство, которому так близко соответствует
наивная прелесть свободно произрастающего, то, что мы все снова и снова
утверждаем в наше время нашей волей, все же сколь бесконечно великие
ценности кроются в волевой сфере, поскольку великие воли находят лишь
истинные цели. Было бы очень несправедливо приписывать нашему времени
стремление к низшему. Кто в силах пробудить веру, кто в силах заставить
понять величие какой-либо цели и воодушевиться ею, тот без труда сыщет
силы, которые бы пошли в этом направлении. Я полагаю, что наше время по
своему призванию - великое время; оно только страдает скептицизмом,
разгромившим старые непроясненные идеалы. И п
...Закладка в соц.сетях
