Жанр: Философия
Археология знания
...жения, отражающие и символизирующие
друг друга, служащие друг для друга зеркалом, значения которых
проявляются в неопределенной игре отражений: два выражения,
не представляющие ничего кроме общей для них формы. Таким образом,
медицинские идеи естественной солидарности, функционального
сцепления, связи тканей и отказ от принципа классификации
заболеваний в пользу анализа взаимодействий в теле соответствуют
(отражая ее и отражаясь в ней) политической практике, раскрывающей
под все еще феодальной стратификацией связи с функциональным
типом, экономическую солидарность, общество, в котором
внутренние зависимости и соответствия должны были подтвердить
под формой коллектива аналог жизни. Причинный анализ зато будет
заключаться в том, чтобы выяснить, в какой степени политические
изменения, экономические процессы могли определять сознание
научных деятелей: их кругозор, направленность интересов, систему
ценностей, взгляд на вещи. Так, в эпоху, когда индустриальный капитал
начал считаться с повседневными нуждами своих рабочих, заболевание
приобрело социальное значение: поддержание здоровья,
лечение, помощь бедным больным, поиск причин и очагов заболеваний
- все это сделались коллективной заботой, которую государство
должно было частично взять на свой счет, частично принять под
наблюдение. С этого берут начало отношение к телу как орудию
4. Сопоставительные факты
труда, забота о рационализации медицины по образцу других наук,
усилия, направленные на поддержание уровня здравоохранения, забота
о терапии, о ее эффективности феноменов долгожительства.
Археология располагает свой анализ на другом уровне: феномены
выражения, отражения и символизации для нее - не более чем
явления из общего материала к отысканию формальных аналогий
или переноса смысла; а причинные связи могут быть определены
лишь на уровне контекста или по ситуации и по их воздействию на
говорящего. Во всяком случае, как первые, так и вторые могут быть
установлены, только если будут определены реальности, где они
проявляются, и законы, согласно которым эти реальности сформировались.
Поле отношений, характеризующее дискурсивную формацию,-
вот точка, отправляясь от которой могут быть замечены, локализованы
и определены символизация и воздействие. Если археология
сближает медицинский дискурс с определенным числом практик,
то делает это для того, чтобы раскрыть связи, гораздо менее
"непосредственные", нежели выражение, но гораздо более прямые,
нежели связи причинности, ретранслированные сознанием говорящих.
Она стремится показать не то, как политическая деятельность
определила содержание и форму медицинского дискурса, а как и в
каком качестве она составила часть условий его появления, интеграции
и функционирования.
Связь может быть отмечена на многих уровнях. Во-первых, на
уровне выделения и ограничения объекта медицины: мы, конечно, далеки
от того, чтобы утверждать, будто это политическая практика
начала XIX в. дала медицине новые объекты,- такие, как повреждение
тканей или анатомо-физиологическая соотнесенность,- но
она открыла новые поля отмеченных объектов медицины (эти поля
определились вследствие наличия массы населения, административно
руководимой и наблюдаемой, расслоенной с точки зрения определенных
норм жизни и здоровья, анализируемой в формах статистической
и документальной регистрации; они определились также на
основании огромных народных масс эпохи Революции и Наполеона
и тогдашней специфической формой медицинского контроля; они
определились, сверх того, на основании учреждений больничного
вспоможения, которые в конце XVIII - начале XIX вв. функционально
определялись как экономическая потребность эпохи и социально-классовых
взаимоотношений). Эту связь политической практики
с медицинским дискурсом в равной степени можно обнаружить
в статусе врача, ставшего не только привелегированным, но и практически
исключительно правомочным обладателем дискурса, в форме
отношений, установившихся между врачом и госпитализированным
больным или частной клиентурой, в предписанных или разрешенных
для этого знания разновидностях обучения и пропаганды.
Можно, наконец, уловить эту связь в функции, которой наделен медицинский
дискурс, или в роли, которой от него ж требуют, коль
III. Высказывание и архив
скоро речь идет о суде над индивидуумом, о принятии административного
решения, об установлении общественной нормы, о рассмотрении
конфликтов иного порядка (с тем, чтобы их "разрешить" или
прикрыть), о создании естественных моделей для анализа общества
и присущего ему типа поведения. Речь ведь идет не о том, чтобы про-.
демонстрировать, как политическая практика в данном обществе закрепила
или видоизменила медицинские понятия и теоретическую
структуру патологии, а о том, как медицинский дискурс как практика,
обращаясь к определенному полю объектов, будучи поручен
определенному числу утвержденных согласно закону лиц, выполняя,
наконец, определенные функции в обществе - соединяется со внешними
для себя практиками, недискурсивными по своей природе.
Если в данном виде анализа археология на время заслоняет тему
выражения и отражения, если возвращается к рассмотрению в дискурсе
видимости символической проекции событий или расположенных
вовне процессов, то не затем чтобы выявить причинную последовательность,
которую можно было бы описать по пунктам и которая
позволила бы установить связь между открытием и событием или
между концептом и социальной структурой. Однако, с другой стороны,
если она оставляет подобный причинный анализ нерешенным,
если стремится избегнуть неизбежного промежуточного присутствия
говорящего, то не для того чтобы закрепить полную независимость
и обособленность дискурса, но для того чтобы раскрыть область существования
и функционирования дискурсивной практики. Иными
словами, археологическое описание дискурсов развертывается в
масштабах всеобщей истории; оно стремится раскрыть всю область
учреждений, экономических процессов, социальных отношений, с
которыми может быть связана дискурсивная формация; оно пытается
показать, как автономность дискурса и его специфичность не
сообщают ему, тем не менее, статуса чистой абстракции. То, что оно
стремится осветить - это тот своеобразный уровень, на котором история
может породить определенные типы дискурсов, имеющие, сами
по себе, собственный тип историзма и связанные со всей совокупностью
многообразных видов историзма.
5. ИЗМЕНЕНИЯ И ТРАНСФОРМАЦИИ
Вернемся к археологическому описанию изменений. Сколь бы
глубокой и жестокой теоретической критике мы не подвергали
традиционную историю идей, она все равно будет рассматривать
в качестве одной из своих основных тем феномен временной
последовательности и очередности, и анализировать их в соответствии
со схемами эволюции, описывая, таким образом, историческое
развитие дискурса.
Однако археология истолковывает историю лишь для того, чтобы
ее запечатлеть. С одной стороны, описывая дискурсивные формации,
она пренебрегает темпоральными последовательностями, которые
могут в них проявляться. Она исследует общие правила, одинаково
верные и применимые во всех точках времени. Но не предписывает
ли она, таким образом, медленному и скрытому развитию
принудительную фигуру синхронии? Не оценивается ли она как разновидность
неподвижной мышления в этом самом по себе непостоянном
мире идей, где стираются, стремительно исчезают даже самые
стабильные фигуры и где, тем не менее, происходит столько событий,
которые противоречат какой-либо закономерности, а позднее
приобретут определенный статус,- в мире, где будущее всегда опережает
само себя, тогда как прошлое удаляется, все более и более
неуловимо?..
С другой стороны археология прибегает к хронологии исключительно
для того, чтобы зафиксировать на границах позитивностей
две принципиальные точки: момент их рождения и момент их исчезновения,-
как если бы длительность использовалась лишь для составления
этого несовершенного календаря и игнорировалась на
протяжении самого анализа; как если бы время находилось только
в незаполненном мгновении разрыва, в том парадоксальном вневременном
пробеле, в котором одна формация внезапно сменяет другую...
Рассматриваемое как синхрония позитивностей или же как
мгновенность замещений, время игнорируется, и вместе с ним исчезает
возможность исторического описания. Дискурс отстраняется
от закона становления и осуществляется в прерывной вневременности,
утрачивая свою подвижность по частям - хрупким осколкам вечIII.
Высказывание и архив
ности. Но ни несколько следующих друг за другом вечностей, ни игры
исчезающих поочередно образов не прородят движения, времени
и истории.
Поэтому нам придется приступить к более тщательному рассмотрению
проблемы.
А.
Прежде всего, рассмотрим мнимую синхронию дискурсивных
формаций. Действительно, правила не могут быть применимы к каждому
высказыванию, они не могут осуществляться в каждом из них
и всякий раз изменяться. Зато их можно обнаружить в деятельности
высказываний или групп высказываний, рассеянных во времени. Мы
показали, например, что почти целое столетие - от Турнефора до
Жюсье - различные объекты естественной истории подчинялись
одим и тем же правилам образования. Мы показали, что теория присвоения
одинакова и играет одну и ту же роль у Лансело, Кондильяка
и Дестутта де Траси. Более того, мы показали, что порядок высказываний,
основанный на археологической деривации, не воспроизводит
в точности порядок последовательностей: так, например, у
Возе можно найти высказывания, которые археологически предшествуют
высказываниям, встречающимся в грамматике Пор-Рояля.
Следовательно, в подобном анализе присутствует некоторая приостановленность
временных цепей или, если быть более точным, календаря
формулировок. Заметим, однако, что такого рода приостановленность
может быть направлена только на выявление отношений,
которые бы характеризовали темпоральность дискурсивных
формаций, а также на соединение их в последовательности, пересечение
которых не препятствует анализу.
а) Итак, археология определяет правила образования совокупности
высказываний. Тем самым она показывает, каким образом последовательность
событий - в том порядке, в котором она представляется,-
становится объектом дискурса, регистрируется, описывается,
объясняется, разрабатывается с помощью понятийного аппарата
и создает условия, в которых возможен теоретический выбор.
Археология анализирует степень и форму проницаемости дискурса:
она устанавливает принцип его артикуляции в цепи последовательных
событий, определяет операторы, посредством которых события
вписываются в высказывания. Археология не оспаривает, например,
связи между анализом накоплений и значительными колебаниями
денежного курса XVII и начала XVIII вв.; она пытается показать,
что могло бы быть рассмотрено в этих кризисах в качестве объекта
дискурса, каким образом эти кризисы могли концептуализироваться
в такого рода объект, как интересы, соперничающие друг с другом
на протяжении этих процессов, могли бы осуществлять их стратегии.
Она не настаивает на том, например, что эпидемия холеры 1832 г.
5. Изменения и трансформации
не была событием для медицины, но она показывает, каким образом
клинический дискурс ввел в обиход такой комплекс правил, что стало
возможным реорганизовать любую область медицинских объектов,
использовать всю совокупность методов регистрации и оценивания,
отвергнуть понятие "горяки" и, в итоге, окончательно разрешить
старую теоретическую проблему лихорадки. Археология не
отрицает возможности новых высказываний в соотношении с "внешними
" событиями. Ее задача - показать, при каком условии между
ними возможна корреляция, и в чем именно такая корреляция заключается
(каковы границы этих высказываний, форма, код, закон
возможности). Она не избегает той подвижности дискурса, которая
приводит такого рода высказывания в движение в ритме совершающихся
событий. Она пытается выявить уровень, на котором начинается
ее деятельность,- то, что можно было бы условно назвать
"уровнем событийного сцепления",- сцепления, специфического
для любой дискурсивной формации и располагающего различными
правилами, различными операторами, различной чувствительностью
в рамках анализа накоплений, например, и в рамках политической
экономии, в рамках старой медицины "составляющих" и в рамках
современной эпидемиологии...
Ь) Более того, правила образования,- правила формации,- установленные
археологией для позитивностей, не равнозначны: некоторые
являются более частными и вытекают из других. Подобная субординация
может показаться лишь иерархической, однако она может
привносить временной вектор. Так, в общей грамматике взаимосвязаны
теории глагольной и именной части составного сказуемого:
вторая вытекает из первой, но при этом между ними нельзя
установить порядок последовательности - иной, нежели дедуктивный
или риторический, избранный для проведения доказательства.
С другой стороны, анализ дополнения или исследование корня слова
могли появиться (или возродиться) лишь после того, как развился
анализ аттрибутивной фразы или представление об имени как аналитическом
знаке репрезентации.
Приведем другой пример: начиная с классической эпохи, принцип
непрерывности эволюции существ вводится с помощью классификации
видов в соответствии со структурными признаками. В этом
смысле они являются одновременными. Но, с другой стороны, лакуны
и погрешности могут интерпретироваться в категориях истории
природы, земли и видов только лишь в случае использования
этой классификации. Иными словами, археологическое разветвление
правил формации не представляет собой одновременную однородную
сеть: существуют связи, ответвления, деривации, нейтральные
во временном отношений, и, наряду с ними, существуют другие,
предполагающие определенное направление во времени. Таким образом,
археология не принимает модель ни чисто логической -схемы
одновременностей, ни линеарной последовательности событий, но
III. Высказывание и архив
пытается продемонстрировать пересечение, которое возникает между
непременно последовательными связями и связями, которые не
являются таковыми. Из этого, впрочем, отнюдь не следует заключать,
что система позитивностей является синхронной фигурой, которую
можно воспринимать лишь при условии вынесения за скобки
совокупности диахронических процессов. Далекая от того, чтобы
быть нейтральной по отношению к последовательности, археология
намечает временные векторы деривации.
Археология не пытается рассматривать как одновременно присутствующее
то, что дано как последовательное. Она не стремится
запечатлеть время и заместить потоком событий соотношения, обрисовывающие
неподвижную фигуру. Напротив, она ставит под сомнение
точку зрения, согласно которой последовательность - это
абсолют: первичная и неразделимая цепь, в которую выстраивается
в соответствии с законом своей конечности дискурс. В равной степени
она развенчивает предубеждение, согласно которому в дискурсе
существует только одна форма и один уровень последовательности.
Всем такого рода воззрениям археология противопоставляет типы
анализа, позволяющие выявить одновременно различные формы
последовательности, которые налагаются Друг на друга в дискурсе
(под формами здесь следует понимать не ритмы или причины, но сами
ряды и последовательности), и способ, с помощью которого связываются
Друг с другом специфизированные таким образом последовательности.
Вместо того, чтобы следовать течению исходного календаря,
в соответствии с которым устанавливалась бы хронология
последовательных и одновременных событий, хронология скоротечных
и продолжительных процессов, мгновенных и постоянных феноменов,
мы пытаемся показать, каким образом возникает сама возможность
последовательности и на каких различных уровнях могут
быть обнаружены разные последовательности.
Следовательно, для того, чтобы написать археологическую историю
дискурса, необходимо отказаться от двух моделей, которые уже
достаточно давно навязывают свое присутствие,- следует отказаться
от линеарной модели языка (и отчасти, по меньшей мере, письма),
в которой все события следуют друг за другом, не подпуская возможности
совпадения или наложения,- и от модели потока сознания,
чье присутствие всегда ускользает от самого себя в перспективу
будущего и удержания прошлого. Как бы парадоксально это не звучало,
дискурсивные формации располагают иной моделью историчности,
нежели течение сознания или линеарность языка. Дискурс,
по крайней мере, дискурс, являющийся предметом анализа археологии,-
то есть взятый на уровне позитивности,- это не сознание,
которое помещает свой проект во внешнюю форму языка, это не самый
язык и, тем более, не некий субъект, говорящий на нем, но практика,
обладающая собственными формами сцепления и собственными
же формами последовательности.
5. Изменения и трансформации
В.
Археология более охотно, нежели история идей, говорит о разрывах,
сдвигах, зазорах, совершенно новых формах позитивности и
внезапных перераспределениях.
Практика политической экономии, например, традиционно заключалась
в поиске всего того, что могло предшествовать Рикардо,
всего того, что могло очертить контуры его исследований, методы
и основные понятия,- всего того, что могло сделать открытия более
вероятными. Практика истории сравнительной грамматики заключалась
в поиске - от Боппа до Раска - предшествующих исследований
в области родства и подобия языков, в определении роли, которую
сыграл Анкетиль-Дюперрон в возникновении представлений об индоевропейском
единстве и, соответственно, области индоевропеистики,
в обнаружении первого сравнения спряжений санскрита и латыни
(сделанного в 1769 г.), в возвращении, если бы возникла необходимость,
к Харрису и Рамусу. Археология же действует в противоположном
направлении. Она пытается нарушить все те связи, которые
терпеливо и методично налаживались историками; она умножает
различия, размывает границы сообщений и пытается усложнить
переход от одного феномена к другому. При этом археология
отнюдь не стремится показать, что физиократический анализ производства
подготовил появление анализа Рикардо, равно как она не
считает уместным говорить в своих исследованиях о том, что Керду
подготовил приход Боппа.
Но чем обосновано это парадоксальное настойчивое обращение
к прерывностям^ По правде сказать, парадоксально-то оно только
лишь для последователедовательных приверженцев истории идей.
В самом деле, ведь именно история идей - неотделимая от непрерывностей,
переходных этапов, опережений и предзнаменований -
вступает в игру с парадоксом. От Добантона до Кювье, от Анкетиля
до Боппа, от Граслина, Тюрго или Форбоннэ до Рикардо - несмотря
даже на столь незначительный хронологический разрыв - невозможно
перечислить всех различий, а тем более описать их природу:
одни локализованы, а другие же - генерализованы, одни касаются
методов, а другие - концептов, некоторые относятся к области объектов,
а иные - ко всякому лингвистическому инструментарию...
Еще более поразителен пример из области медицины: за четверть века
- с 1790 до 1815 гг. - медицинский дискурс изменялся глубже
и существеннее, нежели начиная с XVII в., со Средних веков и, может
быть, со времен греческой медицины. Таким образом, появились
новые объекты (органические поражения, глубокие раны, повреждения
тканей, пути и формы интерорганической диффузии, клиническо-анатомические
знаки и соотношения и проч.), технологии обследования,
поиск очагов патологии, регистрация, новая перцептивная
сетка и практически совершенно новый описательный словарь,
III. Высказывание и архив
новый комплекс концептов и нозографических распределений (категории
столетней, а иногда и тысячелетней давности - "горячка"
или "конституция" - исчезают, тогда как болезни - ровесники мира,
наподобие туберкулеза, например, наконец изолированы и поименованы).
Те, кто утверждают, будто археология-де изобретает
различия произвольно, даже и не открывали "Философскую нозографию"
или "Трактат о мембранах". Археология просто-напросто
пытается рассмотреть все эти различия должным образом, распутать
их переплетение, определить, каким образом они расходятся друг с
другом, вовлекают друг друга, управляют или управляются друг другом,
к каким различным категориям они принадлежат.
Одним словом, речь идет об описании этих различий, без устанавления
между ними какой-либо системы различений. Если археология
и парадоксальна, то не оттого, что она умножает различия,
но лишь оттого, что она отказывается сокращать их число и пересматривать,
таким образом, устоявшуюся иерархию ценностей. Для
истории идей появление различия указывает на заблуждение или ловушку.
Вместо того, чтобы приступить к изучению различия, ловушку
пытаются разгадать со всей проницательностью историка: найти
за ней меньшее различие и ниже последнего еще более меньше - и
таким образом дойти до идеального предела, не-различия совершенной
непрерывности. Археология же в качестве объектов описания
рассматривает то, что принято считать препятствием: ее цель состоит
не в обнаружении различий, но в их анализе, определении, в чем
именно они состоят, в их различении. Но каким же образом осуществляется
подобное различение?
1. Вместо того, чтобы рассматривать дискурс, состоящий лишь из
одной последовательности однородных событий (индивидуальные
формулировки), археология различает в самой толщи дискурса несколько
уровней возможных событий: уровень собственно высказываний
в их единичном появлении; уровень возникновения объектов,
типов актов высказываний, концептов и стратегических выборов
(или трансформаций, которые воздействуют на уже существующие);
уровень деривации новых правил формации на основе уже применяющихся
правил, остающихся, тем не менее, элементом одной и той
же позитивности; наконец, уровень, на котором выполняется замещение
одной дискурсивной формации на другую (или появление и
исчезновение позитивности). Эти, по большей части, весьма редкие
события чрезвычайно важны для археологии,- во всяком случае,
только археология может их выявить. Однако они не составляют
единственный объект ее описания. Ошибкой было бы полагать, будто
они сохраняют полную власть над всеми остальными событиями
и ведут к аналогичным одновременным разрывам на различных уровнях.
Никакое происходящее в толщи дискура событие не располагается
на одной линии с подобного же рода событиями. Разумеется,
5. Изменения и трансформации
появление дискурсивной формации порой сопровождается широким
обновлением объектов, форм актов высказываний и стратегий (принцип,
тем не менее, не универсальный: общая грамматика образовалась
в XVII в. без значительных изменений в грамматической традиции),
но невозможно зафиксировать определенный концепт или
объект, который внезапно обнаруживает свое присутствие. Подобное
событие не стоит описывать, пользуясь категориями, которые
могут соответствовать возникновению формулировки или появлению
нового слова. Это событие едва ли ответит на вопросы в роде:
"Кто его автор? Кто здесь говорил? В каких обстоятельствах и в каком
контексте? Воодушевленный какими намерениями и с какой целью?"
и проч. Появление новой позитивности вовсе не обозначается
с помощью новой фразой,- неожиданной, удивительной, логически
непредсказуемой, не соблюдающей стилистических норм,- которая
бы включалась в текст и обещала начало новой главы или вторжение
фигуры нового повествователя. Это совершенно иной тип события.
2. Для того, чтобы анализировать подобного рода события, недостаточно
указать на изменения и соотнести их либо с теологической
или эстетической моделью создания (с трансцендентностью, со
всем взаимодействием ее источников и изобретений), либо с психологической
моделью акта сознания (с ее предварительной неясностью,
забеганиями вперед, благоприятными обстоятельствами, властью
реорганизации), либо с биологической моделью эволюции. Необходимо
точно определить, в чем именно состоят эти изменения,-
иначе говоря, заменить на неопределенную отсылку к изменению,
содержащую одновременно общее для любого события и абстрактный
принцип их последовательности, анализ трансформаций.
Исчезновение одной позитивности и появление другой вызывает
несколько типов трансформаций. Переходя от более частных к более
общим, можно и должно описать, как трансформировались различные
элементы системы формации (каковы были, например, изменения
уровня безработицы и требований рабочего класса, каковы
были политические решения, касающиеся цехов и университетов, каковы
были новые требования и новые возможности специальной помощи
в конце XVIII в.- ведь все эти элементы включены в систему
формации клинической медицины), как трансформировались отношения,
характерные для системы формаций (как, например, в середине
XVII в. было отмечено отношение между перцептивным полем,
лингвистическим кодом, использованием инструментов и информаций,
введенных в обиход дискурсом о живых существах, таким образом
сделав возможным появление объектов, относящихся к естественной
истории), как трансформировались отношения между различными
правилами формации (как, например, биология изменила
порядок и зависимость, которые естественная история установила
между теорией характеризования и анализом временных дериваIII.
Высказывание и архив
ций), как, наконец, трансформировались отношения между различными
позитивностями (как отношения между филологией, биологией
и экономикой трансформируют отношения между грамматикой,
естественной историей и анализом накоплений; как разлагается интердискурсивная
конфигурация, обрисованная привилегированными
отношениями трех дисциплин "тривиума"; как изменились их
частные отношения с математикой и философией; как появляется
место для другой дискурсивной формации и, в частности, для интерпозитивности,
которую позднее будут называть гуманитарными
науками). Археология пытается не столько призывать живую силу
изменения (словно бы оно было его собств
...Закладка в соц.сетях
